Часть 1
12 марта 2026 г., 23:05
***
Весна в Пусане всегда была пропитана сыростью, но Чимин именно это время года любил больше всего. Когда снег превращался в серую слякотную кашу под ногами, когда воздух становился густым и влажным, почти осязаемым, а на голых ветках начинали набухать почки — в такие дни он особенно остро ощущал, что живёт. Особенно сильно это чувствовалось в театре. Театр был старый, с облупившейся лепниной и скрипучими креслами в партере, но Чимин любил его всей душой. Здесь пахло пылью, кулисами и честным, рабочим потом актеров, выкладывающихся на репетициях. Здесь он нашел себя. — Чимин! Ты где? — голос помощника режиссера разнесся по коридору. — В гримерке! — крикнул Чимин, поправляя воротник рубашки перед зеркалом. Он смотрел на свое отражение и улыбался. Двадцать три года, омега, ведущий актер труппы. Три года он выходил на эту сцену, три года зрители аплодировали ему. А скоро — премьера. «Ромео и Джульетта» в современной обработке. И он, Чимин, будет играть Джульетту. Худрук обещал. Лично. — Бегом на сцену! — помощник заглянул в дверь. — Чон У уже там, злой как черт. Чимин усмехнулся и побежал. Чон У — художественный руководитель, альфа, который взял Чимина в труппу еще студентом. Тогда Чимин был тощим испуганным омегой с большими глазами и дрожащим голосом. Чон У разглядел в нем что-то, поверил, вкладывал силы, тащил за собой. Альфа был ему как родитель. Возможно, поэтому Чимин вообще согласился тогда пойти за ним. Не из-за денег или карьеры — из-за этого дурацкого, щемящего чувства, что впервые в жизни у него появился взрослый, которому не всё равно. Да он мог орать так, что стены тряслись, мог выкинуть его с репетиции, если видел, что Чимин халтурит. Не щадил, не сюсюкал, гнул свою линию. Но при этом Чимин точно знал: этот альфа не переступит черту. Мир театра был прост и циничен: омеги здесь часто спали со спонсорами или режиссёром, чтобы получить роль. Это была негласная система, старая как мир, — красивый омега при богатом альфе, иначе не пробиться. Чимин всё это видел, знал и ненавидел. Но он пробивался сам. Брал талантом, потом и кровью, выгрызал каждое движение до мозолей. И Чон У, как ни странно, это ценил. Только однажды, в самом начале, когда Чимин был ещё зелёным студентом, альфа обмолвился. Спросил как-то буднично, почти равнодушно: «Ты понимаешь, как тут всё устроено? Со спонсорами было бы проще». Чимин тогда замер, втянул голову в плечи и посмотрел на него своими огромными глазищами — затравленно, по-звериному, будто его сейчас ударят. Он ничего не ответил. Просто сжался в ожидании приговора. Чон У этот взгляд запомнил навсегда. И больше никогда — никогда! — не поднимал эту тему. Ни намёком, ни вопросом, ни шуткой. Только сказал тогда же, глядя в сторону: «Ладно. Значит, будешь пахать в три раза больше». Чимин пахал. А Чон У молча стоял за его спиной и следил, чтобы никто не посмел даже пальцем тронуть его омегу с этим испуганным взглядом. С ним было тяжело. Но, Чимин был благодарен. Наверное, даже слишком. Он ловил каждое слово Чон У, старался угодить, работал так, что падал без сил. Чон У хвалил редко, но метко. И Чимину этого хватало. — Опять опаздываешь, — Чон У встретил его в кулисах тяжелым взглядом. — На минуту всего! — Чимин запыхался, но улыбался. — Я готов, правда. Давайте прогоним сцену объяснения. Чон У посмотрел на него странно. Как-то слишком долго. Отвел глаза. — Давай. Со второго акта. Чимин не придал значения. Выскочил на сцену, вдохнул полной грудью свет софитов и начал. Неделя до премьеры пролетела, как один миг. Чимин почти не спал, жил в театре, репетировал до хрипоты. Он знал: эта роль — его шанс. После «Джульетты» о нём заговорят. Может, даже пригласят в столицу. Ведь на премьеру приглашены представители сеульских театров, а значит, это был его шанс заявить о себе и переехать в Сеул. Он так размечтался, что не замечал странных взглядов коллег. Как они перешептываются, замолкая при его приближении. Как отводят глаза в коридорах. — Все нормально? — спросил он у осветителя, с которым обычно болтал о всякой ерунде. — А? Да, — тот дернулся. — Все отлично. Ты давай, репетируй. Чимин пожал плечами и пошел дальше.***
