Ведьмак и призрак

Это должно было быть самым обычным заказом. Последним, который Джон берет перед зимовкой. Под подошвами его ботинок хрустит — густой, влажный туман, появившийся невесть откуда, оседает на траве, становясь инеем. Все вокруг уже тронуто этой изморозью, припорошено серебром. Ранние сумерки напитывают небо чернотой, и теперь она струится вниз, стирая границу с землей, расползаясь во все стороны. Где-то рядом река, но вода, скованная первым тонким льдом, молчит. Что-то не так в этой тишине, в том, как звуки шагов тонут в ней, неестественно обрываясь. Именно на этом месте, по словам жителей деревни, пропадают люди. Джон медленно приближается, вслушиваясь и всматриваясь в темноту. Своим острым зрением он без труда различает тот момент, когда она разделяется на сгустки, обретающие форму, оформляется в силуэты. Они возникают вдруг из мрака — лошади, неожиданно белые, бредущие по берегу, и Джон останавливается. Он слышит только стук своего сердца в груди, спокойный, контролируемый. И больше ничего. Кони идут, но как будто плывут, беззвучно ступая тяжелыми копытами. Их гривы струятся бурными волнами, а бока мерцают, точно залитые лунным светом. Джон стоит, продолжая за ними наблюдать. Он знает о кельпи, заманивающих людей в воду, но никогда раньше не видел, чтобы эти духи собирались вместе. Рука тянется за мечом, из ножен показывается несколько дюймов серебра. Лошади вскидывают головы — будто считывают намерение, понимают, зачем он пришел. Тьма становится еще гуще и враждебнее, теперь даже ведьмачье зрение едва с нею справляется, но Джон решительно идет вперед, на ходу обнажая клинок. Со свистом рассекает им воздух, просто чтобы убедиться — звуки еще существуют. Духи следят за ним, отмечая каждый его шаг, но не приближаясь. Чужое внимание ощущается как порыв ветра, набегающего, касающегося кожи и так же стремительно утекающего прочь. Оно обволакивает со всех сторон, легкое, почти невесомое, но стоит потерять бдительность, как путы моментально затянутся и тогда сопротивляться будет уже поздно. Джон пока с этим справляется. Его сознание надежно заперто на замок, пальцы крепко сжимают рукоять меча. Медальон начинает вибрировать все сильнее, резонируя с предчувствием, дрожащим под ребрами, и Джон снова останавливается. Что-то меняется позади него, запуская по затылку волну жара. Ведьмаку достаточно секунды, маленького вдоха и одного удара сердца, чтобы унять ненужные сейчас человеческие эмоции. Он оборачивается, холодный и собранный, готовый увидеть что угодно… но только не светловолосого мужчину прямо у себя за спиной. Инстинкты приводят тело в движение до того, как Джон успевает что-либо понять. Клинок чертит дугу, упираясь острием прямо в горло — настолько бледное, что от кожи исходит слабое свечение, такое же, что струится по бокам коней. Джон пытается рассмотреть лицо, закрытое странной маской в виде черепа. Внутри колкой искрой вспыхивает узнавание, но темные глаза не дают ей разгореться, гасят вместе с реальностью, увлекая Джона куда-то во тьму. Земля уходит из-под ног, поменявшись местом с небом, да что толку — все равно вокруг все черным-черно, только по краю мажет млечным призрачным светом, как будто от очень далеких звезд. Джон пошатывается, мотает головой, пятясь назад. Свободная рука до боли стискивает медальон; острые грани врезаются в кожу, серебро обжигает ладонь. Магия бьет импульсом где-то под ребрами, запуская сердце заново, прошивает тело. Джон моргает, разгоняя застилавшую глаза тьму, и обнаруживает себя стоящим с опущенным мечом. Мгновение слабости, которое могло бы стоить ему жизни, но духи так и не напали, только стеклись ближе, смыкая кольцо вокруг двух фигур в самом центре. Дух, принявший облик мужчины, продолжает на него смотреть, и его взгляд обездвиживает, лишает воли. Но дело тут не в магии, а в том, что Джон знает эти глаза — они снились ему не раз, два светила, появляющихся из ночного мрака, то ли указывающие правильный в нем путь, то ли ведущие его ложным. Эмоций быть не должно — но Джон чувствует. Как фантомную боль, отголосок того, что утрачено… и ведь даже это не сходится — он и не был его. Никогда. А горло сжимается в сухом