Перо лебедя

Во сне Мерцеллы взлетает лебедь. Могучая птица с белоснежными перьями взмётывает крылья, и сновидица не может оторваться от совершенных движений. Он вытягивает длинную шею, опускает и поднимает крылья, стремясь в небо, к свету. Мерцелла не может перестать любоваться жемчужным сиянием, исходящим от него. Ей отчаянно хочется протянуть к нему руку, успеть коснуться хвоста, кончиков перьев, но она понимает, что уже не успеет. Девушка смотрит на свои руки – слабые, жалкие, и поднимает взгляд к белой точке в голубом небе. Проснувшись, одна из рода Истри чувствует себя жалкой целиком. Даже во сне она не осмелилась сделать хоть что-то, чтобы удержать лебедя. Несовершённое во сне движение становится чем-то обидным, оскорбительным. Расчёсывая волосы, Мерцелла смотрит на себя в зеркало. Измученная магнетаром, она похудела и скулы обозначились ещё больше, под глазами расцвели тёмные круги. Она не видит в себе больше Мерцеллы Истри, блистательной наследницы старого рода, девушки светской. На Церере она больше не фигура в игре. Каждый норовит дать ей понять, что она балласт. Тонкие белые руки прикладывают к шее и ушам украшения, и Мерцелле быстро становится ясно, что в её нынешнем состоянии её не украсит ничто. Всё же она надевает на себя длинные серьги и цепочку с топазами. И то, и то ей подарил Мейо, и от этого грустно, но и радостно, словно прикосновением холодных драгоценных металлов можно заменить прикосновение его узкой тёплой ладони. В шкатулке с украшением лежит медальон с изящной резьбой по перламутру в виде цветов и перьев. Медальон тоже подарил ей её несостоявшийся муж. Она тянется к нему пальцами, но боится даже прикоснуться и захлопывает крышку шкатулки сильнее, чем нужно. Решив нанести макияж, девушка замазывает круги под глазами и смотрит на себя, нарочито горделиво выпрямляя спину и задирая подбородок. Отражение радует уже чуточку больше, чем до этого. Топазы Мейо на шее поблёскивают в искусственном свете комнаты. Проведя первую половину дня с книгой, Мерцелла спускается к обеду в столовую, где собрались почти все Атрау, кроме жены Бранниса с сыном. Вид Ценнарии, безупречно изящной даже за столом, заставляет Мерцеллу вести себя чуточку скованнее, чем обычно. Ей кажется, что внешней холодностью и собранностью она может скомпенсировать небольшой недостаток изящества. Лайс, как обычно, расправляется с пищей очень споро, не прерываясь ни на беседу, ни на манеры. Но его непосредственность такая живая и привлекательная, что ему можно простить пренебрежение к этикету, тем более, что скоро он закончит с обедом и его можно будет разговорить. Лайс единственный, с кем можно поболтать из присутствующих за столом, кроме, пожалуй, Бранниса, но тот другое дело – занятой семейный человек. Мерцелла сама себе не признавалась, что побаивается его. – Алластрий, – раздаётся её тихий голос, – пожалуйста, передай мне овощи. Лайс закатывает глаза и передаёт овощи, практически шипя: – Я Лайс, ласточка. Никаких Ал-ла-стри-ев тут нет, – он выплёвывает полную форму своего имени и ухмыляется. Мерцелла глупо улыбается. Ей доставляет удовольствие дразнить Лайса, так живо реагирующего на каждую безобидную иголочку в его сторону. “Он живой, – думает она про себя, – живой.” И её взгляд съезжает на другого. Же-ни-ха. Даже в мыслях она выплёвывает это слово так, как Лайс своё полное имя. Вроде бы принадлежит ей и не так уж и плохо, но всё-таки тошно. Айен сосредоточен на еде и словно не подозревает о том, как его внимательно рассматривают. Льдисто-серые глаза смотрят уверенно, хотя перед ним всего лишь тарелка с мясом. Вилка и нож в его руках действуют ловко и выверенно. Мерцелла пытается вызвать в себе хоть толику нежности к человеку, которому ей предстоит называть своим мужем. Хоть капельку. Нежность не вызывается, и взгляд всё равно соскальзывает на вилку и нож. Он красив, но той отстранённой красотой, которая не заставляет сердце биться скорее. Технически верно исполненная картина. Девушка утыкается взглядом в свою тарелку и чувствует, как её захватывает головная боль и гулкая тяжесть во всём теле. В больной голове мечется мысль о её настоящем женихе, которую она так