Вызов к худруку пришел за пять дней до премьеры. Чимин обрадовался. Наверное, будет обсуждать трактовку. Или хвалить. Или давать последние наставления. Он влетел в кабинет, сияя, готовый слушать и впитывать. И замер. В кабинете, напротив стола Чон У, сидел незнакомый омега. Молодой, красивый, холеный. Одежда дорогая, руки ухоженные, взгляд — нагловатый, оценивающий. Таким место на обложках журналов, а не в театре. — Чимин, садись, — Чон У указал на стул. Чимин сел. Переводил взгляд с худрука на незнакомца и обратно. — Это Юсон, — сказал Чон У. — Новый актер нашей труппы. — Очень приятно, — Чимин улыбнулся вежливо. — Будем работать вместе? Юсон улыбнулся в ответ — виновато, но глаза остались холодными. — Будем, — ответил Чон У. — Точнее… Чимин, мне нужно поговорить с тобой. И Чимин вдруг понял. Еще до того, как Чон У открыл рот, он понял. По голосу. По тому, как худрук избегал смотреть в глаза. — Ты же знаешь, у нас спонсоры, — Чон У говорил быстро, будто хотел оправдаться. — Театр не выживет без денег. А у Юсона отец… ну, ты понимаешь. И ты сам нарушаешь правила, не хочешь помогать театру, а он готов… Чимин молчал. — Роль Джульетты получит Юсон, — выдохнул Чон У. — Ну, а ты можешь остаться на вторых ролях, если захочешь. Чимин смотрел на него. На человека, которому верил. Который обещал. — Вы шутите? — голос омеги сорвался. — Чимин, пойми… — Три года, — перебил Чимин. — Три года я пахал на этот театр. Я ночевал здесь. Я вытаскивал ваши провальные премьеры, когда актеры забывали текст. Я… — Я все знаю, — Чон У поднял руку, останавливая. — Но решение принято. Ты можешь остаться, начать принимать ухаживания от спонсоров и получать главные роли вместе с Юсоном. Или и дальше делать из себя недотрогу, играть второстепенные роли и в конце сезона искать другое место. Чимин перевел взгляд на Юсона. Тот смотрел с сочувствием, но в уголках губ пряталась улыбка. — Поздравляю, — сказал Чимин тихо. — Хорошей игры. Встал и вышел. В коридоре стояли коллеги. Те, кто еще минуту назад улыбались ему, хлопали по плечу, называли «наша звезда». Сейчас они смотрели в пол. В стены. В потолок. Куда угодно, только не на Чимина. — Вы знали, — сказал Чимин. — Вы все знали. Никто не ответил. Чимин пошел к выходу. С каждым шагом внутри что-то обрывалось, падало, разбивалось. Не сердце — что-то глубже. Корни, которыми он держался за этот театр. За этих людей. За этого альфу, который обещал. На улице моросил дождь. Весенний, теплый, пахнущий землей. Чимин стоял под ним и чувствовал только одно: он один.***
Премьера состоялась через пять дней. Юсон играл Джульетту. Играл хорошо — Чимин видел это даже сквозь собственную боль. У Юсона были явно лучшие педагоги, деньги, связи. Он умел подать себя, умел нравиться. Зал аплодировал стоя. Чимин сидел в последнем ряду и смотрел на сцену. На свою роль. На свой текст. На свое место, которое занял кто-то другой. И внутри медленно, но верно умирало все, что он любил. После спектакля был банкет. Еще вчера Чон У предупредил его, что если не хочет играть, то на банкете присутствовать обязан. Фойе театра сияло огнями. Шампанское лилось рекой, спонсоры сияли улыбками, актеры принимали поздравления. Юсон стоял в центре зала, окруженный толпой, и лучился счастьем. Чимин взял бокал, прижался к стене у окна и смотрел на этот праздник. Чужой. Не его. Он хотел уйти сразу после спектакля, но ноги не несли. Словно что-то держало, заставляло смотреть, запоминать, впитывать эту боль до конца. — Красиво, правда? Голос раздался совсем рядом. Чимин дернулся, обернулся. Рядом стоял мужчина. Альфа. Высокий, худой, с острыми скулами и внимательными глазами. Одет просто — темный свитер, потертые джинсы. Он не вписывался в этот блеск, держался особняком. — Что? — переспросил Чимин. — Красиво, — мужчина кивнул на толпу. — Фальшиво, но красиво. Как хорошо срежиссированный спектакль. — Вы не здешний? — спросил Чимин, усмехнувшись. Впервые за вечер он почувствовал что-то похожее на интерес. — Я из другого театра, — ответил мужчина, поворачиваясь к нему. Он смотрел прямо, без обычного для альф снисхождения, без этого привычного взгляда сверху вниз. — Приехал посмотреть на вашу Джульетту. — На мою? — Чимин горько усмехнулся, кивнул в сторону праздничной суеты. — Вы опоздали. Джульетта вон там, в центре внимания. — Я не про ту, — мужчина покачал головой, даже не обернувшись туда, куда показывал Чимин. — Я про настоящую. Чимин замер. Сердце пропустило удар. — Я смотрел записи ваших спектаклей, — продолжил мужчина, не отводя взгляда. — Год назад. Искал актера на одну роль. Увидел вас и понял: вот она. А сегодня приехал посмотреть вживую. И увидел… это. Он кивнул в сторону