Львино-собачьи отношения

— Это невыносимо.  Как рычат львы? Глухо, глубоко из грудной клетки, скалясь и врезаясь зубами прямиком в жертву. Это не охота — это мгновенное нападение. Дэниэль оборачивается на звук, отрываясь от ноутбука, и не успевает даже проследить за Максом взглядом, как тот уже оказывается прямо напротив стола. Дипломат с громким стуком опускается рядом. Щёлкает замок — Макс, словно сбросив предохранитель, резко распахивает кейс и одним движением вываливает из него всё содержимое. Вместе с парой распечаток прямо перед лицом Дэниэля градом осыпается немыслимое количество вырезанных бумажных сердечек. — Стоило только распиздеться, — шипит Макс, вытряхивая рукой остатки макулатуры, — и все сбежались ко мне, чтобы порадовать любимого преподавателя. И нет, не меня. Конечно, не меня. О, это многое объясняет. Эго у Макса было хрупким с самого начала.  Всё началось с мероприятия. Макса, как профессионального правоведа и политолога, пригласили выступить спикером, а Дэниэль, проверенный в университете оратор, был мобилизован в качестве модератора. Представлять выступающих, выстраивать их контакт со студентами — обычные задачи, с которыми человеку с подвешенным языком справиться легче лёгкого. С Максом не было легко ни секунды. Его выверенная, тяжеловесная речь наверняка имела смысл и значение — по крайней мере для него самого, — но фидбэка от студентов в ответ на неё не последовало. Тогда подключились преподаватели, и стоило им задать несколько уточняющих вопросов, как Макс, уловив слабую нотку оппозиции, тут же начал яростно отстаивать свою точку зрения, будто с ним действительно пытались спорить. На деле никто спорить даже не собирался: простые наводящие вопросы были восприняты в штыки, и разговоры о «важном» довольно быстро скатились к обсуждению Ферстаппена и его профессионализма. Дэниэль в кодексах и прочих юридических тонкостях разбирается туго, если не считать закон о СМИ, поэтому всё, что лилось от спикера к аудитории и обратно, воспринималось мозгом с заметным трудом. Но обычно и с таким можно работать: прислушиваешься, цепляешься за отдельные мысли, подхватываешь формулировки и при желании начинаешь выглядеть человеком, который знает всё на свете. Да только на этот раз ни черта не помогло. Макс — «моё мнение объективно, я всегда прав» — Ферстаппен выступал так, словно пытался доказать всему университету, что достоин быть главой прайда, стоять на краю скалы и смотреть сверху на ничтожных смертных антилоп. Дэниэль, к счастью, не получил выговор за то, что не сумел вовремя закрыть ему рот. Зато получил от самого Макса, потому что бесцеремонно выловил его после выступления и устроил небольшой разнос за абсолютное отсутствие преподавательской компетенции. В нос ему не дали, зато Дэниэль был отправлен на все четыре стороны. Так Дэниэль и узнал о Максе — голландском льве, доценте кафедры международных отношений и абсолютной ханже. Всего за один день он умудрился полностью вынести Дэниэлю мозги, и, признаться честно, это не могло не заинтриговать. Поэтому Дэниэль пошёл в наступление — не зря же ему с детства достался серебряный язык. Макс больше не появлялся на университетских мероприятиях, и вылавливать его пришлось обходными путями. В конце концов Дэниэль нашёл единственный честный способ заманить хищника в свою ловушку: поймав его в коридоре — разумеется, предварительно проверив чужое расписание, — он просто предложил подвезти. Каким бы спесивцем ни был Макс, отказаться от такого предложения в шесть часов вечера, когда в бесконечных пробках можно сгнить быстрее, чем дождаться такси или автобуса, было практически невозможно. Та поездка оказалась настоящим испытанием. Дэниэль чувствовал себя участником «Форт Боярда», пытающимся собрать хотя бы немного золота, пока тигр — в их случае лев — шастает за прутьями, готовый в любой момент на него наброситься. Разговорить Макса оказалось совсем не трудно — гораздо труднее было потом его остановить. Дэниэль совершил ошибку и начал с единственной темы соприкосновения, их первой встречи.  