Тернии

Порой колоссальный завал на работе приходится забирать на дом и разбирать его сверхурочно и не оплачиваемо вместо и без того неполноценного сна. Муж трудоголик — горе в семье. Два мужа трудоголика — счастье. Порой это неудачно состыковывается с возвращением Стэна со службы. И так же, порой это накладывается на особенно игривое настроение Стэнли. Редко, но метко. Получается ли состыковать нестыковки во что-то для всех сторон удобоваримое? Нет. Останавливает ли это Стэна от всех последующих попыток добиться консенсуса? Тоже нет. Как говорил великий философ — безумие — это точное повторение одного и того же действия, раз за разом, в надежде на изменение. И что-то про опасность и схожесть влюбленных и безумцев. К этим кастам Стэн себя относит слабо. А вот ритмичный и очень быстрый звук печатанья тонких, но крепких пальцев, которые так хорошо бы ощущались на бедрах и талии, или в волосах отвлекает и почти доводит до тика неподготовленных. Стэн вот всегда готов. Но Хьюстон считает, что это не всегда уместно. Стэн не считает себя слабым человеком, и у него есть вещи, которые сентиментальные представители человечества называют драгоценными, заставляющие что-то тёплое в сердце цвести и пахнуть. Это — въевшийся во все поверхности в помещении крепкий и немного мускатный запах кофе. Это — освещенный синим светом от широкого компьютерного экрана элегантный силуэт, что в тонком, накинутом на плечи халате, кажется таким одомашненным и уютным. Идиллия. Только на двоих одной фамилии не хватает. — Сколько раз я говорил тебе в доме не курить? — выбивает из праздных дум почти раздраженный голос. Даже не повернулся, чтобы короткий осуждающий взгляд бросить, настолько занят повышением статистики переработок и ранних инсультов в будущем. Почти обидно. Но Ксено слишком занят чтобы и воду возить, и в жопу ебать обиженнок. Вселенская несправедливость восторжествовала. А Стэнли думал, что с этой капризной и переменчивой леди они перешли на ты. Стэн воспринимает это как приглашение войти. Что он как бедный родственник у порога. Подпирать своей тушей дверную раму дело, конечно, не благодарное, так что можно и честь знать. Все же, это и его спальня тоже? Он может заходить и выходить из нее когда заблагорассудится? По крайней мере, повестку о великом переселении одного военного в отпуске на диван ему не выдали. Слишком заняты были рабочим графиком двадцать пять на восемь, чтобы не пропустить возвращение Стэнли на заслуженный трехнедельный отпуск. Ещё лет двадцать так отпахать и можно идти на верно заслуженную пенсию. — Я и не курю. Иначе сработала бы пожарная сигнализация. Ты же сам ее настроил на малейший намек дыма, чтобы Стэнли точно не предпринимал попыток ни спичку зажечь, ни сигареткой затянуться. После первого раза этот урок был усвоен. Быть облитым холодной водичкой в гостиной не худшее что с ним случалось в пределах их дома, все же взрыв и поджог кухни мало что переплюнет, но приятного мало. Конечно, можно было бы и самому попытаться повозиться с настройками сигнализации. Но Стэн бывает дома недостаточно часто или долго, чтобы запариваться над сущими пустяками. А сигаретка во рту так, осознанная попытка нарваться на грубость. Подойти ближе, чуть шоркая тапочками, чтобы не дай Бог довести до инсульта тихим и внезапным появлением сзади. Наклониться над плечом, вглядываясь в экран. Графики на экране окружены (но не сломлены) бесконечными, кажется, строками расчётов и формул, о назначении которых Стэн представление имеет только приблизительное. По телефону о работе Ксено не говорит, только совершенно не кратко и не емко об идиотах, что его окружают. У Стэна глаза устали смотреть на сменяющие друг друга ряды строк за пару минут. Как Ксено высиживает уже несколько часов к ряду почти без перерыва, Стэн конечно представить может, у самого часть работы предполагает подобное. Но приятного мало. Это все же не цель, что является в определённое место в определённое время, и минуты ожидания, что плавно пересекают в часы и дни заканчиваются видимым сразу результатом. Стэн умеет ждать, как никто другой. Но эта функция его ПО в домашней обстановке так легко и естественно забывается. Положить руки на перенапряженные широкие плечи, наклониться ниже, чтобы прямо у уха шептать отвлекающие приятности. — Пойдем в постель. Работа от тебя никуда не сбежит. А мышцы шеи и плеч напряжены, стянуты узлами почти до неприличия. Самые чёткие из них тянутся вдоль проступающих позвонков, переходят на трапециевидные мышцы, спускаются вниз по позвоночнику. Массаж неплохо бы помог снять напряжение. Но пока, узлы под его пальцами развязываются только в свободной из-за широкого, несколько сползшего ворота халата. Дальше — платная подписка. Оплату Стэн принимает наличной натурой. Ксено почти не реагирует на его старания и страдания. Берет только одну из чашек с остатками кофе, который заваривал ранее, отпивает самую горечь, что осталась на дне чашки коричневатым налетом. Больной ублюдок. — Нет, Стэн, — звучит категорично, раздраженно почти. Снайдеру почти хочется скулить. Вместо этого, он выбирает давить