Цена вдоха

      Юрён поморщилась, отставив полупустую кружку на подоконник. Горький кофе был единственным, что могло заставить её сознание приободриться, хотя она терпеть не могла этот вкус. Взгляд снова скользнул к окну. За стеклом, расписанным морозными узорами, застыло тёмное небо: сегодня Сеул накрыло ледяным дождём.       Утро не задалось. Разговор с Джахён выдался изматывающим — та категорически не хотела закрывать больничный, настаивая на ещё одной неделе отдыха, но Юрён была непреклонна. Трёх недель в четырёх стенах оказалось более чем достаточно, чтобы начать лезть на стены.       Все остальные были при деле, разбросаны по своим работам и их задачам. Чонгук, Рирён, Моин, Юнги — каждый из них был деталью работающего механизма, в то время как Юрён чувствовала себя лишним забытым винтиком этой системы. В этой вынужденной изоляции скука поглощала её с неимоверной силой.       Единственным человеком, делившим с ней это заточение, была Чон Джахён. У неё скопились дела в Сеуле, и она часто оставалась дома, честно пытаясь развлечь Юрён. Джахён, как настоящая сестра, то и дело принималась травить стыдливые и забавные байки о детстве Чонгука, при этом подкрепляя каждую, фотографиями из найденного где-то фотоальбома. В остальное время Джахён увлечённо обсуждала свои хобби: от классической литературы до пополнения коллекции игрушечных фигурок, иногда перемежая это жёсткими историями из своей практики военного врача.       Слушать это было любопытно, но всё же… Юрён не хотела быть зрителем чужой жизни, она хотела вернуться в свою.       Затем была проведавшая её Рирён. С какой-то странной настойчивостью она принялась убеждать Юрён позвонить матери — мол, подобные трагедии должны сплачивать семью. Юрён лишь молча стиснула зубы. При всём уважении к родительнице, она не собиралась делать первый шаг после их крупной ссоры полгода назад. Тема конфликта не менялась последние десять лет: выбор профессии, которую мать считала либо проклятием, либо глупостью.       Но финальной каплей стала встреча в столовой с коллегами. Они всё слишком старались быть любезными. Эта их подчёркнутая осторожность, боязнь задеть тему завалов и «того случая» читались в их глазах так явно, что Юрён стало физически тошно. В конце концов, она просто ушла, решив спрятаться в архиве в одиночестве.       Кто бы мог подумать, что наступит день, когда она добровольно выберет общество старых папок и пыльных стеллажей, лишь бы не видеть на лицах коллег этот липкий налёт сочувствия.       Чонгук с самого утра уехал на техническую проверку снаряжения, и вместе с ним из коридоров исчез сам воздух. Юрён остро, почти физически ощущала этот вакуум. За последние три недели их жизни сплелись так тесно, что редкие часы разлуки казались искусственной паузой.       Когда две недели назад Чонгук осторожно сообщил, что её квартира восстановлена, Юрён даже не пришлось ничего отвечать, а Чонгуку говорить. Её дом теперь был здесь: в его квартире, где на полке в прихожей послушно стояла рядом их обувь, а в ванной соседствовали зубные щётки. Прошлую жизнь решено было оставить строчкой в договоре аренды, сохранив нынешнюю идиллию неприкосновенной.       Им не нужны были громкие жесты: всё рождалось в мелочах. В том, как Чонгук посреди ночи подрывался из-за срочного вызова на подмогу, и Юрён поднималась следом. Несмотря на его тихие протесты, она провожала его до самой машины прямо в пижаме, чтобы коротким, но крепким поцелуем передать ему частицу своей поддержки. В паре кружек остывающего чая на кухне под неторопливый пересказ прошедшего дня. В ленивых киновечерах, когда сюжет фильма на экране становился лишь фоном, а случайное касание рук перерастало в ту самую страсть, от которой перехватывало дыхание.       Даже случайное спасение промокшего, дрожащего щенка из сточной канавы по дороге в супермаркет стало для них чем-то судьбоносным. Теперь этот неугомонный комок шерсти по кличке Ёль — полноправный член их маленького, закрытого от мира союза — был живым напоминанием о том, что они теперь «мы».       — Ну надо же, — послышался весёлый голос Хосока. — Я уж подумал, что тут действительно завелось привидение. А это всего лишь ты — их лучшая косплейщица, — хмыкнул тот.       Юрён закатила глаза, не обернувшись. Где-то позади раздался грохот — Хосок явно что-то зацепил и сбросил на пол, но его это ни капли не заботило. Он подошёл ближе, вклиниваясь в её личное пространство с той бесцеремонностью, которая, как он был уверен, была позволительна ему.       — Ты, как всегда, невовремя, — ровно сказала Юрён.       — В этом мой дар, — Хосок картинно развёл руками, едва не сбив ещё одну стопку папок. — Кто-то должен вытаскивать тебя из этой пыльной преисподней, раз уж твой Чонгук сейчас занят спасением мира, или что он там обычно делает с таким лицом, будто у него на плечах весь Сеул.       Он зафыркал, заставляя Юрён невольно улыбнуться. Она тут же поспешно поджала губы — это была непозволительная реакция на слова этого мужчины. Стоит хоть раз показать, что его общество приятно хотя бы на сотую долю процента, и от него не отделаешься вовсе.       — Сегодня я здесь не страдаю, чтобы меня спасать. Да и из тебя спасатель, — она оглядела его с головы до ног показательно преувеличенным сомнительным взглядом, — откровенно говоря, херовый.       — Вот уж спасибо, — Хосок прищурился, но в его глазах всё равно плясали смешинки. — А если серьёзно, то уже скоро обед и тебя обыскались.       — Прошла только половина дня, а я уже устала от их попыток меня не задеть, — Юрён вздохнула, чувствуя, как пульсирующая боль в висках усиливается. Она прижала пальцы к голове, пытаясь унять этот гул.       — Ты в самоубийцы так-то заделалась, чего ждала? — усмехнулся тот, складывая руки на груди.       — Того, чтобы всё это не превращалось в цирк чистой воды, — огрызнулась Юрён. Вновь хватаясь за кружку с недопитым кофе, залпом выпивая всё до дна, громко его сглатывая. — Это ведь ты у нас главный клоун, не хочу отбирать у тебя такое почётное лидерское место в команде, — хмыкнула она, но голос слегка дрогнул от накатившего раздражения.       Внутри бурлил гнев — горячий, колючий, почти забытый за недели больничного оцепенения. Юрён казалось, что она физически задыхалась от этой всеобщей «заботы». То, как сегодня все бегали вокруг на цыпочках, выводило из себя. Даже Ингён — человек, которому плевать обычно на всё и всех с высокой колокольни — перехватил её в коридоре, заглядывая в глаза с этим невыносимым вопросом о самочувствии.       В такие моменты она чувствовала себя маленьким несмышлёным ребёнком, который, вопреки всем предупреждениям, тянет руку к свистящему, исходящему паром чайнику, из-за чего его отчитывают и крайне внимательно наблюдают после за каждым даже микродвижением.       — Уйми свой гнев. Ты сейчас вспыхнешь, а вместе с тобой и вся эта злосчастная сухая бумага, — произнёс Хосок с широкой, любезной, но преувеличенной улыбкой. Его голос звучал лилейно, почти приторно, заставляя Юрён недовольно цокнуть и ещё сильнее сжать край подоконника руками. — Я серьёзно — стекло сейчас от твоего взгляда начнёт плавиться, — хмыкнул он.       — Хосок, чёрт возьми… — Юрён резко развернулась, готовая выплеснуть на него всё накопленное за утро раздражение, но слова застряли в горле. Она наткнулась на его взгляд — непривычно прямой, лишённый привычного паясничества и шутовства.       — Они не тебя жалеют, Юрён. Ты слишком много на себя берёшь, — он привычно картинно развёл руками, а после усмехнулся, но на этот раз без прежней весёлости. — Они себя успокаивают. Им до смерти хочется поговорить об этом, обмусолить подробности, но они знают тебя. Твои ответы их не устроят, они не принесут им того самого облегчения, которого они ждут, — Хосок сделал паузу, рассматривая её так, словно видел насквозь все её возведённые баррикады. — Они ведь все хрупкие, как осиновые листочки, Юрён. А ты сильнее их, — спокойно сказал тот — и слышать подобное с его стороны было непривычно. — И именно это по-настоящему страшит их всех. Твоя сила напоминает им о том, насколько они сами уязвимы. Никто ведь не любит признавать свои слабости, верно? — и дёрнул бровью в намёке на неё саму.       Юрён замерла, так и не выпустив колкость, которая горчила на языке. Слова Хосока попали в цель с пугающей точностью, выбив почву из-под ног. Гнев, минуту назад казавшийся праведным пожаром, собравшимся поглотить всё на своём пути, вдруг осел тяжёлым пеплом у её ног. Значит, она для них — не жертва, которую нужно баюкать и лелеять, а стихия, которую они пытаются усмирить своими вежливыми улыбками и вопросами о здоровье. От этой мысли стало одновременно и легче, и бесконечно холоднее.       — Я себя такой сильной не считаю, — выдохнула Юрён с горькой усмешкой.       Разговор с Хосоком оставлял странное, почти неестественное послевкусие. Он был, пожалуй, единственным, кто не пытался обернуть слова в вату, боясь задеть Юрён или спровоцировать очередной приступ пульсирующей боли в висках. Но даже эта прямота не могла заполнить пустоту, образовавшуюся в здании с самого утра.       — Самоубийцы, вообще-то, знаешь, редко считают себя сильными, — усмехнулся тот, и в этой усмешке проскользнуло нечто подозрительно похожее на понимание. — В этом-то вся ирония. Сильные всегда считают себя слабыми, пока по-настоящему слабые, глядя на них, думают, что уже сто раз успели бы сломаться. И только идиоты думают, что они всесильные, — Хосок замолчал на секунду, придавая своим словам вес. В пыльном воздухе архива они прозвучали слишком оглушительно. — Хотя, знаешь, я всё же погорячился. Обдумав всё тщательней, я бы всё-таки отнёс тебя к категории тех самых идиотов, — ухмыльнулся он. Прокрутившись на пятках, он двинулся к выходу, затылком чувствуя на себе прожигающий взгляд девушки. — А к какой категории относишь себя ты — решай сама, — бросил он напоследок и скрылся за дверью, в этот раз, слава богу, её не захлопнув.       Где-то там, за ледяным дождём Сеула, Чонгук выполнял своё задание. А ей теперь предстояло выполнить своё — просто выйти из этой комнаты и позволить другим быть рядом с ней так, как они могут это сделать. Через десять минут Юрён уже была в кабинете. Взгляд привычно и быстро просканировал пространство: Моин на месте не было, а Бина сидела за её столом, сосредоточенно стуча по клавишам.       — Чем занимаешься? — спокойно поинтересовалась Юрён. Она подошла ближе, стягивая с шеи шарф и отбрасывая его на ближайший стул бесформенным, ненужным комком. После промёрзшего архива здесь, в кабинете, было слишком душно.       — О, Юрён… — Бина неловко замялась. Ей всё ещё было трудно обращаться к ней просто по имени, хотя Юрён сама на этом настояла — официальна приставка «госпожа» начинала её раздражать. — Я по просьбе Моин заполняю протоколы… недельной давности, — Бина прикусила губу и быстро забегала глазами по монитору, словно пытаясь спрятаться за строчками текста.       — О боги, Бина, хоть ты не делай такое лицо при упоминании того вызова. Тошно уже, — Юрён едва заметно закатила глаза и направилась к шкафам, слыша в ответ тихо прошелестевшее «простите».       Ей нужно было найти свои старые объяснительные: перехватившая её по дороге секретарь Кан с тем её вечным пренебрежительным, высокомерным выражением лица попросила, а если точнее, велела, подготовить подробный отчёт по «произошедшему случаю». Бумажная работа была последним, чем Юрён хотела заниматься, но это было лучше, чем сидеть дома.       Прошло не больше пяти минут, и лист формата А4 был полностью исписан. Юрён «налила туда достаточно воды», чтобы отчёт выглядел официально, и, оставив внизу размашистую подпись, направилась к выходу. Внезапно включившаяся сирена — пронзительный, изученный до каждой ноты красный код, — заставила её замереть прямо на лестничном пролёте. Сердце пропустило удар, а затем забилось в рваном, быстром темпе. Юрён поджала губы, выдохнула, выплёскивая остатки минутной слабости, и рванула обратно в кабинет.       Бина в панике металась у стола, вцепившись в трубку горячей линии руками до побеления костяшек. Её взгляд лихорадочно блестел, а губы закусывались едва ли не до крови от нервозности.       — Мост Хан. Молодая девушка… собирается спрыгнуть! — выпалила Бина, едва завидев Юрён.       — Собирайся. У тебя пара минут, — отрезала Юрён. Она схватила телефон со стола, и отвернувшись, начала набирать номер Чонгука, стукая носком ботинка по полу, считая секунды.       — Да, Юрён, — отозвался он ровно через два гудка. На фоне слышался какой-то тяжёлый индустриальный гул, его голос звучал глухо, будто пробивался сквозь помехи. Юрён прибавила громкость и прикрыла динамик ладонью.       — Чонгук, «куб жизни» у тебя с собой? — спросила Юрён. Её голос против воли дрогнул — не от страха, а от осознания того, что сейчас стоит на кону.       — Да, все три комплекта. Что случилось? — голос Чонгука мгновенно стал жёстким, собранным. Он почувствовал беду кожей даже через километры телефонной сети.       — Попытка самоубийства на реке Хан, — голос Юрён стал неестественно ровным, почти механическим. Это была её профессиональная броня.       — Блять, — глухо выругался Чонгук. В этой короткой ругани было всё: понимание, что внизу под мостом сейчас не вода, а беспощадный, твёрдый как бетон, лёд, и осознание, что без пневматической подушки шансов у человека нет. — Я буду, — коротко бросил он через короткое мгновенье, и Юрён услышала визг шин на том конце. — Выиграйте для меня двадцать минут.       — Хорошо, — кивнула Юрён, отключаясь и прикрывая глаза на секунду, собираясь с мыслями.       