Перекидываясь колкостями и откровениями в часовой пробке по дороге к его квартире, Дэниэль неожиданно почувствовал с Максом странную близость, сравнимую разве что с привычками садомазохистов. Проще говоря, беседа была настолько конченной, что невольно захотелось ещё. Это «ещё» довольно быстро стало регулярным. По вечерам Дэниэль встречал Макса у своего Форда, терпеливо выслушивал шутки о том, что именно он компенсирует размером своей машины, садился за руль и вёз царя во дворец, ничего не требуя взамен — и именно это, кажется, зацепило Макса сильнее всего. Во всей этой пробочной суете они даже успели стать чем-то вроде друзей, если их вообще можно так назвать, потому что мировоззрение у них слишком разное: у Дэниэля пробка ассоциируется с бутылками вина, а пробка Макса… Впрочем, судя по тому, как он сейчас вломился в кабинет, очевидно, что она просто заменяет ему шило в жопе. — И ты позволил им отдать это тебе? — Дэниэль вздыхает почти восторженно, но не из-за количества посланий ко Дню влюблённых, а из-за стойкости Макса. — Не верю. Ты должен был выкинуть это всё, как только аудитория опустеет. Сколько в тебе благородства… — Заткнись.  Он привычно двигается на стуле, освобождая место для второго — украденного из-за студентческого стола. Не желая заседать на кафедре, где Нико, сюрпая чаем, бесконечно лезет к молодому лаборанту Габи и мучает уши всех присутствующих, Дэниэль решил откисать после пар в свободной аудитории. Хотелось бы, конечно, иметь и собственный кабинет, но кто он такой, чтобы получать подобные привилегии. Для этого пришлось бы устраиваться ещё на полставки замом по воспитательной работе — он пока ещё не настолько сошёл с ума. — Так и в чём, собственно, претензия? — прямо спрашивает Дэниэль, не церемонясь. С Максом иначе не получается: любое увиливание или намёк тот непременно воспримет на свой счёт. Этот вопрос, конечно, тоже не образец дипломатии, но и без того взбешённый Макс станет лишь чуточку горячее. Нужно выбирать меньшее из зол. — В том, что я нравлюсь молодняку? Он подхватывает пальцами одну из валентинок и крутит её из стороны в сторону. Все они однотипные, почти одинаковые: кто-то хвалит его за улыбку, кто-то — за природное очарование, кто-то бесстыдно признаётся в симпатии. Дэниэль не заостряет внимания ни на одной. — В том, что твои дети узнали, что мы сотрудничаем, — резко отвечает Макс, опускаясь на стул рядом, и морщится, глядя на гору бумаги.  — Мы сотрудничаем? — уточняет Дэниэль и хмыкает, на что Макс только закатывает глаза. — Общаемся. Они думают, раз мы общаемся, значит, теперь можно обсуждать тебя со мной и использовать меня ради своей выгоды, — он хмурится и кивает на валентинки. Дэниэль прекрасно понимает, что дело вовсе не в их общении. Дело в том, что Максу хочется того же — внимания и лёгкости. Только его характер не позволяет подобраться ближе. Студентам и без того нельзя выстраивать крепкие дружеские отношения с преподавателями, а в случае Макса между ними выстроена настоящая бетонная стена. На самом деле Макса любят. Просто признаться в этом страшно — голову откусит. Дэниэль понимает это как никто другой. — В этическом кодексе есть про это отдельный пункт? — он поворачивается к Максу полубоком и облокачивается локтем о стол, подпирая щёку рукой. Издевается, как будто всего этого мало.  — Это неприемлемо, — рявкает Макс, и уши у него густо краснеют от раздражения. — Студенты не должны выстраивать с преподавателями отношения, выходящие за рамки академической среды. Любая форма личного обмена — подарки, услуги, посредничество — подрывает профессиональную дистанцию. — Макс, — перебивает Дэниэль спокойно. — Этот праздник бывает один раз в год. Никто не станет мучить тебя передачками ежедневно. — Один раз — уже показатель, — упрямо отвечает Макс. — Потом появятся другие бесполезные праздники. Я не хочу, чтобы меня воспринимали как почтальона. — Почему ты просто не отказал им? Макс на мгновение замолкает. Ведёт плечом, будто решая, стоит ли вообще в этом признаваться. — Ты посоветовал быть к ним мягче, — наконец бурчит он, упрямо не глядя на Дэниэля и ковыряя пальцами штанину. — Не могу сказать, что это хороший совет, но я попробовал. Попробовал — и мне не понравилось. Я не понимаю, как ты вообще живёшь так, Дэниэль. Все начинают пользоваться твоей добротой. Дэниэль тихо вздыхает. Выпрямляется, отвлекаясь на валентинки, и сгребает их в одну неопрятную кучу. — Всё зависит от того, как ты сам к этому относишься. Это не международные отношения, — он пожимает плечами, мол, всё очевидно. — Тут всё куда проще, чем в ваших клишированных договорах. Ты сам решаешь, будет конфликт или нет. Собранные сердечки исчезают в сумке Дэниэля — чтобы больше не мозолили глаза. Макс, кажется, смиряется и даже не возражает. Не сдаётся, разумеется — просто принимает чужое мнение. Для горделивых львов это редкость. И, если честно, Дэниэля это радует куда больше, чем море приятных слов, выведенных на вырезанных бумажках. — Ты даже ничего не прочитал, — вдруг возмущается Макс. Слова звучат неожиданно неуверенно, почти осторожно, словно он боится упрекнуть Дэниэля в том, чего сам до конца не понимает. — Почему? — А тебе бы понравилось, если бы я прочитал каждую из них при тебе? — Макс определённо не сможет нормально на это ответить, поэтому Дэниэль продолжает: — Не хочу заниматься самодовольством. Я рад, что ты пришёл. «Ты тоже важен», — хочет сказать Дэниэль, но даже его красноречия сейчас не хватает, чтобы сложить эти слова правильно. Он совсем не хочет обидеть Макса, не хочет, чтобы тот думал, будто чего-то не заслуживает или в чём-то уступает ему. О Максе надо позаботиться. В него нужно вселить уверенность. Обычно той у него в избытке — глядя на Макса сейчас, так и не скажешь. — Тебе ничего не подарили? — осторожно спрашивает Дэниэль, прекрасно понимая, что подливает масла в огонь. — Ты же знаешь, что нет, — Макс колеблется где-то между злостью и обидой, скрещивая руки на груди. Дэниэль медленно встаёт со стула; паркет тихо скрипит под его шагами, когда он идёт к двери. — Но мне не нужно самоутверждаться, как школьнику, с помощью каких-то бумажек. Ключ тихо щёлкает в замке и остаётся в скважине. — Что ты делаешь? — Сотрудничество, — начинает Дэниэль, отсылаясь к термину, которым Макс окрестил их отношения, — предполагает взаимную выгоду сторон. Как только баланс интересов нарушается и одна сторона начинает получать меньше, чем рассчитывала, возникают споры и претензии.  Он спокойно возвращается обратно, кладёт звякнувший ключ на стол и слегка наклоняется, чтобы поймать в чужих глазах растерянность. — Такие вещи лучше урегулировать сразу. На тот профессионализм, которым славится родезийский риджбек, Дэниэль, конечно, не претендует, но охоту выстраивает довольно искусно: ступив между чужих ног и рассеянно подтолкнув колени в стороны, чтобы освободить себе больше пространства, он останавливается, глядя на Макса сверху вниз. В нём нет того собачьего бесстрашия, которое позволило бы без раздумий вонзить зубы в загривок хищнику, но и цель у него совсем другая. Макс не выглядит впечатлённым. Такое положение не делает его меньше или слабее — наоборот, взгляд исподлобья становится тяжёлым, почти свинцовым. Он чувствует, что Дэниэль что-то задумал, но пока ничего не предпринимает. Львы нередко подпускают добычу ближе, прежде чем перегрызут ей горло. Такие безответственные люди, как Дэниэль, слишком уверенные в собственной удаче, обычно и калечатся, когда тянут руку к хищнику. Но упрямства ему всё равно не занимать, даже если риск грозит отгрызанной головой. — Сделаю тебе валентинку. — Дэниэль, — предупреждающе произносит Макс, заметно напрягаясь. — Что? Думаешь, ты не заслужил? Макс знает, что заслужил, и не может этого