дальше. Ксено пока и близко недостаточно тикает, чтобы недопитый кофе выливать ему на голову. А Стэн наклоняется ниже, так, чтобы горячее дыхание опаляло верхнюю часть спины, а ресницы трепетно щекотали шею. Шепчет уже в верхнюю часть, острые позвонки выцеловывая. Тонкие волоски на затылке встают дыбом. Под губами кожа становится гусиной. Довольную улыбку сдержать тяжело, но приходится — Ксено своей чувствительной кожей ее точно почувствует и осудит. — Ксено, я скучал. И это отчаянное желание по тому, что ускользает в сантиметре от протянутой в попытке поймать руки, что в тон его проскальзывает совершенно на грани неприличия искреннее. И Ксено это слышит, как единственный различающий все интонации в его речи. Хьюстон все же соизволил оторваться от печатанья и экрана. Он отъехал на стуле чуть назад, почти, блять, специально чуть не проехавшись колесиками по ноге Стэна. Но под этим острым, как сквозное ножевое, даже из-под стекол очков для работы за компьютером взглядом, все претензии тают мороженным на кончике языка. И мурашки предвкушения бегут уже по его позвоночнику. Потому что когда Ксено смотрит так, это ощущается концом и началом, смертью и рождением. Чем-то, что Стэнли выносил до Луны и обратно. — Очень хорошо. — И указывает на свободное пространство между его ног. — На колени. А в голове взрываются фейерверки от радости. Незажжённая сигарета летит куда-то на пол, не важно, потом уберёт. Эврика. Победа. Приземление под стол может получилось не очень элегантным, но кто в полутьме это разберёт, да и кому есть дело, когда Ксено приспускает край пижамных штанов, так чтобы достать мягкий член, направить его к губам Стэнли. Он сглатывает резко накопившуюся во рту слюну, вбирает его до основания, и уже хочет начать, как холодная рука резко дергает его за волосы, ограничивая подвижность, а низкий голос предельно серьёзно отдает команду, которой Стэн не задумываясь подчиняется. —Не двигайся. Ксено возвращается к работе. Стэн издает короткий протестующий стон, и его снова коротко, но сильно дёргают за волосы, в немом предупреждении. «Молчи». Серьёзно, блять? У Стэна веко дёргается в такт нажатия пальцев на клавиши. Ксено даже взгляд на него не кидает, слишком занятый правками файлов на экране. Умно. Попытка отстранится, чтобы высказать претензии — потенциальное движение, за которое Стэнли может получить наказание полным игнорированием. Ему ведь пошли на уступки верно? Заполнили его наглый рот чем-то, что на время купировало его оральную фиксацию, и отвлекло от донимания занятого важным делом Хьюстона. Все в плюсе, все получили желаемое, так чем же тебе быть не довольным, милый? Едкие вопросы, которые произносить, чтобы услышать ему не нужно. Стэн старается дышать глубоко через нос, мерно и размеренно, кончиком носа прижимается к светлым лобковым волосам, чувствуя знакомый мускусный и немного резкий, но такой родной запах чужой кожи. Чувствует мягкую тяжесть на языке, солон кожи и почти может вообразить себе знакомый узор из полных от крови вен. Только незадача. Ксено совершенно не возбужден. Это мучительно. Не иметь возможности сделать ничего. Не сглотнуть, потому что это тоже своего рода движение, отчего слюна стекает по подбородку, впитывается в ткань брюк, оставляя отчетливый темный от влаги след. Не коснуться себя, потому что руки мягко покоятся на чужих бедрах. Не поерзать украдкой, потому что внимание Ксено, пускай и сосредоточено на экране, достаточно переключаемо, чтобы заметить любой намек на движение. Невыносимо. Особенно когда у самого напряжение в паху с каждой мучительной секундой, с каждым равнодушным щелчком клавиатуры только нарастает. Это должно быть стыдно. Унизительно почти. Слова, что утратили вес ещё в первый год тренировок в армии. Потому что когда теряются они приходит неправильное, иррациональное удовольствие. От абсолютной близости. От легкой боли в затекших за время стояния коленях. От осознания, что даже если Ксено не смотрит на него прямо, каждое микроскопическое движение и изменение в мимике с тщательностью около клинической оценивает. Стэн часов не наблюдает. Отмечает только, что к тому моменту, как Ксено заканчивает печатать, он нижней челюсти не чувствует. Когда откидывается на спинку стула, и наконец смотрит сверху вниз. Повезло ему быть таким ужасно привлекательным. Созданным буквально для подобных ракурсов. У Стэна дыхание сперло. — Свободен. Собакам команды и то более многословно и живо отдают. Но Стэн все же отстраняется, откашливается, морщится слабо от простреливающей боли в челюсти. Делает несколько глубоких вдохов, чувствуя, как кружится голова. А Ксено любезно собирает слюну большими пальцами, размазывает её по щекам и челюсти. Смотрит с по-кошачьи довольным прищуром. Улыбается так резко что о края этого оскала легко можно порезаться. В конце концов, каждый импровизированный акт был запланирован. — Идём спать. — От ироничного яда без цвета и запаха в его голосе вянут цветы в радиусе полукилометра. Благо, в их доме живые организмы не водятся. — Ты же так хотел заманить меня в постель. Сука. Вот сука. Как же Стэнли скучал.