Чонгуку предстояло пробиться через обеденные пробки и ледяной дождь, покрывающий дорогу Сеула на своей обычной машине, без спецсигналов. А Юрён предстоял самый сложный вопрос в её жизни: как удержать человека на краю до его приезда?       — Юрён, все готовы! — выкрикнула Бина, появившись в кабинете.       Юрён сорвала куртку с вешалки и на ходу, попадая в рукава, бросилась к выходу. Коллеги уже ждали в разогретой машине, вцепившись в сумки с оборудованием. Стоило Юрён и Бине запрыгнуть внутрь, как салон наполнил резкий, бьющий по нервам писк мигалки. Машина сорвалась с места, вылетая на обледеневшую дорогу.       — Чонгук успеет добраться? — Джисон напряжённо разминал онемевшие от холода и тревоги пальцы. — Это ж надо было Ингёну именно сегодня отправить его на проверку спецтехники! Весь отдел без оборудования в такой день! — взвыл он, вжимаясь в сиденье.       — Ури, сегодня всё дело на тебе, — Богом бросил на сосредоточенную девушку взгляд, полный отчаянной надежды. Ури лишь крепче сжала планшет. Она старалась выглядеть уверенно, но костяшки её пальцев побелели.       — Вы же помните правила безопасности? Никому из вас нельзя приближаться к ней вплотную. Это может спровоцировать её на необдуманные действия, — проговорила Ури. Она сделала паузу и бросила осторожный, почти извиняющийся взгляд на Юрён. Та, заметив эту немую попытку намёка, выразительно закатила глаза.       — Ладно! — она раздражённо хлопнула ладонями по коленям, и все в салоне вздрогнули от неожиданности. — Давайте поговорим об этом прямо, раз уж вы так сильно беспокоитесь, что я решу вдруг сигануть вниз быстрее той девушки, — голос Юрён прозвучал как щелчок предохранителя: холодно, сухо и предельно четко. В машине мгновенно установилась мёртвая тишина. — Лёд внизу — это не вода, он твёрдый, как бетон. Если Чонгук не успеет и развернуть куб не удастся, она умрёт. Без вариантов. А что здесь делаете вы все? Едете спасать, верно? — она обвела коллег взглядом, в котором не было и следа той усталости, что они видели утром. — Но что-то я не вижу энтузиазма. И поэтому, если мне придётся удерживать её над пропастью, пока мы ждём Чонгука, я буду это делать, — её тон давил так, что все молча поджали губы, не в силах возразить. — Потому что это — наша работа, а не сеанс коллективной психотерапии.       — Но не ценой же собственной жизни! — в разговор вмешалась Моин, до этого сидевшая, вжавшись в угол сиденья и демонстративно глядя в окно. Моин резко повернулась, и в тусклом, рваном свете мигалок её глаза казались тёмными провалами. — Ты ведёшь себя так, будто ты здесь единственная, кому не наплевать! — громко крикнула та.       Всё утро с того самого момента, как Юрён переступила порог кабинета, Моин вела себя так, будто на её месте была пустота. Юрён несколько раз пыталась заговорить, выйти на контакт, вернуть их привычный рабочий ритм, но Моин либо молчала, либо сухо отвечала короткими фразами, даже не поднимая глаз от документов. Она ясно давала понять: она всё ещё злится и не собирается так просто прощать ей её безрассудство. Но сейчас, под визг сирен, плотину наконец прорвало.       — А ценой чьей жизни мне её спасать, Моин? Твоей? — Юрён посмотрела на неё в упор, и в этом взгляде была ледяная пустота. — Если вы все так боитесь за меня, что готовы позволить той девчонке умереть на льду, то грош вам цена как спасателям, — выплюнула она, ничуть не задумываясь о своей резкости.       — Ты сейчас стыдишь нас за то, что мы переживаем за тебя? — прошипев, Моин прищурилась. Юрён подалась вперёд, и её голос стал почти шёпотом, от которого по спинам коллег пробежал мороз:       — Я благодарна вам за это, но и вы должны понять: я не просила вашего сочувствия ни тогда, не прошу и сейчас. Моя жизнь — это моя ответственность. Ваша задача — выполнять свою работу. Мне нужны профессионалы, а не няньки. Если я упаду, — тихо, но отчётливо произнесла она, — это будет моим профессиональным риском. Если вы меня сейчас остановите — это будет вашим профессиональным позором, — она бросила взгляд в окно, замечая, что они подъезжали к южной стороне моста, и одним движением затянула замок на куртке. — И я не собираюсь умирать. Хватит меня хоронить, — сказала она напоследок, выходя из машины, стоило только ей затормозить.       Юрён не лгала — это была её работа, но за это время в её голове всё равно что-то перестроилось. Спасение другого для неё всё так же оставалось единственным способом не сойти с ума, но теперь она впервые позволила себе «профессиональный эгоизм». Она хотела выйти из этой схватки победителем не только ради той самой выбранной стези жизни, но и ради самой себя.       