спазме, и в легких словно выжгли весь воздух. Образы кружат внутри, как сухая, опавшая листва, но он разгоняет их усилием воли, чтобы дух не смог ими воспользоваться. Сосредотачивается на знаниях о кельпи, которыми обладает, практически сразу находя нужное, и щурится — насколько велика вероятность, что этот недоумок таки простился с жизнью, которую не особо то и берег? Мог ли он стать жертвой этих созданий, стать одним из них — или же кельпи с ним просто играют? — Прочь из моей головы, — шипит Джон, снова поднимая руку с мечом и направляя острие духу в грудь. Он усмехается под маской; кожу в уголках глаз стягивает знакомыми морщинками — способны ли духи воссоздать и это? Скопировать не только образ, но и мимику, прищур глаз, брови, сейчас наверняка приподнятые будто в насмешке? Его торс исчерчен пылающими узорами; отчетливая линия, белеющая, как оголенная кость, повторяет челюсть, и кажется, что тень от маски скрывает не губы, а злой оскал. Дух делает шаг, но Джон предугадывает это движение. Выставляет перед собой вторую руку, складывает пальцы и выводит ими в воздухе Аксий. Изумрудное свечение отражается в темных глазах духа и остается там, даже когда контуры самого знака гаснут. Один из коней встает на дыбы, негодующе ржет, но Джон не обращает на него никакого внимания. В его голове вспыхивает то, что никогда не должно было ему пригодиться — заклинание, способное пленить кельпи. Слова слетают с языка прежде, чем он успевает осознать, что делает. Магия плетет нивидимую сеть, обвивается цепкими путами, пленяет надежнее любых оков. Слышно ржание остальных кельпи, тьма вокруг беснуется, как штормящее черное море, захлестывая и лишая дыхания, но Джон твердо стоит на ногах, принимая удар — и нанося свой собственный. Слова стихают, а вслед за ними исчезают и все остальные звуки. В лицо ударяет ветер, заставляя Джона на мгновение прикрыть глаза, а открыв их, он обнаруживает, что кони исчезли — остался лишь дух, плененный его заклинанием и так чертовски похожий на… Джон делает несколько размеренных вдохов, возвращая себе самообладание. Поворачивается к духу спиной, делает шаг. Ему не нужно оборачиваться, чтобы слышать — тот идет за ним, замирая, стоит ему остановиться. Не приближаясь и не отдаляясь, словно магия отмерила ему дистанцию, на которой он должен держаться. Кельпи, пойманный зимой, не сможет уйти до весны — во всяком случае так гласит поверье. Джон медленно бредет по замерзшему вересковому полю и не знает, что со всем этим делать. Он бежит через лес, ловко перепрыгивая через торчащие из земли корни деревьев. Звуки сражения становятся все ближе: глухие удары клинком обо что-то твердое, перестук многочисленных лап, угрожающее клацанье жвал. Эндриага — а ими кишели тут все леса, напала на кого-то из деревенских. Джон выскакивает на небольшую поляну, уверенный, что бедняге уже конец, и видит мужчину, ловко уворачивающегося от удара клешней. Успевает оценить взглядом его немалую фигуру, мускулистые руки и манеру двигаться, поразительно ловкую для такого гиганта. Мгновение вдруг замедляется, тянется, как липкая смола, в которой увязают они все, и Джон использует свой шанс оценить обстановку прежде, чем все закручивается с новой, стремительной скоростью. — В сторону! — кричит он — совершенно зря, потому что ему все равно не поспеть. Эндриага бросается вперед, но мужчина ускользает вбок; его клинок расчерчивает широкую дугу, и отсеченная клешня с тяжелым стуком падает на землю. Джон влетает в незнакомца, пытаясь оттолкнуть его с линии атаки, но врезается в него, как в скалу. На ходу меняет тактику, отскакивает сам, метя клинком в уязвимое брюхо эндриаги — и попадает, пробивая панцирь. Мужчина прыгает на нее — вот же идиот — но прежде, чем Джон успевает издать хоть звук, его меч вонзается в спину твари. Удар такой силы, что острие пробивает хитин, проходит сквозь тело и прибивает его к земле. Клинок проворачивается с отчетливым хрустом, эндриага дергается в последний раз и стихает. Незнакомец упирается в нее ногой, не без труда извлекая свой меч. Джон только сейчас замечает, что лицо его наполовину скрыто черной маской с частично стершимся изображением черепа. Его ледяное спокойствие