Юсона, но смотрел при этом на Чимина. — Вы Чимин, да? Я не ошибся? — Откуда вы знаете? — голос Чимина дрогнул. — Я же говорю — смотрел записи. — Мужчина чуть улыбнулся. — Лицо не забудешь. Чимин молчал, не зная, что сказать. Слишком много всего навалилось за этот вечер. — Чонгук, — представился мужчина, протягивая руку. — Режиссер, маленького независимого театра в соседнем районе. Чимин пожал руку — ладонь у Чонгука была горячей, сухой, уверенной. И почему-то от этого простого рукопожатия внутри шевельнулось что-то, чему Чимин не мог найти названия. — Зачем вы здесь? — спросил Чимин, глядя на незнакомца с настороженностью. — Хотел предложить вам работу, — Чонгук говорил спокойно, без пафоса. — Но, кажется, теперь вы еще больше нуждаетесь в предложении. — Откуда вы знаете, что я нуждаюсь? — Чимин прищурился, в его голосе послышались нотки горечи. — Я видел ваше лицо, когда вы сидели в зале, — Чонгук смотрел прямо, не отводя взгляда. — И вижу сейчас. Вас предали. Это написано у вас на лбу. Чимин сглотнул. Хотел возразить, открыл рот, но не смог произнести ни слова. Опустил глаза. — Что за работа? — спросил он тихо, почти шепотом. — Главная роль в новом спектакле, — Чонгук достал из кармана визитку, протянул. — Спонсоров у нас нет, деньги, конечно, не помешали бы, но пока работаем на чистом энтузиазме. Только те, кто правда хочет играть. Приходите, посмотрите на выступление, в пятницу, если решитесь. Чимин взял визитку, повертел в пальцах. Простая, без вычурностей: имя, телефон, адрес. — Я подумаю, — сказал он, поднимая глаза на Чонгука. — Думайте, — Чонгук кивнул. — Весна — время перемен. Альфа развернулся и ушел, растворившись в толпе. А Чимин остался у окна, сжимая визитку, и впервые за долгое время чувствовал, что внутри что-то шевельнулось. Не надежда. Но хотя бы интерес. Чимин не пошел. Целую неделю по вечерам он лежал дома, уставившись в потолок и прокручивая в голове свои обиды. Театр он не бросил — продолжал ходить на репетиции, выходить в массовке, делать вид, что все нормально. Коллеги больше не отводили глаза — привыкли. Юсон здоровался первым, улыбался виновато. Чон У делал вид, что ничего не случилось. Чимин чувствовал себя призраком. Он был здесь, но его не существовало. Визитка Чонгука лежала на столе. Чимин смотрел на нее каждый вечер, переворачивал, читал имя, откладывал. А на утро снова смотрел. Что-то мешало позвонить. Страх? Гордость? Привычка терпеть? — Ты чего киснешь? — спросил как-то осветитель Минхо, застав Чимина в пустом зале. — Думаю, — ответил Чимин поднимая голову и смотря на него устало. — О чем? — Минхо подошел ближе. — О том, что делать дальше. Минхо тяжело вздохнул, поставил аппаратуру на пол и сел рядом. — Слушай, я знаю, что ты злишься. Мы все знали, да. Но что мы могли сделать? У каждого семья, работа… — Я не злюсь, — перебил его Чимин, качая головой. — Я просто… устал. Он встал и, не оборачиваясь, пошел к выходу. А вечером, сидя на подоконнике в пустой квартире, Чимин достал визитку и набрал номер.***
Театр Чонгука оказался в подвале, но в хорошем районе — тихом, зеленом, с дорогими машинами у тротуаров. Чимин долго плутал по дворам, прежде чем нашел нужную дверь. Обычная, обитая дерматином, без вывески. Он толкнул — не заперто. Внутри пахло сыростью, краской и… жизнью. Небольшое помещение, переоборудованное под сцену. Скромный зрительный зал, софиты, закрепленные на балках под потолком, тяжелые кулисы из плотной ткани. Но выглядело всё дорого. Не по-любительски, не самодельно — именно дорого. Качественные материалы, продуманный свет, хорошая акустика. Кто-то вложил сюда не только душу, но и серьёзные деньги. Здесь было супер. Чимин понял это сразу, с первого вздоха. На сцене репетировали двое, выкладывались так, что Чимин замер в дверях, боясь помешать. — Пришел. Голос Чонгука раздался сбоку. Он сидел в углу, за маленьким столиком, заваленным бумагами. — Пришел, — кивнул Чимин. — Смотри. Чонгук кивнул на сцену, и Чимин смотрел. Долго, не отрываясь. Актеры играли так, как давно не играли в его театре — честно, больно, взаправду. Без фальши, без желания понравиться. Просто жили на сцене. — У нас нет спонсоров, — сказал Чонгук, когда репетиция закончилась и актеры разошлись. — Мы открылись всего год назад. Денег на рекламу нет, но нам помогают друзья — сарафанное радио работает лучше любых баннеров. Дорогих костюмов тоже пока не шьем. Но ты не смотри на это. Я видел, как ты играешь. Ты настоящий. Такие, как ты, притягивают людей. Придут и к нам. А за деньги не волнуйся — у меня есть кое-какие сбережения. Пока хватит. — Зачем вы позвали меня? — Ты актер, — Чонгук пожал плечами. — Настоящий. Я видел записи. Ты не играешь — ты живешь. Таких мало. Чимин молчал, переваривая. — Хочешь посмотреть сценарий? — Хочу. Чонгук протянул ему папку. Чимин открыл, пробежал глазами первые страницы. Роль была сложная, страшная, глубокая. Не Джульетта. Что-то большее. — Я согласен, но сразу предупреждаю.