В её мире появилась новая ценность — собственное «завтра», в котором не было места для жертвенных поступков. Она шла к парапету с чётким осознанием: сегодня она спасёт две жизни. Одну — ту, что за перилами, и вторую — собственную.       Звук захлопнутой двери машины за её коллегами, вышедшими следом за Юрён, утонул в завывании ветра. Ледяной дождь мгновенно пропитал одежду, превращая воротник куртки в жёсткий панцирь. Мост Хан встретил их хаосом: синие всполохи мигалок рикошетили от мокрого блестящего, словно стекло асфальта, а гул машин перекрывался тревожными командами полицейских, пытающихся оттеснить подальше мимо проходящих и остановившихся теперь поглядеть на «представление» зевак.       Юрён вслед за спешащей Ури прорвалась сквозь полицейский кордон. Это вышло с трудом из-за вереницы всеобщей паники, которую подстёгивали прибывшие сюда журналисты. Она на минуту замерла, сканируя пространство и количество свидетелей, наверняка давящих на девушку на мосту.       Юрён раздражённо облизала губы, собираясь двинуться ещё ближе, но цепкий взгляд тут же зацепился за знакомую фигуру в этой толпе, заставляя её оступиться и замереть, пропуская вдох. Прямо перед ней, в кольце случайных прохожих и офицеров, стояла её мать.       Женщина была бледнее смерти, а её руки в кожаных перчатках дрожали, прижатые к груди в страхе за девушку. Не иначе как чудом их взгляды встретились всего на мгновение. Мать, мгновенно узнавшая её, дёрнулась, собираясь сделать шаг навстречу, а её губы дрогнули от желания что-то сказать, но Юрён отвернулась прежде, чем та успела совершить хоть что-то. Она притворилась, что не заметила, не узнала.       У Юрён не было времени на эту встречу. Не было времени на очередную войну за право быть собой, на оправдания или споры о «правильном» выборе профессии. Тратить сейчас ресурсы на мать означало украсть их у девушки на мосту. Юрён мгновенно переключаясь в рабочий режим, где не было места ни обидам, ни дочернему долгу. Двинувшись вперёд, она лишь затылком ощущала парализующий ужас матери, смотрящей ей вслед.       — Чонгук на связи, — Бина, застывшая в паре метров, протянула Юрён гарнитуру. Та кивнула и резким движением надела наушник.       Её взгляд был прикован к Ури. Та медленно приближалась к девушке, что стояла с внешней стороны моста и держалась за обледенелый парапет покрасневшими от холода руками. На вид ей было не больше двадцати. На каждый шаг Ури и попытку спокойно поговорить, она дёргалась в истерике, срываясь на крик: «Не подходи! Назад!»       — Ты где? — негромко спросила Юрён в микрофон, полностью игнорируя хаос за спиной.       — Уже на подъезде к набережной, — сразу же отозвался Чонгук. Голос в наушнике пробивался сквозь визг шин и шум дождя. — Как обстановка?       — Скверно. Ничего не хочет слушать. Ури теряет контакт, она её только пугает, — Юрён прикрыла глаза, на секунду с силой надавив пальцами на веки от досады.       — Чёрт, — выдохнул Чонгук. — Если она сорвётся сейчас, я не успею развернуть подушку. Мне нужны эти минуты, Юрён, — он говорил твёрдо, но в его тоне слышалась отчаянная надежда на то, что она сможет как-то выкрутиться, вырвать у смерти эти несчастные секунды и повернуть ситуацию в их сторону.       — У тебя они будут, — Юрён резко вскинула голову. Её взгляд стал сухим и сосредоточенным.       Она сделала пару шагов вперёд, отодвигая Ури рукой — властно и непоколебимо. Сейчас в её мире существовали только три переменные: девушка, лёд под мостом и голос Чонгука. Остальное — включая мать, застывшую в оцепенении за кордоном, и толпу, затаившую дыхание — было лишь фоновым шумом, который она успешно заглушила внутри себя.       — Что ты делаешь? — встревоженно выдохнула Ури.       — Хочу поговорить с ней, — спокойно, почти буднично ответила Юрён.       — Ты с ума сошла? — прошипела Ури, пытаясь схватить её за локоть. — Это огромный риск! — острый, ледяной взгляд Юрён мгновенно заставил Ури застыть на месте. В этом взгляде было столько непреклонности, что Ури, тихо ругнувшись под нос, невольно разжала пальцы, отпуская её.       Юрён подошла ближе, останавливаясь в паре шагов от края. Девушка на парапете замерла. Одной рукой она всё ещё судорожно сжимала холодный металл, а другой — размазывала слёзы по лицу, ставшему ярко-красным от мороза. Её губы уже заметно посинели, а плечи сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь.       — Не подходите… — Юрён не услышала, а скорее прочитала это по губам. Девушка вздрогнула всем телом, её плечи судорожно дёрнулись. С подбородка стекали капли ледяного дождя, а расширенные зрачки делали её глаза огромными на мертвенно-бледном, почти прозрачном лице.       — Я и не подхожу, видишь? — Юрён застыла на месте, медленно поднимая руки ладонями вперёд, показывая полную «безоружность». — Здесь довольно скользко, верно? — Юрён на секунду опустила взгляд под ноги, замечая опасно поблескивающую корку льда на узком выступе. — Если я сделаю еще шаг, мы обе можем оказаться внизу раньше, чем успеем представиться. А я бы хотела сначала узнать, как тебя зовут.       За спиной Юрён, в толпе, воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Мать, зажатая между полицейским оцеплением и случайными людьми, не сводила глаз со спины своей дочери. Она видела, как Юрён стояла почти на самом краю — тонкая, беззащитная перед пронизывающим ветром, но пугающе уверенная. Мать впервые слышала её «рабочий» голос — тот самый, который она годами называла глупостью и проклятием. Голос, который сейчас был единственной нитью, удерживающей эту незнакомую девочку над пропастью.       — Минджу, — шмыгнула носом та, и по её щеке, смешиваясь с дождем, скатилась свежая слеза.       — А меня зовут Юрён, — ответила она, едва заметно скользя подошвами вперёд, сокращая дистанцию.       — Зачем вы сюда пришли? Вам так же плевать на меня, как и всем остальным, — процедила сквозь зубы девушка, и в её голосе послышалась горькая, старая обида. — Никто не понимает, каково это.       — Знаешь, ты мне, вероятно, не поверишь, но я хочу понять, ведь совсем недавно была в похожей ситуации, — беспечно, почти буднично призналась Юрён.       Минджу замерла, поражённая этой неожиданной искренностью. И пока она пыталась осознать услышанное, Юрён, прищурившись, сделала тот самый шаг вперёд. Минджу не успела даже как-то среагировать, как Юрён одним отточенным движением перемахнула через перила, оказываясь на внешнем карнизе.       Здесь, над пропастью, казалось, было ещё холоднее. Ветер был такой силы, что Юрён пришлось прищуриться и прикрыть лицо плечом. В этот момент резинка не выдержала, соскользнула, и её волосы тут же разметало в разные стороны, хлёстко ударяя по щекам. Но она только улыбнулась — шальной, пугающей и одновременно успокаивающей улыбкой человека, которому больше нечего бояться.       Теперь их разделяло расстояние меньше метра. Две фигуры на узкой полоске бетона над ледяным Ханом. Ури на мосту задохнулась от ужаса, Моин закрыла рот рукой, а мать Юрён, кажется, просто перестала дышать.       — Что вы…       — Теперь мы в одной лодке, Минджу, — тихо произнесла Юрён, чувствуя, как ледяной ветер толкал её в спину, проверяя на прочность. — Если ты решишь прыгнуть, мне придётся прыгнуть за тобой. А я сегодня, если честно, планировала поужинать со своим парнем. Поможешь мне не испортить свидание? — Минджу смотрела на неё во все глаза. Гнев в её взгляде сменился растерянностью.       — Вы же спасатель… Как вы можете говорить мне такие вещи? — недоумённо спросила та, глядя на неё не мигая. Её мир, до этого состоявший только из боли, вдруг пошатнулся от этой странной честности.       «Юрён, дай мне ещё тридцать секунд», — голос Чонгука в гарнитуре ворвался сквозь шум ветра. Юрён, не меняя выражения лица, незаметно для Минджу скользнула взглядом вниз. Там, у самой кромки льда, крошечные силуэты Чонгука, Джисона и Богома работали на пределе человеческих возможностей, борясь с замерзающими клапанами и скользкой поверхностью крепкого льда.       — Прежде всего я человек. И я хочу быть честной с тобой, Минджу, — Юрён едва заметно хмыкнула. — Вон там, смотри, — она указала кивком на толпу за кордоном, — стоит моя мама, — Минджу нахмурилась, инстинктивно присматриваясь. — Не могу представить, что она сейчас чувствует, — выдохнула Юрён, облизывая пересохшие, солёные от дождя губы. — Она ведь всегда была против моей профессии. А я сейчас только подтверждаю её слова об опасности, риске и возможной смерти. Но, знаешь… когда я здесь, она смотрит на меня без той вечной злости. Вероятно, если я сейчас покачнусь, она в ту же секунду простит мне все слова, сказанные в сердцах во время наших отчаянных споров. Но стоит ли это подобного риска?       — Вы… вы сумасшедшая, — прошептала Минджу, и её побелевшие пальцы на обледенелом тросе мелко дрогнули.       — Есть немного, — Юрён осторожно протянула руку ладонью в сторону, сокращая последние сантиметры. — Именно поэтому у меня куча интересных историй в запасе. Пойдём, расскажешь мне свою в машине? Там хотя бы не так дует.       В этот момент снизу, из-под пролёта моста, донёсся резкий, нарастающий гул — это Чонгук запустил баллоны. Огромный оранжевый куб начал стремительно раздуваться прямо над белым панцирем реки. Резкий звук, похожий на выстрел, заставил Минджу вздрогнуть. Её подошва соскользнула с обледенелого бетона, и она, не удержавшись обмороженными пальцами за металл, начала заваливаться назад, в пустоту.       — Минджу! — выкрикнула Юрён, отпуская руку, потянувшись вперёд.       Она не просто схватила её. Она вцепилась в запястье девушки в тот момент, когда гравитация уже начала тянуть их обеих вниз. На долю секунды они замерли в страшном равновесии, а затем её нога соскользнула. Чтобы не сломать себе руку резким рывком и ударом о мост, ей пришлось… отпустить перила.       Толпа в один голос вскрикнула от ужаса, и крик матери Юрён был самым громким. Она увидела, как её дочь, вместо того чтобы вжаться в перила и спастись, сама отпускает опору и бросается следом за падающей девушкой.       Секунда невесомости показалась вечностью, растянувшейся в бесконечность под свист ветра в ушах. Юрён не закрывала глаза. В этом падении не было ни грамма суицидального восторга или желания принести себя в жертву — только холодный, выверенный до миллиметра расчёт. Она знала, что за её спиной стоит лучший техник в Сеуле. Она слышала гул баллонов и знала, что оранжевое полотно уже натянуто, как спасательная сеть. Она только прижала Минджу к своему телу, прикрывая голову руками.       Оранжевая поверхность куба резко прогнулась, принимая их вес. Воздух с оглушительным свистом вырвался из клапанов, гася инерцию падения. На несколько секунд наступила оглушительная тишина, нарушаемая только воем сирен где-то наверху, на мосту. Юрён лежала на упругой, подрагивающей поверхности, чувствуя, как бешено колотится сердце девушки. Жива.       Сквозь тучи на небе едва пробился лучик солнца, ослепляя её на долю секунды.       — Юрён! — голос Чонгука сорвался, когда он подлетел к ним, хватая её за плечи и лихорадочно проверяя на наличие травм. — Ты меня с ума сведёшь когда-нибудь, — выдохнул он облегчённо, заметив, как её губы растягиваются в слабой, почти виноватой улыбке.       Но их мимолётная идиллия прервалась громким, надрывным всхлипом сзади. Они оба одновременно обернулись к Минджу. Девушка сидела на подрагивающей поверхности куба, и, кажется, только сейчас до её сознания дошло: падение закончилось не темнотой и льдом, а упругим оранжевым нейлоном и чужими руками.       — Всё в порядке. Ты в безопасности, — спокойно проговорила Юрён. Несмотря на собственную дрожь в коленях, её голос был ровным, исцеляющим.       Она мягко похлопала девушку по плечу. Минджу подняла на неё широко открытые, полные первобытного ужаса глаза. Её лицо исказилось в гримасе запоздалой истерики, и в следующую секунду она бросилась Юрён на шею, вцепившись в неё едва ли не до удушья.       — Я могла умереть! Я не хочу… Не хочу умирать! Спасибо вам… Господи, — бормотала она невпопад, захлёбываясь слезами и словами. Весь тот холод, что гнал её на парапет, мгновенно испарился перед лицом реальной смерти. — Спасибо, Юрён! Спасибо!       — Ну всё, всё. Ты молодец. Всё закончилось, — негромко повторяла Юрён, позволяя девушке выплакаться на своём плече. Юрён гладила её по мокрым волосам, глядя поверх головы девушки на мост. Там, наверху, уже суетились медики, но её взгляд искал другое. Мать.       Женщина стояла у перил, вцепившись в них так, словно сама боялась упасть. Их разделяли десятки метров высоты, но Юрён кожей чувствовала, как рушится та стена, которую они строили годами. Странно, но Юрён видела её лицо так отчётливо, словно они стояли в метре друг от друга.       В этом взгляде матери больше не было желания поучать или спорить. Ужас никуда не делся, но сквозь него проступило нечто новое — тяжёлое, почти благоговейное признание. Мать наконец увидела не строптивую дочь, выбравшую «проклятую» профессию, шедшую по стопам отца, а человека, который в этой безумной, смертельно опасной круговерти был абсолютно, пугающе органичен. Она признала: Юрён не просто выбрала работу. Она была в своей стихии. И в этой стихии она была всесильна.       Мать медленно отступила от края, словно признавая своё поражение и её победу одновременно.        