удивляет ничуть не меньше, чем то, как ловко он управился с таким страшным созданием. — Не стоило лезть под руку, — все-таки ворчит Джон, на всякий случай осматривая заросли вокруг. — Это работа для ведьмака. Карие глаза тут же перехватывают его взгляд, слегка щурятся. Понять по ним что-либо невозможно; насыщенный, почти черный цвет, кажется, поглощает все — и ничего не возвращает в ответ. — Я бы справился и без твоей помощи, — отвечает незнакомец. Он достает из-за пазухи какую-то склянку, берет в руку кинжал и склоняется над эндриагой. Но прежде чем вонзить лезвие в ее плоть, находит нужным добавить совсем недружелюбное: — На Скеллиге мы бы давно загнулись, если бы дожидались, пока нас кто-то спасет. Так что твои услуги здесь вряд ли пригодятся. Брови Джона ползут вверх. Он собирается уйти и оставить этого неблагодарного хама в покое — с такими связываться себе дороже, но тут замечает, как он разрезает железу эндриаги и начинает осторожно сцеживать в склянку яд. Движения у него скупые и четкие, руки не дрожат. Он явно знает, что делает. — Ты что, алхимик? — Джон усмехается с нелепости собственного предположения — такие мышцы на передвигании пузырьков с зельями не накачаешь. Мужчина молчит ровно до тех пор, пока не подхватывает стеклянным горлышком последнюю каплю яда. Выпрямляется, затыкает пузырек пробкой. Уделяет Джону ровно один быстрый взгляд и сухо бросает: — Не твое дело. Дух не смотрит на него и не говорит. Оказавшись вдали от своей стихии он больше не может использовать магию, но каким-то образом все равно просачивается в голову Джона и крепко там заседает. Ведьмак не выдерживает первым. Сбегает с первым лучом солнца после того, как всю ночь буравит взглядом низкий потолок собственной комнаты. Их в доме две, и дух… Саймон — Джону все еще сложно признать, что это он, теперь обитает во второй. Но стена не помогает отгородиться друг от друга. Мысли тянутся к нему в темноте, как мотыльки к единственному источнику света, но лишь бессильно бьются о преграду, не находя покоя. На следующий день Джон первым делом отправляется в деревню, где жил Саймон. Он уже давно туда не заглядывал — дела носили ведьмака по всему Скеллиге и он редко когда задерживался на одном месте, но это было как раз таким, где он всегда старался застрять на день-два. Местные к нему уже привыкли настолько, что даже не отводят взгляды, а некоторые так и вовсе откровенно пялятся. Джон тянет с расспросами как может — не так уж ему и хочется докапываться до истины, потому что каким-то образом она ему и так известна. И все же он практически сразу узнает, что Саймона давно уже никто не видел, и ноги сами приводят его к нужному дому. Кузница пуста — нет ни пламени горна, ни извечного шума. Но Джон все равно слышит звон металла, нотки, вплетающиеся в тишину и становящиеся музыкой. Он сразу же узнает эту широкоплечую фигуру, хотя мужчина и стоит к нему спиной. На Скеллиге много здоровяков — и даже среди них он выделяется. Джон даже сбивается с уверенного шага — встреча ничуть не менее неожиданная, чем тогда, в лесу. Когда это было? Неделю назад, две? Месяц? Теперь в его руках не меч, а тяжелый молот, который выстукивает по наковальне какой-то свой особый ритм. На нем нет рубахи, плотный кожаный фартук надет прямо на голый торс, и кожа блестит капельками пота. Бугры мышц движутся под ней, вздымаясь и перекатываясь от каждого нового движения — Джон, невольно засмотревшийся на эту картину, практически чувствует, как они ощущались бы под его ладонью, и ему вдруг становится жарко. — Так ты кузнец? — громко спрашивает он, чтобы привлечь к себе внимание. Рука с молотом замирает в воздухе. Здоровяк оборачивается и мрачно смотрит. Под маской проступают желваки, словно он стиснул челюсти, чтобы не одарить его чем-то неприветливым. Было бы смешно и сейчас услышать «не твое дело», потому что теперь оно — очень даже Джона. Он пытается пробраться взглядом под маску. Безуспешно. — Тебе что-то нужно? — Ты, — Джон кашляет, прочищая внезапно охрипшее горло. — Точнее, твои услуги. Звон в ушах стихает вместе с разбушевавшимся сердцем. Джон проходит мимо ящиков с инструментами и замирает у двери. Ему не хочется привлекать