Епитимья

Он и сам не знал, когда это началось. Когда его грехопадение стало так близко, ближе чем яремная вена на собственной шее. Оно текло по этой самой вене, отравляя остальную кровь. Отравляя разум. Иначе Петя не мог оправдать болезненное наваждение, жившее в нем недели. Не мог оправдать желания, такие мирские, такие прекрасные в своей обреченной порочности. Столь же притягательные, как и он сам. Впервые Петр увидел его в момент, когда в очередной раз прославлял Всевышнего, раскрывая основы вероучения, благодаря Его за милости, прося об отпущении грехов прихожан. Он смотрел на людей, собравшихся вокруг небольшой их группки певцов, внимающих словам, льющимся на них потоком, красивым тембром, в унисон. Он был среди них. Слушал, смотря прямо в глаза Пете, смотря так въедливо, бесстыдно, не обращая внимания на расстояние, на людей, стоявших между ними. Все песнопение он провел так, не отводя взгляда, лишь гуляя глазами по лицу Пети, по длинным волосам, собранным в аккуратный хвост. Это вызывало дрожь, страх за собственную реакцию. За то, что собственные глаза Пети смотрели в ответ так же пытливо, подмечая утонченные черты лица, подтянутую фигуру, совсем молодой, почти мальчишка. Петр умел видеть красоту в других. Но этот случай пугал. В голове набатом бились строчки из библии. «Не ложись с мужчиной, как с женщиной: это мерзость» «Если кто ляжет с мужчиной, как с женщиной, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них» «...ни малакии, ни мужеложники... не наследуют Царствия Божия» Как только молитва перестала срываться с губ, растворяясь в блаженной тишине храма, люди стали расступаться. Все, кроме него. Он так и стоял, так и смотрел своими карими, глубокими глазами, заставляя Петра остановится, не в силах сделать и шага, смотря как он приближается, забирая покой из ранее смиренной души. — Ты красиво поешь, — тихий, приятный голос втекает в уши тягуче сладко, вновь отравляя. Мысли о божественном улетучивались, оставляя лишь обрывки, где красными, кричащими буквами сквозило слово грех. Слово, которого Петя боялся как огня, как смерти, как осознания колючего, инородного интереса, вмиг зажегшегося внутри. Хотелось убежать от него, одновременно с желанием того, чтобы он сказал что-то еще, своим бархатным голосом, а Петя слушал и слушал, не в силах ответить. Будто ответ даст ему понимание того, что это отправная точка грехопадения. — Все в порядке? Ты чего так смотришь? Я Коля, кстати, — голос звучал слегка встревоженно, но все так же радостно. Так же ободряюще, даруя надежду. Надежду на что? Петя не знал, он просто чувствовал. Ощущал чужие горячие пальцы, что коснулись тыльной стороны его холодной ладони, обжигая. Окатывая все тело порочным огнем. Тогда все началось. В тот момент, когда Петр почувствовал мимолетное прикосновение теплой кожи. Когда увидел первый его взгляд, что не просто поверхностно бродил по лицу. Он пробирался в самую душу, в глубины разума, оставаясь там глупым наваждением, усаживался внутри, взращиваясь с каждой новой встречей.