— сказал Чимин, поднимая глаза, не отводя взгляда. — Я с вами спать не буду, и со спонсорами тоже… Чонгук замер. Рука, которая только что тянулась к стулу, остановилась на полпути. Он смотрел на Чимина несколько секунд — удивленно, словно переваривая услышанное. Брови чуть приподнялись. В глазах мелькнуло что-то… насмешливое? Нет. Скорее восхищенное. А потом он вдруг усмехнулся. — Ты первый, кто мне это говорит, — произнес он, качнув головой. В голосе слышалось удивление, смешанное с уважением. — В основном все наоборот. — Так что? — Чимин не отвел взгляда. Внутри все сжалось в тугой комок, но он заставил себя стоять на месте. — И ничего. — Чонгук покачал головой и вдруг подался чуть вперед, опираясь руками о спинку стула. — Слушай сюда. Мне нужен актер. Настоящий. Который выйдет на сцену и заставит людей забыть, как дышать. А не постельная грелка. — Он сделал паузу, глядя Чимину прямо в глаза. — Спать я могу и один. С этим у меня проблем не было и не предвидится. Спонсоры ценят мой театр за искусство, а не за подстилок. Чимин смотрел на него и чувствовал, как напряжение медленно отпускает плечи. Как разжимается где-то в груди тот узел, который он носил в себе последние недели. Он выдохнул. Впервые за долгое время — свободно. Глубоко. Так, будто только сейчас понял, что все это время дышал через раз. — Тогда договорились, — сказал Чимин, и в уголках его губ впервые за вечер дрогнула тень улыбки. Чонгук кивнул и протянул руку. — По рукам? Чимин пожал ее, чувствуя тепло сухой и уверенной ладони. — По рукам.***
Работа закипела. Чонгук оказался жестким, требовательным, иногда невыносимым. Он мог гонять Чимина через один и тот же кусок по часу, заставляя повторять, искать интонации, лезть в самые темные углы души. — Нет! — кричал он с режиссерского столика. — Ты не чувствуешь! Ты просто говоришь слова! А где боль? Где правда? Чимин злился, сжимал кулаки, хотел послать все к черту. А потом пробовал снова. И снова. — Да, — тихо говорил Чонгук. — Вот так. Запомни это чувство. Они репетировали сутками. Чимин почти не бывал дома, жил в этом подвале, пил кофе из старой турки, засыпал на продавленном диване в углу. И впервые за долгое время чувствовал себя живым. Однажды ночью они остались вдвоем. Репетиция закончилась поздно, актеры разошлись, а Чимин сидел на сцене, свесив ноги, и смотрел в пустой зал. Чонгук поднялся к нему, сел рядом. Помолчал немного, потом тихо спросил: — Устал? — голос тихий, будто боялся спугнуть тишину. — Нет. Задумался. — Чимин чуть повернул голову, взглянул на него, выдохнул и отвел взгляд обратно в зал. — О чем? — Чонгук внимательно посмотрел на него, задержал взгляд на линии его плеч. В его голосе простое любопытство, без давления. — О том, что здесь всё иначе, — Чимин помолчал, глядя в темноту. — В том театре я думал, что если буду лучшим, меня не тронут. Что талант защитит. Чонгук слушал молча. — А они просто смотрели, — Чимин усмехнулся горько. — Когда я отказался играть по их правилам, меня перестали замечать. А когда пришел мальчик с папой-спонсором и забрал мою роль, они стояли в коридоре и смотрели в пол. Никто не заступился. Никто не сказал ни слова. — Люди боятся, — тихо сказал Чонгук. — Боятся потерять место, боятся выделяться. Это не оправдание, но это правда. — А здесь? — Чимин повернулся к нему. — Здесь мне стоит тоже бояться? — Здесь? — Чонгук покачал головой. — Здесь другой театр. Только если ты сам захочешь уйти. — Хорошо. — Чимин улыбнулся едва заметно. — Потому я и останусь. Стало тихо. Только их дыхание в пустом коридоре и где-то в глубине сцены — приглушенный голос осветителя, проверяющего софиты. Чимин закрыл глаза и выдохнул. Впервые за долгое время — спокойно. — А ты? Тебя предавали? — Чимин повернулся к Чонгуку, посмотрел в глаза. — Меня тоже предали. — Чонгук усмехнулся коротко, без веселья, отвел взгляд в сторону, потом снова на Чимина, вздохнул. — Лучший друг. Мы