Огневая поддержка

Иоганн идёт по территории Учебного Центра и старается использовать периферийное зрение, чтобы увидеть больше, но не глазеть по сторонам очень откровенно. Он обязан выжать максимум из ситуации и узнать всё возможное за один раз. Гарантии, что его пустят сюда снова, несмотря на результаты тестирования, не было никакой. Вайсу сказали, что сегодня он должен будет попробовать взаимодействовать с Генрихом в тренировочном бою. Иоганн был не уверен, что «передача энергии» вообще состоится. Они шли по крытой галерее с множеством ответвлений, часть дверей была маркирована обычно, цифрами и буквами, на других висели скандинавские руны или вообще непонятные знаки. Из каких алфавитов их надёргали? Зачем? Александр Белов размышляет о том, что в разведшколе он всегда доверял тому, что инструкторы знают, что делают, владеют предметом и умеют ему учить. Без такого доверия, например, немыслимо шагнуть из двери самолёта в воздух. Хотя, если подумать, самой психологически тяжёлой тренировкой была одна, в которой делать ему вообще ничего не пришлось, только лежать. Непрошеное воспоминание мелькнуло в памяти. Шум мотора, от которого не слышно себя, хоть кричи. Пробирающий холод на высоте больше километра. Ограниченное пространство, не допускающее движений. Почти гроб, с неудобной подушкой парашюта под головой. А потом, спустя время, резкое чувство невесомости и падение вниз. Ночные десантные учения с выброской из подвесных люлек…* вряд ли сегодняшнее испытание на полигоне могло их превзойти. Память не мешает Белову запомнить весь маршрут. Центр получит точную карту помещений изнутри и адрес. Наконец они попадают в неказистый полуподвал. Стены бетонные, из мебели — столик для машинистки в углу и скамья посередине. Больше похоже на допросную, чем на учебный класс. А на скамье сидит женщина в нелепой, слишком большой рубашке, с длинными спутанными волосами и диким взглядом. Из какого дурдома её вытащили? Сопровождавший Иоганна ефрейтор остаётся снаружи, и дверь захлопывается. Неожиданно мягким голосом она просит, протягивая обе руки ладонями вверх. — Возьми меня за руки! Ну же, скорее… чего ты боишься? Я не кусаюсь. — И смеётся. Иоганн не понимает ни черта, никаких указаний не поступало… — Зачем мне брать вас за руки? — тихо спрашивает он. Вайс не хочет спровоцировать агрессию. А Белову действительно интересно. Женщина демонстративно задумывается. — Я покажу тебе. Поэтому меня тут держат. Они считают, что это важно. Рейх не одобряет вопросы, камера наверняка прослушивается, но Вайс уверен, что выкрутится. Сейчас любая информация ценна. Он подшагивает ближе. — А вы как считаете? — Ты милый… Важно то, что я делаю. Вот. Но я не просто так. Я тебе скажу. Ну же! — она качает ладонями, но не тянет их ближе. Вайс осторожно накрывает их своими кистями, и тогда поверхность правой руки загорается как печка. Теплом хочется поделиться. Согреть эту странную женщину, которой должно быть холодно в одной рубашке в подвале. Она закатывает глаза, Вайс думает, что она сейчас упадёт в обморок и хочет подхватить её, но ладони, будто приклеенные, не оторвать. Она начинает говорить. — Ты не тот, кем кажешься. Но главное не то, кем ты кажешься другим. Ты не тот, кем кажешься самому себе. В лабиринте слушай сердце. Оно всегда выведет. Всё заканчивается так же внезапно, как началось. Женщина всхлипывает, по лицу струится пот. Она убирает руки за спину и шепчет. — Помни! Сзади лязгает дверь. Всё также, ничего не поясняя, Иоганна ведут дальше. Глоток воздуха на открытом пространстве полигона освежает, его не портит запах железа и оружейной смазки. А может, настроение резко улучшается потому, что он, наконец, видит Генриха. Тот стоит в полевой форме и смотрит в сторону подготовленных мишеней. Чем предлагается попадать в расставленные на расстоянии от пары метров до двухсот макеты разных предметов и даже стоящий вдалеке танк? Непонятно. На полигоне безлюдно и оружия в зоне видимости нет. Иоганна подводят и ставят рядом. Тут Генрих оглядывается и улыбается, как он умеет, одними глазами, чуть прищуриваясь. Больше нигде на лице улыбка не отображается, да и поза напряжённая. Он явно переживает. «Что происходит, — думает Вайс, — что все такие молчаливые, кроме одной сумасшедшей». Откуда-то сбоку выныривает какая-то толстая морда в пенсне с причёской, явно вдохновлённой фюрером. — У вас, — говорит мужчина с ярко-красным носом, особенно видимым на фоне металлической оправы, — есть две минуты, чтобы поразить