Банши

      Стайлз Мечислав Стилински думал, что последнее, что он увидит в своей жалкой короткой жизни, будут унылые стены городского хосписа — белые, как кости, с ветвистыми трещинами на потолке, похожими на старые шрамы; потрескавшийся стебель пластикового цветка в вазочке у кровати; постаревшее и осунувшееся лицо отца.       Стайлз думал, что последним, что он почувствовует, будет запах антисептика, в котором угадывается что-то металлически-сладкое, как у крови.       Он ошибся.       Это были её глаза — изумрудные, болезненно блестящие, как будто кто-то пытался вытереть пыль со старого стекла и только размазал грязь тонким слоем.

***

      Она стояла в дверях его палаты, худощавая, в своём странном сером свитере, из-под которого виднелся край белой майки с трубочкой под ключицей. Лидия Мартин. Девочка-гений, девочка-эхо, девочка, которая жизнь которой тоже изменилась в одночасье. Они почти каждый день виделись в коридорах, но до сегодняшнего дня обменивались лишь редкими кивками.       И теперь оба собирались отсюда уйти.       — Ты опоздал, — она покачала головой.       — На похороны себя любимого? — хмыкнул Стайлз. Голос был сиплым: три дня почти без воды, потому что глотать больно из-за трубки.       — На выписку. Мне здесь делать уже нечего. Сказали, что протяну ещё пять месяцев, если повезёт.       — Если повезёт, — повторил он и впервые за долгое время улыбнулся без ехидства и горечи. — У меня шесть, если верить статистике. Но статистика не учитывает, что я че-ертовски упрямый.       Лидия вошла, не спросив разрешения, и села на край кровати. Её руки дрожали, но голос был ровным:       — У меня рак лёгких. Четвёртая стадия. У тебя?       — Лобно-височная деменция. Я забываю, кто я есть, но зато помню, что тебя зовут Лидия, потому что ты однажды сказала, что твоё имя звучит как музыка, если произносить его на выдохе.       — Я такого не говорила.       — У меня богатая фантазия. Не волнуйся, всё равно скоро это забуду.       Они молчали. В коридоре возилась с каталкой медсестра — колёса скрипели, как будто кто-то проводил ногтём по школьной доске.       — Знаешь, — сказала Лидия, — я пришла сюда умереть. Но теперь думаю: может быть, мы просто не умеем делать это правильно.       — Умирать?       — Да. Все почему-то ожидают, что ты будешь лежать на кровати под писк кардиомонитора, опутанный проводами и окружённый родственниками, боящимися пошевелиться и пропустить твой последний вздох. Так много людей, но одновременно пусто и одиноко. Фальшиво. Бесполезно.       Он засмеялся — коротко, резко. Смеяться было больно: где-то внутри головы шевелилось что-то острое, как будто у него в мозгу была заноза размером с карандаш.       — Предлагаешь умереть красиво?       — Я предлагаю умереть вместе. Не в одновременно, а… — она пожала плечами. — Просто чтобы помогать друг другу не забывать, как дышать. Пока можем. Если ты понимаешь, о чём я.       Стайлз понимал.       Они заключили договор без слов. Молча он дал ей свою руку — тонкую, белую, с багровыми синяками от капельниц. Она в ответ подарила ему свою улыбку — ту самую, что когда-то сводила с ума Джексона Уиттемора, а теперь напоминала трещины на фарфоровой чашке.

***

      Они сбежали. Исчезли с радаров. Двое обречённых людей захотели почувствовать себя хотя бы немного свободными напоследок.       Они сняли дешёвую маленькую квартирку на чердаке бывшей фабрики. Там было холодно, но под крышей жили голуби, и утром звук крыльев смешивался с тиканьем старинных деревянных часов в углу. В лунные ночи свет проникал в комнату через дыры в шторах, и паутина в углах таинственно блестела.       Сэкономленных на аренде денег должно было хватить им обоим на полгода без работы. А после деньги им были уже не нужны.       Соседей было мало, разве что у одной старушки Стайлз покупал мёд, потому что Лидии хотелось сладкого, а обычный сахар напоминал больничные лекарства.       Она читала ему вслух всё книги, которые только могла найти в пыльных коробках: от «Физики твердого тела» до «Гарри Поттера». Стайлз забывал сюжет, но помнил интонации — как её голос становился громче на месте, где герой впервые осознал, что умрёт; как затихал он в конце предложений; как мягко она тянула гласные.