начинали вместе, строили театр, мечтали. А он продал все спонсорам, подставил меня, выставил сумасшедшим. — он развел руками, показывая на этот подвал. — Теперь у него большой театр и премии. А я здесь. — И ты не злишься? — Чимин смотрел на него, не отрываясь, в голосе удивление. — Злюсь. — Чонгук пожал плечами, усмехнулся уже теплее, посмотрел куда-то вдаль. — Но что толку? Он уже наказан. Он живет в страхе, что его тоже предадут. А я — свободен. Чимин смотрел на него и чувствовал что-то странное. Теплое, тягучее, разливающееся в груди. Задержал дыхание, потом выдохнул. Помолчав, Чимин тихо спросил, чуть запинаясь: — Можно спросить? — Да. — Чонгук повернулся к нему, кивнул. Просто, открыто. Чимин отвел глаза, потом снова посмотрел на него. — Почему ты не пристаешь ко мне? — голос тихий, но прямой. — Я омега, ты альфа. Обычно… — Обычно альфы думают, что им все омеги обязаны. — Чонгук перебил его, покачав головой. — Я не такой. Ты сказал «нет» в первый день, и для меня этого достаточно. Чимин молчал. Смотрел на него долго, изучающе. А потом осторожно, будто пробуя, положил голову на плечо Чонгука. — Можно просто посидеть так? — спросил он шепотом. — Можно. — Чонгук замер на секунду, потом чуть заметно улыбнулся. Они сидели в тишине, глядя на пустой зал. Весна за окнами давно вступила в свои права, но здесь, в подвале, было свое время. — Спасибо. — прошептал Чимин, не поднимая головы. — За что? — Чонгук удивленно посмотрел на него сверху. — За то, что не лезешь. За то, что просто рядом. — Чимин чуть потерся щекой о его плечо. Чонгук ничего не ответил. Только осторожно, боясь спугнуть, коснулся щекой его волос. Закрыл глаза. Так они и сидели — два преданных человека, нашедших друг друга в этой странной, жестокой весне.***
Зал был полный. Чимин стоял за кулисами и смотрел, как свет падает на пустую сцену. За тонкой фанерой перегородки гудели голоса. Пришли все. Ханбин, Сора, осветитель Минхо, даже те, кто обычно не появлялся на чужих премьерах. Чонгук сидел в последнем ряду. Чимин знал это, хотя не видел. Чувствовал. — Выход, — шепнул кто-то. Чимин выдохнул и шагнул в свет. Он не помнил, как играл. Текст лился сам, тело двигалось само, голос звучал так, будто принадлежал кому-то другому. Чимин просто отпустил себя и позволил случиться тому, что должно было случиться. Когда зал взорвался аплодисментами, он стоял на сцене и не понимал, где находится. Свет слепил. Крики звучали откуда-то издалека. Потом его трясли, обнимали, поздравляли. Кто-то сунул в руки цветы. Кто-то поцеловал в щеку. Чимин кивал, улыбался, но не видел лиц. Он искал одно. Чонгук стоял у выхода. Один. В руках — букет полевых ромашек, перевязанных бечевкой. Чимин подошел. Остановился в шаге. — Это тебе. — Чонгук протянул цветы. Чимин взял. Запахло весной, чем-то забытым. — Ты не смотрел. — сказал Чимин, глядя на него. — Смотрел. — Чонгук встретил его взгляд. — Я тебя не видел. — Чимин нахмурился, пытаясь понять. — Я был в темноте. — Чонгук чуть улыбнулся, будто это всё объясняло. — Ну как? — выдохнул он, не зная, что хочет услышать. Чимин сжал букет крепче. В горле пересохло. Чонгук посмотрел на него. Долго. Очень долго. Так, что Чимин перестал дышать. — Ты гений. — сказал Чонгук просто, без пафоса. И ушел. Чимин остался в пустом коридоре. Пахло ромашками. За дверью гремел праздник. Он стоял и смотрел на цветы, которых нельзя было найти ни в одном магазине. Значит, сам. Значит, утром. Значит, думал. Ночью Чимин сидел на подоконнике в своей квартире и курил в форточку. Он не курил пять лет. Ромашки стояли в банке на столе. Весна за окном пахла сыростью и грязью. Но Чимин вдыхал и чувствовал только их. — Дурак, — сказал он вслух. Вспоминая взгляд Чонгука. Непонятно, про кого.***
Репетиция закончилась в одиннадцать. Чимин переодевался медленно — не хотелось тащиться в пустую квартиру. За окнами давно было темно, только фонари отражались в мокром асфальте. Весна в этом городе всегда была грязной, сырой, но сегодня почему-то хотелось дышать. Он вышел из гримерки и увидел Чонгука. Тот стоял у выхода, в куртке, с ключами в руках. — Подвезти? — спросил Чонгук буднично, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Он стоял, прислонившись к косяку, и крутил ключи в руке. — Ты же знаешь, где я живу? — Чимин удивился, даже брови приподнял. — Нет. Скажешь — довезу. — Чонгук пожал плечами, пряча усмешку в уголках губ. Чимин пожал плечами и пошел за ним. В