Благословенное чувство

Медлительно влекутся дни мои,

И каждый миг в унылом сердце множит

Все горести несчастливой любви

И все мечты безумия тревожит.

Но я молчу; не слышен ропот мой;

Я слезы лью; мне слезы утешенье...

/А.С. Пушкин «Желание» (1816)/

Тоскливо жилось Федору Ивановичу Лаврецкому одному в Москве, но всё-таки одиночество он переносил легче, чем сосуществование с неверной женой и дочерью в имении. Была ли златовласая пятилетняя Ада его кровной дочерью? — сей щекотливый вопрос остался без ответа. За что бы Лаврецкий не брался — всё ему вскоре опостылевало. Он поначалу пытался развлечь себя чтением, изучением языков, посещением клубов и театров; изредка выбирался в Боровики на охоту с приятелями, но вскоре убедился, что ничто не способно по-настоящему занять его и на малую толику облегчить душевную боль. И он примирился со своею участью — замкнулся в себе, перестал выезжать в свет, оставил охоту. Причиной глубокого уныния помещика средней руки Федора Ивановича Лаврецкого, человека доброго, чуточку склонного к праздности, но очень чувствительного и справедливого, была несчастливая любовь, что настигла его в возрасте тридцати пяти лет; в возрасте, когда он начал уже считать себя стариком, человеком «отпетым». Будучи формально женатым, он имел несчастие влюбиться в дальнюю свою родственницу, девятнадцатилетнюю девицу Елизавету Михайловну Калитину. Его поразила непохожесть Лизы на других: она была ласковой, кроткой, но очень серьезной, глубоко верующей девушкой; ее цельная натура резко контрастировала с легкомысленным нравом Варвары Павловны, супруги Лаврецкого. Он впервые узнал, что значит чистая женская душа, всем сердцем полюбил Лизу, и — о чудо! — она ответила ему взаимностью. Вскоре Лаврецкий получил известие о смерти своей супруги и сообщил о том Лизе. Освободившись от ненавистных брачных уз, он почувствовал себя счастливым; он стал строить планы, мечтать — как хорошо, как чудесно заживут они с Лизой. А она упрекала его за счастливое настроение, напоминала, что надобно скорбеть о жене («На что вам ваша свобода? — спрашивала она. — Вам не об этом теперь надо думать, а о прощении…»), а между тем всё сильнее влюблялась в Федора Ивановича. Он убеждал Лизу не спешить с замужеством, не выходить без любви за молодого чиновника Владимира Паншина, который намедни сделал ей предложение и ожидал ответа. — Слушайтесь вашего сердца, не губите жизнь свою; оно, чистое сердце ваше, одно вам скажет правду, — говорил Лаврецкий. — Опыт, рассудок — всё это прах и суета! Не отнимайте у себя лучшего, единственного счастья на земле! — Вы ли это говорите, Федор Иваныч? Вы сами женились по любви — и были ли вы счастливы? Лаврецкий всплеснул руками. — Ах, не говорите обо мне! Вы и понять не можете всего того, что молодой, неискушенный, безобразно воспитанный мальчик может принять за любовь!.. Да и, наконец, к чему клеветать на себя? Я сейчас вам говорил, что я не знал счастья… нет! Я был счастлив! — Мне кажется, Федор Иваныч, — проговорила Лиза, — счастье на земле зависит не от нас… — От нас, от нас, поверьте мне! — воскликнул Лаврецкий, схватив Лизу за обе руки; она побледнела и почти с испугом, но внимательно поглядела на него, — лишь бы мы не портили сами своей жизни. Для иных людей брак по любви может быть несчастьем; но не для вас, с вашим спокойным нравом, с вашей ясной душой! Такими горячими были у них порой беседы. Лаврецкий испытывал чувства, едва ли когда-нибудь им испытанные. Что сотворила с ним любовь! Не так давно он находился в состоянии «мирного оцепенения», чувствовал себя «на самом дне реки». Он уже не был молодым человеком и не мог долго обманываться относительно чувства, внушенного ему Лизой; вскоре он окончательно убедился в том, что полюбил ее. Не много радости принесло ему это убеждение. «Неужели, — думал он, — мне в тридцать пять лет нечего другого делать, как опять отдать свою душу в руки женщины? Но Лиза не чета моей жене: она бы не потребовала от меня постыдных жертв; она не отвлекала бы меня от моих занятий; она бы сама воодушевила меня на честный, строгий труд, и мы пошли бы оба вперед, к прекрасной цели». Лиза тоже дивилась перемене, произошедшей в ее душе. Две недели прошло с тех пор, как она познакомилась с ним, с этим человеком, который и в церковь редко ходит, и так равнодушно переносит кончину жены, — а она уж неровно дышит к нему и поверяет свои