к себе излишнее внимание и он проскальзывает внутрь до того, как кто-либо успевает его заметить. В доме практически темно, но не для глаз Джона. Он улавливает знакомые запахи, но и они уже практически выветрились — здесь давно никого не было. Взгляд падает на стол, где лежит оставленный Саймоном продолговатый сверток. Джон откидывает кусок ткани и видит меч. Сердце в груди сбивается с размеренного ритма, ускоряясь. Пальцы сами тянутся к рукояти, сжимают; она ложиться в ладонь так удобно и правильно, словно была сделана именно для его руки. Джон поднимает меч на уровень глаз и замечает в центре перекрестья небольшую выемку под рунный камень. Эта пустота такая же осязаемая и неправильная, как та, что ширится у него внутри. Он осматривает и стол, и комнату, но находит только записи Саймона, какие-то чертежи и руны. Взгляд скользит по символам, но теряется и путается в лабиринте из запутанных линий, раз за разом попадая в тупик. Скеллигские руны отказываются выдавать свои тайны чужаку, но Джон все же видит то, за что можно зацепиться. Вода и лунный камень. Свет, появляющийся только в ночи. Джон сминает листок пальцами так, словно он в чем-то виноват. Больше ему здесь делать нечего. Он забирает меч с собой — Саймон делал этот клинок для него, хоть и не успел его отдать. Воспоминание о духе, заточенном теперь в его доме, вспарывает грудь ничуть не хуже острого лезвия. Его тянет к реке, как будто магия кельпи все же подействовала — спустя время, но необратимо. Джон возвращается на то место, где вчера обнаружил духов и долго бродит по берегу, осматривая камни под ногами. Река в закатном солнце горит, как полоска раскаленной в горне стали, а затем точно так же резко гаснет, дымит, исходя туманом от перепада температур. Постепенно темнеет, и сам морозный влажный воздух как будто густеет, становясь тяжелее. Но сколько бы ведьмак ни вглядывался в сумерки, тени от них так и не отделяются. Джон бредет, не совсем представляя, что он здесь делает. На небе восходит луна — неполная, словно надколотая, заливает все серебристым светом, и в этот момент ему чудится слабый звук. Словно что-то звенит, еле слышно, проходит по воздуху мягкой вибрацией, проникающей в тело и наполняющей его дрожью. Джон оборачивается и видит большой валун, мимо которого уже несколько раз проходил. Его верхушка плоская, точно срезанная ножом, а на ней отчетливо мерцает какой-то маленький предмет. Ведьмак подходит ближе, присматривается. Медальон на груди молчит, значит, это не магия. Он протягивает руку и берет пальцами маленький, идеальной формы лунный камень. Его гладкая, полупрозрачная поверхность источает свечение, расходящееся красивой, мерцающей аурой. Джон сжимает камень в кулаке, он жжет кожу, как ледышка, но тут же уступает теплу кожи, нагревается сам. Он снова раскрывает ладонь и смотрит. Свет постепенно меркнет, дрожит, и на поверхности камня проступает вырезанный ранее знак. Руна, очередной бессмысленный символ, который для Джона значит только одно — именно здесь Саймон… Он не в силах продолжить эту мысль и не в силах ее оборвать. Она леской проходит через внутренности, крюком вгрызается в плоть. Джону очень хочется зашвырнуть камень куда подальше, но вместо этого он кладет его в карман. Лачуга досталась Джону бесплатно — когда-то ею пользовались рыбаки, но с тех пор, как тут стали появляться утопцы, их и след простыл. Остался только запах моря, острый и соленый — им тут пропитано все. Внутри дома темно и сыро; учитывая, как редко Джон здесь появляется, холод чувствует себя тут полноправным хозяином. Здесь практически нет мебели, но ведьмаку всего хватает. Впервые в жизни у него есть угол, который принадлежит ему. Джон закидывает в печь заранее подготовленные ветки, поджигает их с помощью Игни. Первое тепло, нерешительно расходящееся от пламени, ведет по коже, как чья-то ладонь, покрывает ее мурашками, но ощущение, которое должно было стать приятным, вдруг оборачивается предостережением. Он резко оборачивается и встречается взглядами с Саймоном. Тот стоит на пороге комнаты — такой же, каким ведьмак его и запомнил, теперь уже без всего того морока и мистического свечения. Просто бледный до неестественной, почти