отрицать. Он не может сказать «нет» такому странному желанию потешить его самолюбие — особенно после сегодняшнего унизительного эпизода, который явно требует хоть какой-то реабилитации. Дэниэль только рад помочь. Поэтому его руки мягко ложатся Максу на плечи. Дэниэль склоняется над ним и тянется к уху; галстук свешивается вниз, щекочет чужую кожу сквозь тонкую ткань рубашки. — Позволь мне, — шепчет он, касаясь губами мочки. — Позволь мне о тебе позаботиться. Макс, наверное, и не догадывается, насколько сильно он Дэниэлю нравится. В этом чувстве нет ничего возвышенного или мистического: лёгкая деструктивность всегда притягивает — не из желания исправить человека, а из желания узнать предел возможностей, чужих и собственных. Уже первая встреча ясно дала понять: им будет о чём сцепиться. Азарт постепенно перерос в зависимость, и теперь Дэниэль, словно опытный лудоман, дразнит Макса только ради того, чтобы увидеть его реакцию. Он слышит тяжёлый вздох, чувствует, как Макс будто оттаивает, ёрзает на месте, но по-прежнему ничего не делает. Лишь хриплое «Дэниэль» вырывается у него из груди — так, словно он пытается, в последний раз, предотвратить неизбежную катастрофу. Макс позволяет. Дэниэль даже не успевает задуматься о взаимности. Разумеется, это всего лишь дружеский жест — чтобы его «партнёр по сотрудничеству» не остался в обиде. Он мягко касается губами кожи под ухом, оставляя первый влажный поцелуй там, где бьётся пульс. Пальцы лениво сминают нежно-голубую рубашку на плечах. — Мистер Ферстаппен, — с придыханием зовёт Дэниэль. Это точка невозврата. Он слегка ухмыляется, медленно скользит ладонями по его грудной клетке и мысленно перебирает возможные тексты валентинок от пубертатных студенток. Вот к чему, оказывается, он готовился всю жизнь, преподавая ораторское искусство. — Я стараюсь слушать ваши лекции, но вы слишком обаятельный отвлекающий фактор. Как вам не стыдно? Дэниэль опускается губами ниже, вдоль шеи, под едва заметное фырканье. Он знает, что Макс сейчас привычно закатывает глаза от глупости этих слов. И знает, что ему это нравится. — Я хочу изучать не только ваш предмет, но и вас. Он уже представляет, как после всего будет ныть поясница, но всё равно наклоняется ещё сильнее, опуская ладони на бёдра, обтянутые серыми брюками. — Влюбляться в преподавателя, наверное, незаконно. Но вы ведь научите меня тому, что можно, а что нельзя? Смелым широким движением он проводит языком по шее, замерев у кадыка. Ему нельзя оставлять следы — но это условие кажется почти смешным по сравнению с тем, что он делает всё это в учебной аудитории. Поэтому зубы, наплевав на осторожность, всё же мягко смыкаются на коже под тихое львиное шипение. — Дэниэль, — снова предупреждающе произносит Макс. Дэниэль послушно отрывается от его шеи и поднимает взгляд. Макс раскалённый. Щёки покрылись густой пунцовостью — он краснеет даже тогда, когда злится, а сейчас, под давлением совсем другого рода, учитывая, с каким усердием пальцы Дэниэля впиваются во внутреннюю сторону его бёдер, румянец спускается почти до самых ключиц. Дэниэль широко улыбается, явно довольный собой, и замирает в миллиметре от чужих губ. — Если бы вы были экзаменом, я бы долго и усердно готовился к вам. С вами хочется всю ночь. Абсурдность происходящего окончательно добивает его, и Дэниэль больше не может сдерживать тихий смех. — Ты мерзкий, — искренне резюмирует Макс, хмурясь и слабо подаваясь бёдрами вперёд. — Придурок. Дэниэль не может этого отрицать. Он заглядывается на трепещущие ресницы, на родинку, к которой то и дело тянется чужой язык, когда Макс нервно смачивает губы. Ему самому хочется её коснуться — соединить поцелуями каждую точку на лице Макса в одно аккуратное созвездие. Эти мысли нужно срочно озвучить, пока запал не растерялся. — Мне нравятся ваши губы, — всё ещё оставаясь в опасной близости от них, Дэниэль сглатывает. Ладони усерднее скользят по крепкой ткани, ногти цепляют