сокровенные тайны. В Лизе с детства было сильно развито чувство долга, ответственности; она боялась невзначай причинить кому-либо боль. Сердце ее было добрым и кротким, она любила всех и никого в особенности. Всей своей чистой душой она стремилась к Богу. Лаврецкий, внезапно ворвавшийся в ее жизнь, нарушил ее душевную гармонию — она поняла, что любит его; любит не шутя, привязалась крепко, на всю жизнь… Однажды Лиза предложила Федору Ивановичу пойти с нею в храм к обедне — помолиться за упокой души Варвары Павловны. Он согласился, пришел, отстоял Литургию, помолился, как умел. Чувство умиления охватило его всего — как молилась Лиза, как светло и радостно было ее лицо… «Ты меня сюда привела, — думал он, с восторгом взирая на Лизу, — коснись же меня, коснись моей души». Лиза с Лаврецким довольно часто виделись (на правах родственника он посещал их дом), много времени проводили наедине и вскоре сблизились, обнаружив в друг друге родственные души; и когда их взаимные чувства перестали быть тайной и достигли апогея, когда случился их первый поцелуй, выяснилось вдруг, что весть о смерти супруги Лаврецкого оказалась ложной... Конечно же, Лиза, чистая душой Лиза прекратила всяческие отношения с Федором Ивановичем, стала избегать с ним встреч. А он лишился смысла жизни; мир для него померк. «Мне посчастливилось встретить и полюбить ангела, девушку кристальной души, — рассуждал сам с собой Федор Иванович, когда немного приходил в себя. — Иная б стала дожидаться развода — по закону я имею на него полное право. Но знаю: моя Лиза, моя чудная добрая Лиза не обвенчается со мной при живой жене…» Лаврецкий собрался с силами и отвез Варвару Павловну в свое благоустроенное имение под названием Лаврики, а сам перебрался в Москву, где снял небольшую квартирку на окраине. Несмотря на уговоры Лизы простить Варвару Павловну, Лаврецкий не мог находиться с расчетливой, неверной, легкомысленной женщиной под одной крышей — она ему совершенно опротивела. Он не мог даже притвориться, будто простил ее. Дни его в добровольном заточении протекали однообразно. Утомленный ночными думами, засыпал он лишь под утро, а просыпался к обеду. Пообедав, пробовал развлечь себя чтением, а ближе к вечеру выходил на прогулку. Доходил до бульвара, до прудика с лебедями, кормил их, если не забывал прихватить с собой хлеба. Набродившись до устали, до ломоты в ногах, надышавшись свежим воздухом, он нехотя возвращался в свою одинокую квартиру, где его ждал молчаливый попугай Арчи. Порой до Лаврецкого доходили гнусные слухи о супруге, о ее любовных похождениях в Лавриках, а о Лизе Калитиной ему не хватало духу справиться. Ему представлялось вдруг, как она обвенчалась с каким-нибудь благообразным дворянином, как тот счастливец носит ее на руках, лелеет, заботится о ней, и она отвечает супругу горячей взаимностью. Эти мысли, эти видения причиняли невыносимую боль Лаврецкому, и он старательно гнал их от себя. Едва Лаврецкий просыпался и силился открыть глаза, ему вспоминалась последняя встреча с Лизой возле Введенской церкви в губернском городе О… в самых мельчайших подробностях. …По окончании литургии Лаврецкий вышел из храма следом за Лизой и нагнал ее на улице. Когда он поравнялся с нею, она подняла на него свои затуманенные печалью глаза и проговорила тихо: — Федор Иваныч… Я хотела вас просить: не ходите больше к нам, уезжайте поскорей; мы можем после увидеться когда-нибудь, через год. А теперь сделайте это для меня; исполните мою просьбу, ради Бога. — Я вам во всем готов повиноваться, Лизавета Михайловна, — с усилием отвечал Лаврецкий, стараясь не отстать от нее, — но неужели мы так должны расстаться: неужели вы мне не скажете ни одного слова?.. — Федор Иваныч, вот вы теперь идете возле меня… А уж вы так далеко, далеко от меня. И не вы одни… А я… — Договаривайте, прошу вас! — воскликнул Лаврецкий, — что вы хотите сказать? — Вы услышите, может быть… но что бы ни было, забудьте… нет, не забывайте меня, помните обо мне. — Мне вас забыть… — Довольно, прощайте. Не идите за мной. — Лиза, — начал было Лаврецкий… — Прощайте, прощайте! — повторила она, спустила на глаза вуаль и почти бегом пустилась вперед. Слова Лизы смешались с тихим колокольным звоном; тонкая ее фигурка последний раз мелькнула среди прохожих и совершенно скрылась из виду. …А на другое утро Лаврецкий с женой отправился в Лаврики. Она ехала в карете с дочкой Адой и