Take me to church

I'll worship like a dog at the shrine of your lies

I'll tell you my sins so you can sharpen your knife

Offer me that deathless death

Good God, let me give you my life

Он не ответил ему тогда, ни слова не вылетело с губ. Внутри жило смирение, не давая Пете открыться перед ним. Не давая даже назвать его по имени. Словно это вмиг обесценит все ночи, с того дня проведенные в бессонной веренице молитв, попыток забыть, обезобразить внутри то особое чувство, что посыпалось, стоило ему вновь прийти на службу. А он приходил, Петя видел, каждый день появлялся, все так же въедливо смотрел, пытался заговорить. День за днем, неделя за неделей. Он пытался поджидать у храма, желая застать врасплох, вышедшим из стен священности. Может вне этих стен падут и внутренние щиты, что воздвиг в себе Петр? Он не знал, но в ответ тот больше не глядел, однако краем глаза всегда искал высокий силуэт, макушку с темными волосами, неряшливо растрепанными прядями по лбу. Внутри было желание пригладить их, но Петя топил его в молитвах, в песнопениях, в слезливых строках Ветхого Завета. Так было проще, спокойнее. И было больнее. А Коля приходил ежедневно, начиная с того самого дня, когда увидел высокого парня, с красивыми длинными волосами, с вкрадчивым голосом, с такими чистыми, честными глазами. Тогда все началось для него. В тот миг, Коля понял, зачем люди ходят в церковь, зачем нужна религия и вера. Народ посещает храм ради таинства, ради молитвы, своеобразного очищения, ради получения благодати. Он был в их числе. Однако все это для Коли имело другую окраску. Он являлся в святыню для того, что бы увидеть его, таинственного, красивого, словно Иешуа, из "Мастера и Маргариты", с той же жертвенностью поющего священные текста, с той же отдачей смотрящего в ответ в самый первый день. Словно на нем был терновый венец — символ мученичества, страданий, неоспоримо внутренних, и веры, до ужаса сильной. Символ смирения, того же, болезненного, с каким он ищет Колю краем взгляда, думая, что тот не видит. Но он все замечал, и недоумевал. Он даже имени его не знал, но почему этот парень вызывал столько трепета, столько света внутри? Ради этого света Коля вставал по утрам, тащась на утренний лед, выбивая из себя все силы. В моменты, когда было особенно тяжело, он вспоминал тот, самый первый взгляд, наполненный внутренней силой, непоколебимой надеждой, и тем самым смирением. Становилось легче. Грела мысль о вечернем посещении храма, где вновь, как и все недели ранее, увидит его. В тот день все изменилось. Петя, все дни коривший себя за растущий интерес, не нашел в себе страха, обычно съедавшего его перед вечерней службой. Лишь потому что знал, что он там будет. Это будоражило, как и всегда, но впервые более не пугало. Смирение победило страх порока, страх интереса. Он теперь был столь же органичен, столь и вера, живущая внутри, сливающаяся странным симбиозом с чувствами к нему. К Коле. Впервые он произнес его имя мысленно, впервые позволил думать о нем без сожаления, без мольб прощения перед Всевышним. Потому что не за что было просить снисхождения. Как и не за что было накладывать на себя новую епитимью, как и все дни до этого. Принятие произошло, наконец даруя желанную свободу. — Коля, — губы сами сложились в звуке его имени, разрезавшем тишину пустого церковного зала. Скоро тут будут прихожане, слушать молитвы и церковный хор, участвовать в таинстве причастия. Однако все это сейчас не волновало Петю. Ничего, кроме одного парня, ежедневного зрителя, самого важного, выделяемого из толпы. Служба началась стремительно, а зал наполнялся людьми. Глаза Пети смотрели неотрывно, замечая каждого новоприбывшего, но ожидая его. Ожидание тянулось долго, как патока, слишком тягуче. Но вот, дверь открылась вновь, и уже знакомая макушка просунулась в нее, а следом и сам высокий силуэт зашел в помещение, перекрестившись. На губах Пети заиграла легкая улыбка. Коля даже крестился неправильно. Он уже это замечал, но теперь это не отдавалось противным отторжением, а скорее приятным знанием, уверенностью, что Петя сможет научить. Стоя на небольшом помостке, с остальными участниками хора, Петя чувствовал его взгляд, привычно скользящий, не требующий ответа, не на что не надеющийся. Но в этот раз Петр будет смотреть в ответ, как в ту самую первую службу, месяцы назад. Подняв глаза, он увидел немое удивление, на лице Коли, тихую радость, когда их взгляды наконец встретились. Он хотел бы запомнить эту сцену навсегда, вновь и вновь прокручивая в голове. Грех больше не пугал. Ведь то, что между ними было — не назвать пороком. Можно лишь восторгаться чистотой чувства.

The only heaven I'll be sent to

Is when I'm alone with you

I was born sick

But I love it

Command me to be well

Amen. Amen. Amen

После того, как служба завершилась, Петя не уходил, а стоял на месте, как и тогда, в самый первый раз. Он хотел увидеть, как Коля подойдет, наконец заговорить, убив страх внутри окончательно. Смотрит на парня призывно, показывая, что теперь он может подойти вновь, и что сейчас он сможет, он желает разговора, мимолетного касания, которое все месяцы жгло кожу на руке. — Привет. Ты снова смотрел, — сказал Коля, тихо подходя к нему, подождав, пока вся толпа, отступившая помосток разойдется. Голос звучал ели слышно, не веряще в то, что Петя ответит ему, что наконец скажет ему хоть что-нибудь. — Да, Коля. Смотрел, — в тон тихо, с мягкой улыбкой отвечал Петр. Было и хорошо и волнующе. Первый раз произнеся имя собеседника ему в лицо, пробуя на вкус, на ощущение того, как язык делает оборот во рту, встречаясь самым кончиком с небом, зубами. Чувствовалось хорошо, правильно, почти благовейно. Ни капли порочности. — Почему? Как тебя зовут? — вопросы сыпались, многие сидели внутри неозвувенные, ища выход, ища ответ. Сердце Коли стучало где-то в горле, а людей, стоящих поодаль более не существовало. Был только он, как ангел, с мягкой улыбкой на губах. — Петр. Петя, — слова срывались легко, без отягощающего чувства неправильности. Чувствовалось лишь желание коснуться. Не пошло, вовсе нет. Трепетно, как прикасаются к иконе, что мироточит. Как прикасаются к щеке новорожденного, с нежностью, всепоглощающей любовью. — Петя... — слышен был выдох, с именем, звучащим между ними, зависшим не тяжелым камнем, а благословением. Надеждой на будущее. На их будущее.