мраморной белизны, а глаза — темные. С отблесками пламени, полыхающими в зрачках. Джон подходит к нему сам. Все почти как прежде — всякий раз именно он становился тем, кто сокращал расстояние между ними. Саймон замирает и настораживается, словно ждет нападения. Смотрит в глаза, но Джон помнит, как этот взгляд ненароком соскользал ниже — к губам, и как это вспыхивало на них жаром, словно от поцелуя. Сердце ударяется о ребра с сокрушительной силой, но гонит по телу не кровь, а сожаление. Оно бежит по жилам, как яд, несет с собой не кислород, а его нехватку. Они смотрят друг на друга, и Джону кажется, что он тоже перестал дышать. Он протягивает руку, но не решается коснуться. Не хочет знать, возможно ли это, а Саймон продолжает жечь его взглядом — и брови слегка приподняты, как будто в немом вопросе: «И что дальше? На что тебе хватит смелости?» Джону очень хочется стянуть с него маску, но теперь он боится не только ответной реакции, а и того, что под ней увидит. Будет ли там обычное человеческое лицо или… Он опускает руку, так ни на что и не решившись. Ночью Джон долго крутится на своей кровати, не представляя, как собирается спать. Каждая мышца напряжена, каждый нерв натянут до предела. Он плотнее смыкает веки — и тьма становится гуще, приваливает его своей тяжестью, точно пласт сырой земли. Вслушивается в скрип деревьев, обступивших дом, и представляет, что это — тихие, практически невесомые шаги. Это прошибает его потом, заставляя приподниматься и окидывать комнату взглядом, так и не находя ничего… никого рядом. Джон практически уверен в том, что разочарования при этом он испытывает куда больше, чем облегчения. — Тебе нужно быть осторожнее, — говорит Джон, неодобрительно глядя на левую руку Саймона — на ней виднеется повязка, скрывающая немалую рану, но кто именно ее нанес, тот сообщать наотрез отказался. Саймон лишь опускает ресницы, на мгновение прикрыв глаза — как будто призывая все свое терпение. Он, конечно же, хочет сказать, что это не его, Джона, дело, но сдерживается. С тех пор как ведьмак заказал у него меч и начал таскать ему все необходимое, Саймон заметно смягчился, так что теперь, навещая его, Джон может не только исподтишка любоваться, как играют мышцы под его кожей, когда он работает, но и добиться от него пары-тройки реплик. Самый верный способ — заговорить с ним об оружии, которое он делает. У Джона такое ощущение, что он копил свои идеи долгое время, а теперь повстречал, наконец, того, кто не против их воплотить — и дал себе волю. Глаза его пламенеют не хуже горна, когда он показывает свои эскизы и рассказывает, какие материалы собирается использовать. В эти моменты он чеканит слова так же тяжело и веско, как молот ударяет о наковальню, и этот звук зачаровывает, заставляет слышать в нем что-то особенное. Саймон рассказывает ему о том, как можно сделать клинок прочнее и смертоноснее, как усилить рунными камнями эффект от ведьмачьих знаков, как заставить лезвие не тупиться. И у него есть целый список компонентов, с которыми он хочет поэкспериментировать и только одна проблема — половина из них добывается с монстров. — Я принесу тебе все, что нужно, — обещает ему Джон. Ему непонятно, кто тянет его за язык — это опасное дело даже для ведьмака, но иначе Саймон займется этим всем собственноручно. Шрамов на нем ничуть не меньше, чем на самом Джоне. Некоторые он даже может распознать: вот след от узкой, треугольной челюсти накера на икре, а вот отметина, оставленная когтями утопца — они всегда плохо заживают, оставляя шрамы с неровными краями. Джон, увлекшийся рассматриванием этих замысловатых линий на чужом теле, ловит на себе вопросительный взгляд Саймона и радуется тому, что ведьмаки не могут краснеть. Зима на Скеллиге всегда кажется очень долгой. Суровое море зло вгрызается в скалы, ветер с неистовой силой хлещет по берегам, мечется в сосновых лесах — и не понять, кто тоскливо воет в чаще: он или какой-то зверь. Снег чередуется с не менее колючим, ледяным дождем, воздух пропитан тяжелой, стылой влажностью. Холод пытается пробраться в дом, но Джон исправно подкидывает поленья в печь, и треск огня вплетается в тишину, оживляя ее. Это становится теперь