брюки, словно пытаясь пробраться под них. — Знали бы вы, сколько раз мне хотелось их поцеловать, когда вы на меня злились. Да что мне ваш гнев. Что-то меняется: в воздухе между ними, в частоте дыхания, во взгляде Макса. Его руки наконец оживают и тянутся навстречу — цепляют галстук, притягивая Дэниэля ближе, так что их носы почти сталкиваются. — Что за глупости? — зрачки Макса беспокойно бегают, крылья носа едва заметно вздрагивают. Брови снова сходятся на переносице. — Какие глупости? Мне нет никакого дела до того, насколько умным я сейчас выгляжу, — ткань галстука стягивает шею, и нога Дэниэля рефлекторно, чтобы удержать равновесие, опускается между чужих бёдер. — Я знаю только одно: рядом с вами мне почему-то всё время хочется говорить. И вся моя гордость при вас куда-то девается — но, честно говоря, меня это совсем не волнует. Макс вдруг совсем теряется и подставляет щёку. Отводит взгляд, свободной рукой цепляясь за подол чужого пиджака. — Прекрати. — С чего бы? — колено Дэниэля жмётся ближе, губы мягко касаются предложенной скулы. — С чего бы мне прекращать говорить о том, как ты мне нравишься, если это правда? Разве не этому учат в вашем правоведении — быть честным, называть вещи своими именами? — Нас учат отвечать за сказанное, — резко бросает Макс. — А ещё понимать последствия собственных слов. — Что тебе непонятно в том, что мне всё равно? — Да завали уже. Макс наконец вспоминает, что львам не положено долго мариноваться в чужих тисках, и решает свою проблему самым прямым способом — губами в губы. Бедный стул жалобно скрипит под навалившимся весом. Рука Макса, до того цеплявшаяся за рубашку, вдруг поднимается к волосам и хватает за шкирку — хотя по законам риджбеков всё должно быть наоборот. Дэниэль издаёт короткий удивлённый вдох и вжимается в поцелуй со всей накопленной жадностью. Целовать Макса оказывается куда приятнее, чем терзать его уши издевательствами. Жар прокатывается вдоль позвоночника, ладони машинально скользят к рубашке, пытаются вытащить её края из-под пояса брюк. Дэниэль позволяет себе эту вольность — лишь бы коснуться голого живота Макса и получить в ответ прерывистый, совсем не скрытый вздох. — Я хочу тебя сожрать, — признаётся Дэниэль между поцелуями. Зубы стукаются, губы припухают от нещадных покусываний. Макс дёргается ему навстречу. — Такой чувствительный, надо же. — Ты когда-нибудь закроешь рот? — недовольно отзывается Макс и жмётся к его губам с ещё большим усердием. Целоваться и одновременно улыбаться — до ужаса неудобно. Дэниэль сдаётся, когда Макс уверенно проталкивает к нему язык, и отвлекается на медленное, тщательное смачивание губ. Лев то и дело норовит раскрыть пасть шире — а псу только в радость соваться между клыков. Долгожданная близость дурманит. Все те моменты, когда ему хотелось просто положить ладонь на бедро Макса, пока тот сидел рядом на пассажирском сиденье, теперь будто возвращаются с лихвой. Дэниэль чувствует коленом чужое возбуждение, и это осознание резко бьёт в затылок; он глухо мычит, цепляя пальцами ремень на брюках Макса. — Предлагаю новые условия нашего сотрудничества, — пытаясь пробиться сквозь тяжёлое дыхание, хрипло произносит Дэниэль, отрываясь на безопасное расстояние. — Я займу свой рот чем-то поважнее, но только если мы уйдём отсюда. Макс, который сейчас больше напоминает сваренного рака, чем льва, утыкается лбом в его плечо. Дэниэль чувствует, как его пальцы перебирают кудрявые локоны на затылке, и едва не скулит от удовольствия — как будто бездомному псу наконец досталась ласка. — Резонно. Котируется, — выдыхает Макс. Какое облегчение. Дэниэль отстраняется окончательно, поправляя собственные брюки и приглаживая взмокшие волосы. Дрожащими руками он закидывает оставшиеся распечатки в дипломат, всучивает его Максу и, подхватив собственную сумку, тянет его за предплечье к выходу. До квартиры Макса — часовая пробка. Повезло. Языку Дэниэля будет чем заняться.