машине молчали. Чонгук вел аккуратно, смотрел на дорогу, изредка бросал взгляды в зеркало заднего вида. Чимин смотрел в окно на мокрые улицы, на отражения фонарей в лужах. Машина остановилась у подъезда. — Спасибо. — Чимин открыл дверцу, вышел. Сделал несколько шагов к подъезду, потом обернулся. Чонгук уже стоял рядом. — Чимин… Чимин замер. Чонгук смотрел на него — тяжело, в упор. — Я принес тебе цветы на премьеру. — сказал он, не отводя взгляда. — Я не приношу цветы актерам. Никогда. — Я знаю. — ответил Чимин тихо. — И я не говорю актерам, что смотрел на них весь спектакль. — Чонгук говорил ровно, но в голосе чувствовалось напряжение. — Я знаю. — еще тише повторил Чимин. — Тогда, может я зайду? — Чонгук смотрел на него, ожидая ответа. Чимин смотрел на него и не верил. Чонгук — который всегда держал дистанцию, который никого не подпускал, который сказал «мне нужен актер» в первый же день — сейчас стоял перед ним и спрашивал, можно ли зайти. И в этом простом вопросе звучало что-то совсем другое. Не равнодушное «подвезти до двери». Не дружеское «посидеть, выпить чай». В этом «можно я зайду?» было столько надежды и страха, что Чимин вдруг понял: Чонгук тоже боялся всё это время. Боялся, что Чимин уйдет. Боялся, что не имеет права просить большего. И сейчас, решившись, он спрашивал разрешения войти не просто в квартиру — в его жизнь. — Зайди. — сказал тихо Чимин. У двери квартиры Чимин копался в ключах. Руки дрожали. Чонгук стоял сзади — близко, слишком близко. Чимин чувствовал его запах, тепло, дыхание. Ключ наконец попал в скважину. Чимин повернулся, чтобы сказать «заходи», и в этот момент Чонгук его поцеловал. Ни слова. Просто прижал к двери и поцеловал так, будто ждал этого целый год. Чимин выронил ключи — они звякнули о пол, но это было неважно. Сначала нежно, почти несмело, лишь губами, пробуя на вкус. Чонгук словно спрашивал: «Можно?», хотя уже давно перестал спрашивать. Его ладонь легла Чимину на щеку, а большой палец мягко провёл по скуле, заставив замереть. Чимин выдохнул ему в губы и потянулся сам. И Чонгук сорвался. Поцелуй стал глубже, жаднее. Чонгук навалился всем телом, вжимая Чимина в дверь так, что та тихо скрипнула. Его руки зарылись в волосы на затылке, чуть оттягивая, запрокидывая голову — чтобы целовать ещё отчаяннее. Чимин вцепился в его куртку, притянул ближе, забыл, как дышать. Чонгук кусал его нижнюю губу — не больно, дразняще, и тут же зализывал языком, проникал глубже, находил его язык, переплетался, дышал в рот. Горячо. Мокро. Так, что подкашивались колени. Чимин всхлипнул — сам не понял от чего. От того, как язык Чонгука скользнул по нёбу. От того, как чужие пальцы сжали затылок. От того, что пахло кофе и потом, и это было лучше любых духов. Чонгук на мгновение отстранился — чтобы перевести дыхание и встретиться взглядом с омегой. В темноте коридора зрачки Чимина были большие, чёрные. И снова наклонился для поцелуя, но теперь медленнее, но глубже, мягко провёл языком по губам Чимина, раздвигая их, и омега без колебаний откликнулся. Чимин ощущал каждое движение — как Чонгук дышит, как его ладонь скользит с затылка на шею, мягко проводя пальцами по загривку, там, где у омег особенно чувствительное место. Он дрожал, вцепившись в куртку, боясь, что если отпустит — упадёт. Чонгук вдруг усмехнулся прямо ему в губы — довольно. И поцеловал ещё раз. Уже нежно. Коротко. И замер, касаясь лбом его лба. — Задолбался ждать, — выдохнул Чонгук омеге в губы. — Думал, с ума сойду: каждый день рядом и нельзя коснуться. — Больше ждать не нужно, — выдохнул Чимин. Чонгук усмехнулся. Наклонился, поднял ключи, которые Чимин выронил и открыл дверь сам. — Заходи. — он посторонился, пропуская Чимина в его собственную квартиру. — Чай будешь? — К черту чай. — Чимин шагнул внутрь и развернулся к нему, глядя прямо в глаза. Чонгук коротко и удивлённо рассмеялся, словно не ожидал такой прямоты. Он шагнул следом, прикрыл дверь ногой и, молча притянул Чимина обратно, прижимая его к стене в темноте прихожей. За окнами шумела весна. А в маленькой прихожей двое наконец перестали бояться.***