таким же естественным, как и присутствие Саймона — иногда тяжелое, но такое правильное и необходимое, — как сумерки перед самым рассветом. Когда Джон возвращается с охоты, он всегда выходит навстречу. Когда Джон сидит у огня, он где-то неподалеку, на периферии зрения. Поначалу Джон не пытается с ним разговаривать. Ему трудно нарушить затянувшееся между ними молчание, подобрать слова — да и что он скажет? Какие вопросы задаст? Все меняется в тот день, когда Джон застает Саймона у скамьи, на которой лежит сверток с мечом. Ткань откинута, серебро слабо мерцает в свете огня — и дух смотрит, словно им завороженный, тянет руку, чтобы коснуться. — Не трогай! — выходит грубее, чем Джон планировал. Он бросается вперед, но не успевает. Пальцы касаются клинка, скользят; Саймон изучает его на ощупь так внимательно, словно в идеально гладкой поверхности спрятано какое-то послание. — Я думал, что серебро… — горло сдавливает, будто на нем затянули удавку, и Джон смолкает, чтобы глотнуть воздуха. Саймон продолжает водить по мечу пальцем, и Джону чудится в этом некая нежность — он явно любуется собственной работой. — Этот меч сделал ты, — говорит Джон. Ему все еще кажется, что слова режут тишину слишком резко, что они сейчас излишни, но он не может молчать; в груди разрастается что-то, не умещающееся под ребрами, грозящее их сломать. — Ты помнишь? Саймон касается пальцем пустой выемки, а Джон внимательно следит за его лицом, но не замечает на нем никаких перемен. Он достает из кармана рунный камень, который зачем-то постоянно таскает с собой с того самого дня, как его нашел, и выставляет его перед собой на ладони. Саймон смотрит сначала на камень, потом — ему прямо в глаза. Джона обдает жаром, пробивает дрожью. Он больше не способен ничего сказать и не может пошевелиться. Момент кажется таким хрупким, дохнешь не так — и все разлетится на мелкие, звенящие осколки, окажется лишь мороком. Ладонь жжет, словно на ней лежит уголек из печи. Джон ждет прикосновения, но Саймон так и не протягивает руку в ответ. Ведьмак разрывает зрительный контакт первым. Он кладет камень рядом с мечом, а на следующее утро замечает, что тот исчез. После этого Джон начинает заговаривать в присутствии Саймона все чаще. Бормочет себе под нос, словно ни к кому конкретному и не обращается, но знает — он слушает. Это совсем не похоже на общение, но Джон ловит себя на мысли, что это куда лучше прежней гложущей тишины. Его уже почти не смущает, что он живет в одном доме с духом. Ведьмак и призрак, скажи кому — не поверят. Но делиться подобным он ни с кем не собирается. Лишь изредка Джон выбирается в деревню. В один из таких разов он снова заглядывает в дом Саймона и забирает оттуда инструменты. Сам не может себе объяснить зачем, но почему-то хочет это сделать. С людьми он практически не разговаривает, сторонится их внимания и расспросов. Все равно тот, с кем ему было интересно беседовать, больше не здесь. Теперь он в доме Джона — во всяком случае, до весны. Как только растает лед, кельпи… Саймон сможет уйти. Джон не привык сидеть без дела, но сейчас впервые в жизни ему хочется, чтобы зима не заканчивалась. Иногда он выходит на охоту, просто чтобы размять задеревневшие мышцы, дать волю инстинктам, убедиться, что они все еще исправно работают. Вечера же он проводит у печи, и руки сами тянутся к ножу — Джон придумал себе занятие, способное унять дрожь в пальцах и беспокойство, мечущееся внутри. Он вертит в руках обтесанный кусочек дерева, скоблит его лезвием. Стружка вьется тонким кружевом, сворачивается в кольца на полу у его ног. Мягкая ольха поддается неожиданно охотно, начинает обретать форму. Она пахнет весной, свежестью самой жизни, чем-то волнующим. Джон не думает о результате, просто работает, методично прокручивая фигурку в пальцах и каждым новым движением снимая все новые и новые слои. Закончив, он осматривает результат своих трудов — что-то четвероногое, напоминающее… коня? Джон замечает, что Саймон подступает ближе, чувствует его присутствие всем собой. Волосы на загривке встают дыбом, кожа покрывается мурашками, как будто ее вот-вот коснется прохладная ладонь, но этого не происходит. Саймон просто стоит