усердно гнала от себя. Допрогонялась! Уже и сны снятся… Магнетар быстро берёт свое и к концу обеда Мерцелла готова биться головой о столешницу. Она хотела поработать над аукционом в честь приёма именитых гостей на Церере, но в таком состоянии об этом не может идти и речи. Поднявшись в спальню и выпив аполеск, она вытягивается на кровати поверх покрывал, моментально обессиленная, но даже спасительный сон не спешит к одарённой Магнетаром. – Ты спасаешь Асторию, – тихо произносит Мерцелла сама себе, глядя в серый потолок. А кто спасёт её? Никто не предупреждал её о том, что на этой планете нет других цветов, кроме чёрного и серого. Про варварские традиции были лишь намёки. Но о том, что её будет так мучать этот проклятый всеми богами Магнетар… Может, поэтому Лайс такой несдержанный – стремится жить в каждый момент времени, когда не хочет разбить голову о подходящий угол. Ещё она думает о том, что слишком много думает в последнее время. Ей вообще ничего не остаётся, кроме этого. Всегда деятельная, Мерцелла была постоянно занята, крутилась в обществе, организовывала крупные мероприятия. Её расписание всегда было забито, и теперь аристократка не знала, что делать с лавиной свободного времени, рухнувшего на неё. Вот бы вокруг была райская планета, которую можно было бы изучать! Но на Церере и выбраться куда-то лишний раз опасно. Здесь даже красота опасна – может, даже опаснее безобразного. Мерцелла смеживает веки, чтобы не видеть все эти серые цвета вокруг. Она сделает ремонт в своих покоях после свадьбы. Сделает для себя прекрасный уголок, полный зелёного цвета, чтобы взгляд наконец-то отдохнул. Свадьба будет, и довольно скоро… Тут откладывать её не станут. Если бы она была настойчивее, если бы только она сама не откладывала свадьбу несколько раз, чётко объясняя, что сейчас не время. Сейчас она была бы совсем в другом месте. Истри знает, что медальон лежит там, где она его видела в последний раз, но идея прикоснуться к нему её пугает. Словно в нём её несбывшаяся жизнь. Она не дотрагивалась до него с того момента, как прибыла на Цереру, чётко для себя решив, что теперь для неё должен существовать один лишь нынешний жених. Сейчас же медальон хотелось взять в руки. Мерцелла встаёт с кровати и подходит к столику, где стояла шкатулка. Она словно боялась деревянного ящичка, золота с перламутром… На самом деле она боялась себя. Открыв крышку, она нерешительно прикасается к тому, что так манило её с самого утра, берёт медальон в руку и сжимает в кулаке, прижав его к солнечному сплетению. Наконец она разжимает пальцы и щёлкает крышкой. Со створки медальона смотрит Мейо – его лучистые глаза и улыбка. Художник был искусен – крохотный портрет, написанный человеческой рукой, был воплощением Мейо и его тепла. Прядь волос, прижатая ко второй створке, поманила Мерцеллу и заставила прикоснуться к себе. Подушечки девичьих пальцев чувствуют мягкость, и Мерцелла впервые за много дней улыбается по-настоящему, не насмешничая, не подчиняясь человеческому церемониалу. Даже головная боль наконец отступила, сдавшись аполеску, уступила место давящему чувству в груди. Девушка чувствовала его и понимала, что это пустота. Всё, что ей осталось по-настоящему – этот медальон! Мерцелла горько усмехается, представив ораву своих внуков, темноволосых и сероглазых. Среди них, наверное, будет светловолосая девочка, которую она будет любить чуточку больше остальных. Всё, на что годен этот медальон теперь – только показать его внукам. Смотрите, дети, любовь бывает! Какого красавца упустила ваша бабушка, запутавшись в интригах. Конечно, она не покажет никому внутренностей этого медальона, и от него самого пора избавиться. Она станет женой, и хранить чей-то портрет – такой портрет – и чьи-то волосы… Это всё равно что неверность. С этой мыслью Мерцелла надевает медальон и выходит из комнаты. Она планировала спуститься в голубую комнату Ценнарии, чтобы посмотреть на что-то красивое и успокаивающее, но на полдороги её остановила сама хозяйка дома. – Вот ты где, Мерцелла. – Да? – встревоженно отозвалась она. – Час назад на планету незаконно прибыл гиперлайнер, – начала словно издалека Ценнария. – Нужно проверить