Год спустя Прошел год. Их новая общая квартира пахла кофе, свежим ремонтом — тем особенным уютом, который появляется только когда обустраиваешь всё с нуля вдвоем. Чимин сидел на широком подоконнике, смотрел, как за окном зажигаются огни, и не узнавал сам себя. Год назад он боялся выдохнуть лишний раз в чужом театре. А теперь у него был свой угол. Свой альфа. Своя жизнь, которую они построили вместе. Спальня ещё не полностью обустроена, в коридоре всё так же стоит коробка с посудой, но Чимину нравилось именно так. По-настоящему. Когда каждый угол напоминает, что это не временное убежище, а дом. Их крошечный независимый театр, начавший в подвальном помещении, превратился в главную сенсацию города. Билеты исчезали за недели, а критики, раньше игнорировавшие «самодеятельность», теперь выстраивались в очередь, чтобы увидеть игру Чимина. Вечер выдался тихим. За окном еще витала весенняя сырость, но внутри, с чашкой чая в руках, Чимин ощущал себя не просто живым — он чувствовал себя по-настоящему дома. Чонгук сидел напротив, рассеянно прокручивая ленту на телефоне. Он был непривычно тих, и его взгляд то и дело задерживался на Чимине с каким-то странным, почти болезненным интересом. — Ты сегодня какой-то не такой, — заметил Чимин, ставя кружку на подоконник рядом с собой. Он сидел, поджав одну ногу, и внимательно смотрел на Чонгука. — Из-за встречи с Чон У? Чонгук слегка улыбнулся, но улыбка вышла немного блеклой. Подойдя ближе, он остановился напротив и, чуть повернувшись, оперся плечом о стену возле окна. — Он выглядел жалко, не находишь? — Чонгук покачал головой. — Сначала предлагал вернуться, обещал «золотые горы», а когда узнал, что тебя зовут в Сеул, чуть не подавился своим вином. Чимин пожал плечами, отвёл взгляд в окно. Звонок из столичного театра, предложение от лучших режиссеров страны — всё это казалось ему чем-то далеким, почти нереальным. Год назад он отдал бы за это жизнь. Сейчас же, глядя на отражение Чонгука в стекле, он чувствовал лишь легкое недоумение. Чонгук отвернулся к окну, встал почти вплотную к стеклу, глядя на улицу. — Сеул — это большие возможности, Чимин. — голос звучал ровно, но Чимин видел, как напряглись его плечи. — Ты заслужил это признание. Чон У понимает, что проиграл, поэтому и засуетился, пытаясь перебить предложение столицы. Чимин смотрел на него. На то, как свет уличных фонарей падает на его профиль. Помолчал, потом сказал спокойно, глядя прямо на Чонгука: — Я не поеду. Чонгук застыл. Он медленно повернулся, взгляд потемнел и стал глубже. Казалось, он сдерживал какой-то внезапный порыв. Альфа, который раньше никогда не ревновал и всегда давал Чимину свободу, теперь выглядел так, словно пытается разгадать уравнение с бесконечным числом неизвестных. Рука Чонгука скользнула в карман. Он помедлил секунду, будто всё ещё сомневаясь, потом медленно достал небольшую бархатную коробочку. — Я хотел сделать это совсем не так, — тихо произнес Чонгук. Он подошел к столу и опустил коробочку на подоконник. Не открыл, просто положил между ними, как точку в каком-то долгом, невысказанном разговоре. — Если бы я вручил её до того, как тебе позвонили из Сеула, это было бы честно. А сейчас… Сейчас ты можешь подумать, что я просто пытаюсь привязать тебя к себе, чтобы ты не выбрал карьеру. Чимин посмотрел на коробочку, потом перевел взгляд на Чонгука. В глазах альфы не было ни тени собственничества, только глубокое, почти пугающее уважение к его выбору. Протянул руку, коснулся холодного бархата кончиками пальцев. Помедлил секунду, потом взял коробочку, придвинул ближе к себе. Он не открыл её сразу — просто смотрел на неё, чувствуя, как колотится сердце. Потом поднял глаза на Чонгука. Тот стоял рядом, опираясь плечом о стену у окна, и смотрел на него с напряжением, которое не мог скрыть. — Ты правда думаешь, что меня можно удержать золотой клеткой или контрактом в Сеуле? — Чимин едва заметно улыбнулся. — Чон У так и не понял, что меня нельзя купить. Он предлагал мне успех, но не давал того, что нашел я с тобой. Чимин открыл крышку. Пальцы чуть дрогнули. Внутри, в мягком углублении из бархата, тускло поблескивало кольцо. Простое, без вычурного камня — только тонкий ободок металла, который мягко отражал свет уличных фонарей, падающий из окна. Чимин смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он поднял глаза на Чонгука. — Мне плевать на Сеул, — голос Чимина стал твердым, лишенным сомнений. Коробочка всё ещё была у него в руках, он сжимал её пальцами, чувствуя холод бархата. — Мне плевать на Чон У и на всех, кто считает, что счастье измеряется афишами. Я уже получил свою главную роль, Чонгук. И я не собираюсь играть её где-то еще. Он опустил взгляд обратно в коробочку. Осторожно, стараясь не дрожать, достал кольцо из бархатного