рядом и смотрит мимо него — на фигурку. Свет от огня мерцает на его коже, наделяя ее теплым оттенком, и Джон понимает, что он впервые подошел так близко сам. — А правда, что у ведьмаков отсутствуют эмоции? Джон усмехается и отпивает из кружки, делая вид, что опустил взгляд, а на самом деле наблюдает, как Саймон тоже делает глоток. Для этого ему приходится опустить маску — и каждый раз Джону думается, что идея заявиться к нему с медовухой была просто потрясающей. Опускающаяся кружка на мгновение приоткрывает губы, язык проходится по ним быстрым движением — это было бы легко упустить, но Джон замечает. В груди теплеет от алкоголя, по нутру проходится что-то тянущее и щекотное, оседает жаром внизу живота. Саймон возвращает маску на место и смотрит выжидающе — взгляд острый и хищный, как у коршуна, и Джон под ним млеет. Он снова делает глоток — а вместе с ним и глубокий, незаметный вдох. Обычно ведьмак игнорирует подобные вопросы, но отвечать Саймону на удивление легко. — Не совсем, — медленно произносит Джон, подбирая слова. — Скажем так, мы хорошо преуспели в том, чтобы их контролировать. Как и любые другие реакции организма. «Почти любые» Он все еще не может поверить, что они сидят у Саймона в доме и беседуют. После всех его не особо успешных попыток вывести его на разговор — больше похожих на то, как море бессильно разбивается о скалы, тот неожиданно распахивает дверь шире и приглашает Джона войти. Выглядит это, конечно, так, как будто Саймону приходится переступить через все свои границы разом — а, может, так оно и есть — но вот они здесь, вдвоем, и Джон не может перестать на него смотреть. — Так зачем тебе маска? — спрашивает он, решив, что заслужил ответную откровенность. Саймон усмехается — это так же очевидно, как и то, что его щеки уже порозовели от выпитого. С недавних пор Джон начал довольно-таки сносно разбираться в его эмоциях. Общение с ним — как охота на диковинного зверя, повадки которого приходится изучать, собирая информацию по крупице. — Шрамы, — отвечает он просто. — Не хочу, чтобы это оттолкнуло клиентов. — И поэтому щеголяешь голым торсом? — фыркает Джон. Карие глаза предупреждающе щурятся, но в них нет прежнего холода. Возникает пауза, во время которой Саймон скользит по его лицу изучающим взглядом. Это неожиданное внимание, в котором Джону чудится искра любопытства, тут же находит в нем отклик. Что-то мягко ударяется о ребра изнутри, расходится по телу, как импульс, которому обязательно надо найти выход. Ведьмак отнимает руку от кружки и, как бы случайно, смещает ее по столешнице к пальцам Саймона. Но тот смотрит не на нее, а Джону в глаза — словно испытывает, спрашивает… приглашает рискнуть или предупреждает, что не стоит? Есть только один способ выяснить. Но прежде, чем Джон успевает преодолеть последние дюймы между ними, Саймон мягким, плавным движением убирает руку со стола. Джон пытается вспомнить, когда это было, но дни смешались в недели, превратились в одну сплошную полосу. Последняя встреча с Саймоном что-то сдвинула в его душе, будто сменились полюса — и Джона стало тянуть к нему еще сильнее, но, как назло, у жизни были на него другие планы. Он получил заказ на лешего и долго выслеживал его по лесам, так что какое-то время ему было не до Саймона. Удивительно, но за все это время Джон так и не придумал, что ему сказать при следующей встрече. Наверное, потому и медлил. Боялся поспешить, оказаться слишком напористым — а в итоге опоздал. Мысль об этом сидит внутри, как застрявший осколок стекла. А в воздухе тем временем уже чувствуется приближение весны. Белесые мазки снега постепенно сходят, смешиваясь с грязью, и пелена на небе будто истончается; вот-вот прорвутся первые лучи солнца, которое пробудит природу от зимнего сна. Джон понятия не имеет, как скоро перестанет действовать его заклятие. То, что Саймон в доме, кажется ему уже таким привычным. Невозможность разделить с ним обычную человеческую жизнь пронзает грудь насквозь, как острие меча, но Джон готов мириться с этим вечно — лишь бы Саймон продолжал на него смотреть. А он смотрит. И взгляды эти — долгие, как зимние ночи, которые с каждым днем постепенно становятся не такими холодными. А