его на наличие потенциальных угроз и контрабанды. Его уже отшвартовали на орбитальную станцию, – взгляд матери Атрау был цепок, словно она в чём-то подозревала Мерцеллу. – Чем я могу помочь? – тусклым голосом отозвалась Мерцелла, заметившая ноту подозрения в её взгляде. – На гиперлайнере есть пассажир. Мы не можем подтвердить его личность. Но он утверждает, что он представитель Инвесторского дома, а ты его знаешь. Хорошо знаешь. Мерцелла вскинула на Ценнарию удивлённый взгляд, пытаясь понять сказанное ей. При чём тут пассажир гиперлайнера и она? – Ещё не время для приезда делегаций. Они должны быть в конце следующей декады. – Да. Всё так. Но было бы неразумно случайно заключить под стражу кого-то из политической элиты, верно? – Ценнария дождалась кивка девушки и продолжила. – Ты согласишься подтвердить личность этого человека? Если так, то Браннистарх отвезёт тебя на космодром. – Хорошо, – тут же согласилась она. Всю дорогу в джете Мерцелла хмурится, почти не смотря ни в окно, ни на Бранниса. Она даже представить не может, кому бы пришло в голову прилетать на Цереру и ссылаться на неё, как на единственную свою знакомую здесь, и в то же время гостем мог оказаться кто угодно. Хорошо, что скоро они прилетят и можно избежать скандала, который мог бы разгореться в случае ареста нежданного гостя. Как хорошо было бы, если бы это был кто-то из её семьи! Но Мерцелла понимает, что этого не будет. Так кто же тот человек, который так уверенно говорил о ней? Когда они прибывают на космодром, Браннис куда-то уходит, объяснив, что приведёт пришельца прямо к джету. – В здании строительные работы. Не хотелось бы, чтобы кто-то свернул себе шею, – пояснил он, явно намекая на девушку. Она сжала зубы, но кивнула. Ждать пришлось недолго. Совсем скоро Браннис возвращается, сопровождаемый высокой фигурой в белом. “Много кто носит белый,” – говорит Мерцелла сама себе, но щурится, силясь разглядеть. Разглядев же, она чуть не кричит. Рядом с Браннисом идёт Мейо. Мейо с презрительной ухмылкой на лице, уставший, нарочито спокойный. Мерцелла хочет стоять на месте, но ноги сами несут её навстречу, и её разума хватает только на то, чтобы не сорваться на бег. – Ну здравствуй, – наконец произносит он, когда она уже стоит перед ним. Ей отчаянно хочется протянуть руку к нему, словно она в своём сегодняшнем сне. Улетающий лебедь… И ей опять не протянуть руку. Сейчас нельзя. Но он стоит перед ней, живой и здоровый, зачем-то прилетевший на Цереру чуть ли не с контрабандистами. Неужели… Ради неё? У Мерцеллы кружится голова от близости того, о ком она думала ещё час назад. – Говорит, жених твой, – наконец подаёт голос Бран. – Бывший, – голос Мерцеллы бесцветен. – Да, Браннис, это сын Августа Ланмея, гроссмейстера второго сектора. Браннис кивает, глядя на неё. Нарочито грубый снаружи, он подмечает больше, чем всем казалось. Сейчас он видит, как двое людей тянутся друг к другу, едва оставаясь на своих местах, как бледна Мерцелла, как дрожат её губы, а рука сама собой поднимается, чтобы стать ближе к гостю. – Улажу кое-какие дела, – буркает он, разворачиваясь. – Надеюсь, Ланмей понимает, что это было грубое нарушение миграционной политики, – произносит он, уже уходя. Мерцелла стоит и смотрит на Мейо, он же смотрит на неё не менее внимательно. – Носишь медальон? – наконец спрашивает он, остановившись взглядом на её шее. – Надела только сегодня, – шепчет бывшая невеста и шагает к нему, отчаянно сжимая в объятиях, прижимаясь к нему так, как спасённые прижимаются к спасителю, наплевав на то, что кто-то может их увидеть. Мейо крепко оплетает её руками, вжимая в себя так, что у девушки перехватывает дыхание, но она не посмела бы пожаловаться. Прижимаясь щекой к его груди, она радуется, что он не видит слезы, покатившейся из уголка её глаза. Она понимает, что вот то, что принадлежит только ей, вот её сильное плечо и её судьба. Её дом. Браннис, обернувшись, видит двоих, качающих друг друга в объятиях. Мерцелла, кажется, плачет. Он понимает, что увиденное им не имеет никакого отношения к дружеским жестам, а ещё понимает то, что никому не скажет об увиденном. Всё-таки Браннистарх Атрау женился по любви.