с гувернанткой Жюстиной; он позади — в тарантасе. Крошка Ада все время дороги не отходила от окна кареты и удивлялась всему: мужикам, бабам, избам, колодцам, дугам, колокольчикам и множеству грачей; Жюстина разделяла ее удивление; Варвара Павловна смеялась их замечаниям и восклицаниям. Она была в духе: она добилась своих целей — муж назначил ей более чем щедрое содержание, позволил поселиться в его поместье, в Лавриках; и будущность Ады была обеспечена… Лаврецкий глядел прямо перед собой на дорогу, время от времени поднося ладонь к сердцу. Оно изнывало, оно плакало, надрывалось от горя, от безысходности. Кровь закипала и тут же застывала в его жилах. Лаврецкий казался себе мертвецом и дивился тому, что он двигается, дышит, думает. Время от времени он закладывал руку в нагрудный карман, где покоился тонкий платок Лизы, который она в предпоследнюю их встречу невольно приложила к губам и обронила, а он поднял. Лоскуток шелковой белой ткани — это всё, что связывало его теперь с Лизой, с его утраченным навеки счастьем. «Доставлю жену в Лаврики, — решил Лаврецкий, — а сам подамся в Москву. Мне ли привыкать к одиночеству…» *** Два года прошли как дурной сон. Ранней осенью 1844 года Лаврецкий схоронил жену. Что же стало причиной смерти Варвары Павловны Лаврецкой, в девичестве Коробьиной? Слухи о покойнице распространялись по округе невероятные, но всё оказалось весьма прозаично. Устав от многочисленных любовных похождений, она сошлась с чиновником Владимиром Николаевичем Паншиным, бывшим женихом Лизы Калитиной… Вскоре Варвара Павловна забеременела, в положенный срок родила мальчика, которого нарекли Василием, и через полгода скончалась от неизвестной болезни. Лаврецкому ничего не оставалось делать, как признать ребенка своим. Справив по жене сороковины и оставив младенца Василия в Лавриках на попечение гувернантки Жюстины, Лаврецкий вместе с дочерью Адой и старой буфетчицей Настасьей, которая благоволила к девочке и умела с нею управляться, отправился в один из отдаленных краев России. Аде шел седьмой год, и после смерти матери она так привязалась к отцу, что не желала расстаться с ним ни на минуту. Куда же Лаврецкий держал путь? Наверняка чуткий читатель догадался: он ехал к Лизе Калитиной. Еще прошлой весной дошла до него весть, что она удалилась в Б… монастырь, который находился близ волынского села под названием Заславское. В сей далекий край и направлялся Лаврецкий по велению страждущего сердца. Ему хотелось взглянуть на Лизу, быть может, в последний раз… Дорога со всеми остановками казалась Лаврецкому невыносимо долгой. Ада с Настасьей тоже вскоре утомились, но вели себя смирно, Федора Ивановича разговорами не утомляли, ни на что не жаловались. Они ехали точно сами по себе, а он был погружен в свои невеселые думы и ничего не замечал вокруг. Наконец теплым сентябрьским утром прибыли они в село Заславское. «Увидеть… увидеть ее, навсегда для меня потерянную, в строгом монашеском одеянии, пройтись дорожками, по которым ежедневно она ступает. А там… и умереть не страшно», — думал Лаврецкий, подъезжая к Б… монастырю. И вот Федор Иванович и Ада с Настасьей сошли с тарантаса, миновали арку и оказались в монастырском дворике. Среди пышущих всеми красками осени деревьев белел небольшой златоглавый храм. Вдоль ухоженных дорожек зеленели крохотные кустарнички, усыпанные черными ягодами. Белоснежные голуби торопливо шагали по тропкам, что-то поклевывая на ходу. Заприметив Лаврецкого с девочкой, они стайкой переметнулись к ним. В кармашке у Ады отыскался сухарик, она раскрошила его и бросила голубям. А Лаврецкий застыл в нерешительности у монастырской стены; силы, казалось, совершенно покинули его. Дочь потянула его за руку: — Папенька, пойдемте, пойдемте же… А то вон птички просят есть, ходят за мною, а у меня больше нет хлеба… Вошли Лаврецкий с Адой в храм; Настасья от них не отставала, клала пред образами поклоны, крестилась беспрестанно… Служба кончилась. Прихожане начали расходиться. Возле старинных икон ярко горели свечи, пахло ладаном, смолой и старой древесиной. Лаврецкий замер у колонны и долго не мог сдвинуться с места, поднять глаз. Дочь держалась подле него и с благоговейным интересом взирала на святые образа, на свечи в высоких поликандилах, на монахинь в черных одеяниях, медленно передвигающихся по храму. Прошло несколько минут. Храм почти опустел. Лаврецкий как бы