проснувшись однажды утром, Джон вдруг ясно понимает — в доме что-то изменилось. Это одновременно ощущается и как облегчение, и как потеря. Он садится на кровати и замирает. Не спешит вставать, не хочет сталкиваться с тем, что неизбежно, но оно уже пришло — так же естественно, как первое тепло. Джон долго вслушивается в тишину; этим утром притих даже ветер, и за окном слышится перестук капели. Луч солнца, пробравшийся через окно, подсвечивает золотом пылинки, плавно движущееся в своем ритме. В конце концов, он добирается до лица Джона, касается его щеки мягко, словно утешительно. Он встает и выходит из комнаты. Дом под утро совсем уже остыл, Джон зябко сжимает предплечья пальцами, и его осыпает, будто снежной крупой, колкими мурашками. Он бросает взгляд на печь и стоящую у стены лавку, скользит им по мечу. Сердце ударяет его под дых, выбивая из легких весь воздух, и Джон присаживается на корточки, придвигаясь ближе к клинку. Видит, что выемка на эфесе больше не пуста: теперь в нее вставлен рунный камень. — Значит, закончил наконец, — бормочет Джон себе под нос. Он прикасается к камню пальцем, убеждаясь, что тот плотно сидит на своем месте. Выходит, дух теперь свободен — не только от заклинания Джона, но и от дела, которое его удерживало. И так определенно лучше. Так — правильно. Пусть даже печаль жрет Джона заживо, раздирая ему нутро. Он хочет увидеть солнце, вдохнуть полной грудью чистый весенний воздух, все еще морозный, но пропитанный обещанием возрождения жизни. Джон выходит из дома в рубахе и штанах; холодный ветер тут же набрасывается на него, проникая под слишком тонкую одежду, но ведьмак этого не замечает. Его взгляд налетает на фигуру, стоящую у низкой изгороди, которой обнесен дом. Силуэт, заслоняющий ему солнце, выглядит вполне реальным. Знакомым до дрожи. Джон не знает, что делать — это все уже слишком, даже для ведьмака. Но ноги сами несут его вперед. Он подходит ближе, останавливается возле Саймона. Смотрит в том же направлении — на луга, покрытые утренней дымкой, которая расползается клочьями во все стороны и тает, подсвеченная солнцем. Джону кажется, что стоит ему моргнуть — и Саймон растворится вместе с ней, оставшись лишь воспоминанием. И он определенно не готов на это смотреть. Джон закрывает глаза. Внутри все сжимается, словно в ожидании конца, инстинкты бьют тревогу, но он усилием воли заставляет их смолкнуть. Все стихает — только сердце заполошно трепещет в груди, не способное успокоиться. Чужое прикосновение опаляет руку, и Джон вздрагивает. Пальцы кажутся ледяными, но пробуждают под кожей жар. — Джонни, — слышит он, и жмурит глаза сильнее, а под ними вспышками проносится воспоминание. За все это время Саймон называл его так лишь раз. Голос Саймона настигает его у двери — и звучит слишком близко, так, словно он… Джон оборачивается и обнаруживает его прямо у себя за спиной. Саймон весь напряжен — как будто собирался что-то предпринять, но в последний момент передумал. — Я… — он замолкает; его глаза изучают лицо Джона так внимательно, словно пытаются найти в его чертах какую-то подсказку. Джон молча смотрит на него в ответ. Он злится не на Саймона, а на себя — за эту нелепую попытку коснуться его руки, после чего он просидел остаток вечера, как на иголках. И за реакцию на собственное имя, произнесенное в особой тональности, от которой что-то внутри отзывается тоскливым воем. — Я не очень во всем этом хорош, — говорит, наконец, Саймон. Джон едва сдерживает смешок, прорвавшийся вдруг изнутри вместе с крохотным, незаметным выдохом. Улыбается — вполне искренне, и отвечает: — Я тоже. Он, наконец, решается поднять взгляд на Саймона, смотрит ему в лицо; их пальцы сплетаются крепче — и это нечто сложнее любого заклинания, но и куда надежнее. — Я помню, — тихо шелестит Саймон ответ на вопрос, который Джон задал много недель назад. — Все. И этих трех маленьких слов почему-то достаточно, чтобы Джону стало понятно, что он имеет ввиду. В голове у него очень много вопросов, но все они меркнут по сравнению с самым главным, остро засевшим под ребрами, уколовшим в самое сердце. «Почему ты все еще здесь?» Саймон крепче сжимает его руку — и, кажется, Джон знает ответ.