***

      — Ты не боишься? — спросил Стайлз в один из спокойных вечеров, когда они в обнимку лежали на узкой кровати у стены с облезлыми обоями.       — А ты?       — Я боюсь, что забуду, как тебя зовут. Это больно.       — Тогда я буду говорить тебе каждый день, что меня зовут Лидия Мартин. Я была самой умной в школе. Я всегда верила в призраков и видела во снах смерти незнакомых людей. И я поверила в родственные души после того, как встретила тебя.       Стайлз прижимался щекой к её ладони, потому что губы дрожали, и ему не хотелось, чтобы она думала, что он плачет. Лидия плакала в подушку, потому что не хотела, чтобы он слышал хрипы в её груди.       Они придумали игру: каждый вечер писали на старой пишущей машинке свои «последние слова», которые никто никогда не должен был прочитать. Потом складывали бумажки в стопку и поджигали в кастрюле. Пламя освещало их лица, делая глаза Лидии ещё зеленее, а волосы — рыжее. Стайлз думал, что она самая красивая женщина из всех, которых ему доводилось встречать.       — Мы самостоятельно сжигаем свои эпитафии, — говорила Лидия. — Значит, мы ещё не умерли. Значит, у нас ещё есть власть над своими жизнями.

***

      Первая кровь пошла у неё в декабре. Лидия откашлялась в раковину, и застоявшаяся вода окрасилась в цвет старого вина. Стайлз стоял рядом, держа её за плечи и чувствуя, как под лёгкими вибрирует что-то чужое и холодное.       — Не плачь, — сказала тогда она. — Это просто лёгкие устают от кашля.       — Это не лёгкие. Это ты устаёшь от меня, — усмехнулся Стайлз.       — Глупость. Я устаю от боли. А ты — единственное, что помогает мне держаться.       Стайлз носил её на руках до кровати, когда она падала в обмороки. Лидия учила его считать до десяти, когда он забывал, где находится. Он называл ей имена звёзд, которые придумывал на ходу:

      — Вот это — Лидия, а вот это — Стайлз, они так близко, что между ними нет расстояния.

      Она смеялась, пока не начиналась одышка.       Однажды ночью Стайлз проснулся и не узнал её. Он смотрел на девушку с трубкой в носу и думал, что это медсестра. Лидия заметила, встала, подошла, взяла его лицо в ладони:       — Привет. Меня зовут Лидия. Ты как-то сказал, что моё имя звучит как музыка на выдохе.       — Я так сказал? — он нахмурился. — Тогда я, наверное, был очень сильно влюблён.       — Всё ещё. Просто ты забыл. Подожди немного.       На утро Стайлз вспомнил. Он принёс ей подарок — стеклянную сферу с заснеженным городом внутри. Он встряхнул — и пошёл снег. Она смотрела, как крошечные хлопья кружатся над такими же крошечными крышами, и шептала:       — Мы все тоже внутри снежного шара. Просто кто-то нас трясёт слишком долго, а когда всё закончится, мы обретём покой.

***

      В марте Лидии стало хуже. Она не могла спускаться по лестнице. Стайлз носил её на спине, и каждый раз представлял, что у него есть крылья с пламенем на кончиках перьев. Лидия крепче цеплялась за его плечи и говорила:       — Если я умру первой, ты, пожалуйста, не забудь, как меня звали.       — Если я забуду, приди ко мне во сне. Я вспомню       — А если ты не сможешь спать?       — Тогда я уйду быстро. И на том свете мы оба будем здоровее всех живых, и я вспомню всё-всё с самого младенчества.