Юрён поджала губы и обернулась к машине медиков. Моин стояла у открытой двери, бледная, с зажатым в руке планшетом. Их взгляды встретились. Моин не улыбнулась, не кивнула, но она впервые за день не отвела глаз. В её молчании больше не было яда страха — только тяжёлое, выстраданное уважение и понимание.       К ним подбежали Богом и Джисон с носилками. Юрён позволила Чонгуку помочь ей спуститься на твёрдую землю. Ноги подкосились, и он на секунду прижал её к себе, скрывая от камер ярых журналистов и остальных лишних глаз. В этом коротком объятии было всё: и ярость за её риск, и бесконечное облегчение.       Он не мог изменить её, не мог заставить в первую очередь думать о себе или перестать рисковать. Чонгук понимал: это не в характере Юрён, не в иерархии её ценностей и не в её видении жизни. Из множества их сокровенных, почти интимных разговоров он знал, насколько важна для неё миссия спасателя.       Если когда-то она и злилась на отца за то, что тот её покинул, то со временем это чувство сменилось безграничным уважением. Выбрать спасение другого человека ценой собственной безопасности и жизни — невиданная смелость, доставшаяся очень малому проценту людей на этой планете. И теперь Юрён видела в этом поступке не потерю, а высший смысл.       Чонгук просто был рядом: страхуя, помогая, утешая. И для Юрён этого было более чем достаточно. Это было именно то, чего ей катастрофически не хватало всю жизнь.       Он видел, как она светилась — даже израненная и уставшая — когда люди выживали. Когда они возвращались, чтобы поблагодарить за подаренный шанс успеть сделать то, что на пороге смерти казалось уже невозможным. Чонгук был искренне рад, что может разделить с Юрён эту ношу и подарить ей возможность делить этот шанс с другими. Стать для кого-то билетом в долгую, многогранную жизнь, полную красок.       Юрён знала: сегодня она спасла не одну жизнь, и сделала она это лишь потому, что внизу её всегда ждал Чонгук. Его тёплые объятья, успокаивающий запах. Её с оглушительной силой охватило доселе не изведанное чувство, и она, решительно дёрнув Чона за рукав, обратила на себя его внимание.       — Чонгук, — позвала она.       Он вопросительно изогнул бровь, и всё его внимание мгновенно сосредоточилось только на ней. Чонгук развернулся к ней всем корпусом и, заметив пробежавшую по её плечам дрожь, накрыл её ладони своими. Он поднёс её руки к губам, бережно согревая их тёплым дыханием.       — Совсем замёрзла, — покачал он головой. — Где перчатки и шапка? — укоризненно нахмурился. Юрён улыбнулась в ответ.       — Я люблю тебя, — выдохнула она. Это признание оказалось удивительно лёгким. Оно слетело с языка быстро, без капли сомнения или сожаления, заполнив собой всё пространство между ними и окончательно вытеснив утреннюю пустоту.       Чонгук замер. На мгновение показалось, что даже шум города и гул мигалок затихли, не выдержав веса этого простого признания. Он не ответил сразу — вместо этого он притянул её к себе, накрывая ладонями её лицо, и в этом жесте было больше нежности, чем во всех словах мира. Его горячее дыхание опалило её губы, стирая последние капли холода.       — И поэтому хочешь пораньше свести меня в могилу, подталкивая к инфаркту своими действиями, — по-доброму усмехнулся мужчина, глядя на неё, закатившую глаза и смешно надувшую щёки. — И я люблю тебя, Юрён-а, — ответное признание далось ему так же легко. Он улыбнулся и примкнул к её губам в поцелуе, на который она мгновенно ответила, до белых костяшек вцепляясь пальцами в его куртку на боках.       За их спинами мир на мгновение споткнулся. Тишину площадки вспороли шокированные охи и чей-то звучный, сочный мат. Коллеги, только что освободившееся застыли, не веря глазам. В штабе никто и представить не мог, что между этими двумя — всегда такими собранными и профессиональными — искрит нечто настолько мощное.       Моин, единственная, кто действительно была в курсе их тайны, опешила больше остальных. Она знала, она видела их вместе, несмотря на злость, приходила к Чонгуку домой проведывать подругу, но даже она не ожидала от Юрён такой отчаянной, почти яростной открытости. Чтобы Юрён, которая вечно прятала чувства за стальной броней, вот так, при всех, позволила себе подобное?       Ури, которая тоже строила догадки, этой сцены не увидела — она уже уехала в больницу, сопровождая пострадавшую. Но сейчас Юрён и Чонгуку было всё равно на замерших вокруг спасателей, на перешёптывания и на вспышки чужого удивления. В этот момент мир для них сжался до биения двух сердец и тепла тел, которые наконец-то вытеснили из лёгких весь негатив.