Tú que estas lejos Y a la vez más cerca Tú que estas lejos Y a la vez más cerca Que mi propia vena yugular

Рука Коли сама потянулась к ладони собеседника, остановившись в сантиметрах от кожи, молчаливо спрашивая разрешения. Пальцы Пети отвечали, дотронувшись первыми, обвив чужие с нежностью, осторожностью, трепетом. Взгляды вновь встретились и теперь в них было что-то новое, мирское, отдаленно знакомое, до ужаса родное. Словно так и должно быть. — Пойдем? — звучало неуверенно, с читающемся во взгляде Коли опасением, что Петя вновь исчезнет на месяцы, даже не смотря на него, не говоря, не давая таких живительных касаний. Петр лишь кивает, даже не спрашивая куда. Не важно. Главное, что внутри спокойно, тихо, без шепота о грехе и слабости. Наоборот, в голове шумят все текста Ветхого и Нового Завета, где упоминается любовь. «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует... любовь не ищет своего... А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх...»  Вот оно, то самое, что отдавалось в голове неделями. В любви нет страха. Более нет страха и внутри Пети, во всем его существе страх отсутствует. Однако он понимал, что любовь взращивается, не возникает сама по себе, полностью меняя мировоззрение. Но он готов был дать им шанс. Шанс на будущее. На их будущее, где нет более места страху.

Tu amor es una avalancha Cae por su propio peso al existir Ayer, hoy y mañana La nieve en la que me quiero hundir

Выходя из храма, держась за его руку, внутри спокойно. Они идут молча, недолго, подходя к машине, припаркованной у церкви. Коля останавливается перед авто, поворачиваясь к Пете. — Не хочешь покататься? Я фигурист, — тихо говорит он. Без гордыни за собственные достижения, просто констатируя факт. Все сжалось в ожидании ответа, он боялся отказа. Боялся вновь потерять. Но теперь нет места страху. — Давай. Правда, я плохо катаюсь, — на губах Пети растягивается улыбка, нервная, слегка виноватая. Но стыда нет, не перед Колей. Он не осудит, он молча примет, поддержит, будет смотреть с восхищением, как и всегда, даже если Петя и шагу проехать не сможет. — Я научу, — звучит как обещание. Не только про катание, а про жизнь. Научит чувствовать, ощущать себя по-настоящему живым. Будет учится этому сам. Они будут учится вместе. — Тогда я — тебя крестится, — с улыбкой отвечает Петя, открывая переднюю пассажирскую дверь, садясь в машину. Первые минуты едут в тишине, просто наслаждаясь обществом друг друга, без давящих стен храма. Хоть Всевышний и вездесущ, но в церкви своя, тяжелая атмосфера, не позволяющая расслабится. Однако сейчас спокойно. Впервые за долгое время. — Петь? Почему ты так долго избегал меня? Я приходил каждый день, — голос едва ли не переходит на шепот, не обвиняющий, просто спрашивающий. Желающий понять. — Я боялся. Боялся интереса к тебе, что возник в первую встречу. Боялся, что грешу, — в тон Коле отвечал Петя, смотря перед собой, на вечернюю дорогу, следя взглядом за проносящимися мимо машинами. Это отвлекало. — А теперь? Не боишься? — вопросы нетерпеливо срываются с губ, повисают в тягучем воздухе внутри авто. Напряжения не чувствуется, лишь живой интерес, опасение, что страх вновь придет. Повисло секундное молчание. В голове Пети звучат слова отца, что говорил ему часто, когда тот был совсем мал. «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» В этом он нашел успокоение, панацею от боязни, от опасения, от самого себя. Он посмотрел на Колю внимательным взглядом. Увидел тот же самый страх внутри, что был и у него самого. — Нет, Бог есть любовь. То, что живет тут, — Петя указал на сердце и голову. — То есть не грех, а любовь. Значит и Всевышний рядом, он благословит, я знаю. Я верю. Коля перехватывает его ладонь свободной рукой, оставляя одну на руле. Сжимает чужие холодные пальцы своими, согревая. Подносит ладонь Пети к лицу, оставляя легкий след губ на тыльной стороне, слыша рваный выдох рядом. В этом действии вся нежность, все доверие. Петя смотрит вперед, видя здание арены. Там будет холодно. Зато внутри тепло. Греет осознание того, что теперь у них есть шанс на будущее. На то, что бы взрастить любовь в себе. Их любовь.

Y un continente no cabe en Él Pero Él cabe en mi pecho Y mi pecho ocupa su amor Y en su amor me quiero perde