***

      Лидия хотела напоследок увидеть море. Он взял такси на остатки денег от продажи старого отцовского джипа. Они доехали до побережья за четыре часа. Лидия вышла босиком, слегка шатаясь и подняла лицо к солнцу. Золотистые песчинки скользили между её пальцами, налипали на голени.       — Пахнет солью и чем-то… живым, — улыбнулась она.       — Это волны. Они не умеют умирать. Они просто уходят и возвращаются. Не такие как раньше, но одновременно те же самые.       — Тогда я тоже стану волной. И вернусь. Другой, но той же Лидией Мартин.       Стайлз нёс её на руках во время прибоя. Зелёные волны лизали их щиколотки, оставляя белые бусины пены, медленно стекающие вниз. Лидия закрыла глаза и улыбнулась — в первый раз за долгое время без боли.       — Я готова, — прошептала она.       — Я ещё нет. Но это неважно.

***

      Он начал забывать имена. Сначала — друзей, потом — отца. Он путал дни, часы, лица. Он говорил Лидии, что скоро вернётся, выходил на улицу и не мог найти дорогу домой. Лидия сидела в инвалидном кресле у окна и ждала. Она не могла больше ходить, но могла ждать.       Однажды Стайлз пришёл с букетом полевых цветов и спросил:       — Простите, вы не знаете, где живёт девушка с изумрудными глазами?       — Это я, — ответила она.       — Нет, она была рыжая. Я точно помню, что она была рыжая.       — Я рыжая. Посмотри на мои волосы, Стайлз, это рыжий цвет.       Он сел на пол и бессильно положил голову ей на колени. Лидия гладила его волосы, которые быстро редели.       — Я всё ещё тебя помню, — шептала она. — Даже когда ты не помнишь себя.

***

      Много дней спустя она проснулась рано. Лидия знала, что произойдет сегодня. Она дышала тяжело, но ровно. Стайлз встал и с трудом открыл окно — в комнату ворвался запах лета и пыльцы. Он положил ей в ладонь стеклянный снежный шар. Лидия встряхнула его — и снег пошёл над крошечным городом.       — Я придумала. Мы не умрём. Мы просто уйдём внутрь этого снежного шара. Там всегда зима, и никто не стареет.       — А если мы захотим, чтобы была весна?       — Тогда кто-то встряхнёт нас снова. Это же магия. Всё можно изменить по щелчку пальцев.       Стайлз лёг рядом. Он положил ладонь ей на грудь — чувствовать, как поднимается и опускается его мир.       — Я люблю тебя, — улыбнулся он. — Я не помню, как тебя зовут. Но я люблю тебя.       — Это и есть моё имя, Стайлз. Любовь. Оно не забывается.       Лидия закрыла глаза. Стайлз смотрел на неё, пока не уснул. Они дышали в одном ритме — медленно и постоянно, как волны, которые всегда возвращаются.       Потом его сердце остановилось.       Лидия увидела это во сне. Как со стороны: их двоих, спящих, и Стайлза, чья грудная клетка перестает подниматься. Маленькая короткая улыбка навсегда застыла на его губах.       Её крик больше походил на хрип из-за крови в лёгких. Лидия распахнула глаза. Она беспомощно открывала и закрывала рот, пытаясь вдохнуть, но воздух словно был слишком жидким и густым одновременно. Потолок кружился перед глазами, она беспомощно сжимала пальцы Стайлза своими.       А после её тоже накрыла волна. В маленькой квартирке тишину разрушало только тиканье старых часов.

***

      На столе осталась стопка бумаги. На верхнем листе было написано:       Меня зовут Лидия Мартин.

Меня зовут

Стайлз Стилински.

      Мы умирали, но вдыхали жизнь друг в друга.       Мы нашли лекарство — и оно было горьким, как полынь, но сладким, словно мёд.       Если ты читаешь это, значит, мы вернулись домой.       Встряхни снежный шар.

Мы там.