гнезда. Когда его пальцы коснулись руки Чонгука, передавая кольцо, он почувствовал, как тот вздрогнул. — Надевай, — прошептал Чимин, глядя ему прямо в глаза. — И больше не смей думать, что я могу быть где-то, кроме как рядом с тобой. Чонгук подхватил его на руки легко, будто Чимин ничего не весил. В прихожей горел только тусклый свет, и тени плясали на стенах, когда он нес его в спальню. Чимин обвил руками его шею, уткнулся носом куда-то в ключицу. Чонгук пах кофе и весенним воздухом, и Чимин вдохнул этот запах глубоко, запоминая. Чонгук осторожно уложил Чимина на кровать, словно тот был сделан из тончайшего фарфора. Пружины едва слышно скрипнули. Альфа не стал наваливаться сразу — он оперся на вытянутые руки по бокам от головы Чимина, создавая над ним безопасный, интимный купол. В полумраке спальни сверкали лишь его глаза. Чимин ловил их взгляд и снова тонул — в который раз за этот год, но сейчас всё было как в первый. Начал медленно опускаться. Так медленно, что Чимин успел сосчитать его ресницы и почувствовать, как влажный, горячий воздух между ними становится тягучим. Первый поцелуй пришелся не в губы. Чонгук коснулся виска — почти невесомо, лишь обозначая свое присутствие. Чимин вздрогнул от этой неожиданной нежности. Затем губы альфы скользнули к скуле, задерживаясь там и согревая кожу дыханием. Чимин прикрыл глаза, полностью отдаваясь этой медленной пытке. — Ты пахнешь… — Чонгук зарылся носом в изгиб его шеи, и его голос стал на октаву ниже. — Весной. И домом. Он медленно провёл губами по линии челюсти, скользя от уха к подбородку. Чимин вцепился в простыни, чувствуя, как внутри разгорается жар. Когда Чонгук остановился всего в миллиметре от его губ, Чимин уже заметно дрожал. — Чонгук, — выдохнул он, и это было почти мольбой. — М? — альфа чуть отстранился, заглядывая в затуманенные глаза. — Целуй уже. Чонгук коротко и победно усмехнулся, затем накрыл его губы своими. Поцелуй был глубоким и жадным, словно он утолял долгую жажду. Его рука скользнула в волосы Чимина, мягко, но уверенно удерживая его голову. Чтобы продолжить, Чонгуку пришлось на мгновение отстраниться. Он приподнялся, помог Чимину стянуть свитер через голову. Ткань упала на пол, и альфа тут же вернулся, но уже устроился ниже, прижимаясь грудью к животу омеги и целуя его ключицы. — Тихо, — шепнул он, когда Чимин нетерпеливо выгнулся навстречу. — Я не тороплюсь. Чонгук спускался все ниже, пока его лицо не оказалось на уровне пояса джинсов. В тишине комнаты звук расходящейся молнии прозвучал резким аккордом. Чимин приподнял бедра, позволяя стянуть с себя лишнюю одежду. Ткань скользнула по ногам и исчезла где-то в ногах кровати. Альфа замер. Он сидел на коленях между разведенных бедер Чимина и просто смотрел. Долго. Под этим тяжелым, оценивающим взглядом кожа омеги покрылась мурашками. — Ты даже не представляешь, — тихо сказал Чонгук, ведя пальцами от колена Чимина вверх по внутренней стороне бедра, — как я люблю на тебя смотреть. — Представляю, — Чимин потянулся к нему, переплетая их пальцы. — Я тоже. Чимин помог Чонгуку избавиться от его одежды. Когда последний барьер исчез, альфа снова накрыл его собой — теперь уже полностью, кожа к коже. Чимин наконец почувствовал его настоящий вес, его жар и то, как бешено колотится сердце в груди Чонгука. Они замерли, дыша одним воздухом. — Не выключай, — прошептал Чимин, когда рука Чонгука потянулась к ночнику. — Я хочу видеть тебя. Чонгук кивнул, поцеловал его в лоб и, придерживая Чимина за бедра, вошел — медленно, давая обоим привыкнуть к этой полноте. Чимин запрокинул голову, ловя ртом воздух, и крепко обхватил ногами талию альфы, притягивая его максимально близко. — Дыши, — прошептал Чонгук ему в самые губы. Чимин сделал глубокий вдох, глядя в глаза человеку, который стал для него целым миром. — Я дышу, — выдохнул он, — тобой.***
Утром Чимин проснулся первым. Чонгук спал, уткнувшись носом ему в затылок, и дышал ровно, глубоко, как дышат только дома. Одна рука лежала на талии Чимина — тяжелая, теплая, своя. Чимин не шевелился. Просто лежал, слушал это дыхание и смотрел, как за окном занимается серое весеннее утро. А потом подумал: он ведь правда боялся. Весь этот год. Думал, что я уйду. Чимин улыбнулся своим мыслям. Осторожно, чтобы не разбудить, переплел свои пальцы с пальцами Чонгука. Глупый. Я же дома. И уже давно. За окном шумела весна. Но Чимин её не слышал. Он слушал только дыхание за спиной.