максимум целей. От этого зависит ваше пребывание в Центре, Вайс. Генрих стоит вполоборота к мишеням и по-прежнему молчит. Иоганн уже понял, что это одно из условий тренировки, что он должен до чего-то дойти сам. Соображай же, говорит он самому себе. Любое задание должно быть сконструировано так, чтобы с ним можно было справиться. Ну, кроме тех, которые учат совершенно обратному. Но нелепо устраивать такое в первый же день. Думай быстрее, повторяет Белов. Женщина, что она сказала, что она должна показать, что было? Ощущение тепла. Иоганн сосредотачивается и вызывает в памяти не мозга, а тела, жар в правой ладони, что испытал всего несколько минут назад. А потом внезапно, даже для самого себя, подходит к Генриху, обнимает его со спины и устраивает горячую ладонь напротив солнечного сплетения. Жар, рождённый в кисти, охватывает всю руку и тело. Горит костром в солнечном сплетении. Голова при этом становится лёгкой и звонкой. Как будто он стоит на морозе минус двадцать под звёздным небом и выдыхает саму суть ясности. Генрих кажется сотканным из чистого света. Над его головой ореол, как на ликах святых. Странно, но не кажется неправильным. А потом Генрих поднимает правую руку, и над ней загорается пламя. Костёр пылает сам по себе. Нет ни топлива, ни зажигалки. Но есть огонь, в котором, кажется, не сгорят только они вдвоём. Следующие секунды выпадают из памяти, потому что Иоганн больше не смотрит через плечо Генриха. Он видит только затылок Шварцкопфа, вдыхает запах его тела и испытывает чистое счастье. Аналога которому не может вспомнить. Резкий сигнал сирены прерывает это затмение. Иоганн моргает. Жар уходит. Но не навсегда. Теперь Иоганн знает, что он вернётся, когда будет ему нужен. Он размыкает объятия и отступает. Мишени превращены в пепел. Вдали догорает танк. — Отлично, отлично, — говорит подскочивший человек в пенсне. — С такими результатами вы оба, несомненно, остаётесь тут. — Ты молодец, старик, — говорит Генрих и смотрит Иоганну в лицо. — Пойдём. На сегодня на этом все, а нам есть что обсудить. — Так ты не онемел? — Ухмыляется Иоганн. Генрих улыбается в ответ. Будто услышал самую смешную в мире шутку. — Пошли выпьем чего-нибудь горячительного. Иоганн едва заметно морщится, но Генрих все замечает. — А ты, как всегда, шнапсу предпочитаешь пиво, а пиву воду? — Пошли уже, Генрих, — подгоняет Иоганн. И они идут. Сопровождающего к ним не приставляют. Иоганн отмечает, что Генрих свободно ориентируется в коридорах центра. Или, по крайней мере, знает маршрут. И чтобы так перемещаться здесь, он явно… Явно не является простым испытуемым, как сам Вайс. Комната Генриха просторная и уютная. В ней деревянная тёмная мебель. Добротное покрывало на кровати и пара картин на стенах. Когда Генрих замечает, что Иоганн рассматривает картины, он говорит: — Я тут уже пару дней, так что добавил кое-чего для уюта. Теперь в ближайшие месяцы отсюда особо не выйдешь. Даже с моими связями. Иоганн отрывается от картины, подходит к столику, на который Генрих уже выставил бутылку шнапса и разливает его по стопкам. Они пьют, обмениваются новостями за те дни, что не виделись. А в подходящий момент Иоганн ненароком интересуется. — До того, как меня привели к тебе, была комната с какой-то странной женщиной. Ты можешь объяснить мне, что это было, если, конечно, знаешь? Генрих приподнимает брови. — Я, конечно, не всеведущий, но тут просвещу. Все зовут её Мария. Она очень слабый и абсолютно бесполезный с точки зрения рейха энергет, но один навык ей милостиво позволяют применять для пользы нации. Она может взаимодействовать с абсолютно любым Проводником, показывая, как пользоваться энергией. Те, кто после такой подготовки не сообразили, как поддержать эспера — слишком слабы, их потенциал, неприменим для серьёзного дела. Иоганн кивает. — Понял. А то, что она при этом говорит? Генрих ухмыляется. — Она считает себя пророчицей, но произносит обычно какие-то бессвязные фразы. Сколько с ней не бились, никаких предсказанных фактов или событий, в дальнейшем обнаружено не было. Поэтому все, что она говорит, конечно, записывают, но никто не придаёт этому значения. Может, она перечитала мифов Древней Греции и воображает, что она пифия, предсказывающая судьбу каждому, кто к ней приходит. — Я не верю в судьбу, — говорит Иоганн. Генрих разливает шнапс, поднимает стопку. И под звон стекла говорит: — Я тоже. Примечание *Белов вспоминает “люльки Гроховского”, но не знает имени создателя, репрессированного в 1937.