очнулся, вспомнил, для чего он здесь, сделал несколько неровных шагов к иконе Богоматери и вдруг у клироса заметил высокую тонкую фигуру в темно-сером одеянии до самого полу, в темном платке, и едва не вскрикнул: это была Лиза! Она прошла близко мимо него, прошла ровной, торопливо-смиренной походкой — и не взглянула на него; только ресницы обращенного к нему глаза чуть-чуть дрогнули, только еще ниже наклонила она свое исхудалое лицо — и пальцы сжатых рук, перевитые четками, еще крепче прижались друг к другу. Лаврецкий стоял, задыхаясь от волнения, глядел на нее и не смел окликнуть. Пол качался под ним. «Монахиня… Невеста Христова… Потеряна, навсегда для меня потеряна», — пронеслась мысль в его голове, а лицо покрылось мертвенной бледностью. — Папа, папенька! — вывел его из оцепенения звонкий возглас дочери. — Гляди, ангел! Как на открытке! С крылышками! Ангел! Лаврецкий невольно проследил за рукой Ады: она указывала на фресковую роспись под сводами храма. Лиза обернулась на возглас и подняла на Аду и Лаврецкого глаза. Сколько чувства в них было, сколько боли! Лаврецкий не шелохнулся. Высокая его фигура, озаряемая пламенем свечей, напоминала полуразрушенную античную статую. — Лизавета Михайловна… — только и смог прошептать он. А она прижала к груди тонкие свои руки, попятилась к двери и скрылась за темной створкой. Лаврецкий невольно дернулся было за нею, но ему преградила путь высокая монахиня и проговорила мягко, но строго: — Здесь проходу нет. Выход в другой стороне, — и указала на широкую полураспахнутую дверь, за которой виднелась паперть. Целый час Лаврецкий бесцельно бродил по территории монастыря, пытаясь собраться с мыслями. Ада с Настасьей тенью следовали за ним; дочь всё тихонько спрашивала: «Когда же мы домой, папенька?» Лаврецкий опомнился, повел дочь в трапезную, где попотчевал ее монастырским квасом и постными пирогами. Сам он есть, конечно же, не мог, хотя голова у него кружилась от голода. Он сидел на скамье за столом, безучастно глядел на дочь и на Настасью, доедающих чечевичный пирог, и на других паломников, занятых беседой и нехитрой трапезой. Одна из монахинь, стоя у аналоя, негромко, ровным голосом читала жития святых. Несмотря на многолюдство, в трапезной царствовала тишина, и каждое слово монахини было слышно отчетливо. У Лаврецкого росла в душе потребность что-то сделать для Лизы. Но что же он мог?.. Внезапно его осенило: он решил пожертвовать монастырю некую сумму, благо деньги были при нем. Монахини, трудящиеся в трапезной, подсказали ему, что с пожертвованием надобно обратиться к настоятельнице матушке Феофании и проводили его с Адой до игуменской кельи. Матушка Феофания вскоре приняла Лаврецкого с дочерью, усадила девочку в кресло и спросила, с чем к ней пожаловали. Лаврецкий немного растерялся под строгим взглядом старой монахини, однако обстановка кельи подействовала на него умиротворяюще. В ней царил полумрак, над образами горела лампада, освещая стол, кресло, небольшой шкаф, выбеленную печь и огромный сундук. Лаврецкий отвечал, что желает пожертвовать на монастырь, выудил из кармана двадцать тысяч рублей и сложил их на стол. Помолчав немного и едва справившись с охватившим его вновь волнением, представился родственником монахини, что в миру была Лизаветой Михайловной Калитиной. — Калитина… Лизавета Михайловна… — задумчиво проговорила настоятельница. — Но она не монахиня. Она у нас еще послушница… — Послушница? — слабым голосом повторил Лаврецкий и едва устоял на ногах, пошатнулся, но успел ухватиться за стол. — Это… это значит… Лаврецкий так переменился в лице, что настоятельница спросила с тревогой, не болен ли он. — Я здоров… Вы сказали, матушка Феофания, что Лизавета Михайловна — послушница?.. — Послушница… Она еще в раздумьях, — пояснила настоятельница и снова задумчиво оглядела гостя, который беспрестанно кусал губы и всё более бледнел. — Имеет право в любой момент отказаться от намерения принять монашество и покинуть обитель. — Матушка Феофания, очень прошу: устройте мне встречу с нею! — взмолился Лаврецкий. Настоятельница осенила себя крестным знаменем и некоторое время стояла посреди кельи в глубокой задумчивости. Лаврецкий ждал, не сводя взора с ее лица. Внутри у него всё трепетало, сердце рвалось из груди. — Расскажите мне всё, — наконец промолвила она. Глаза ее светились неподдельным участием. Выслушав историю Лаврецкого (говорил он проникновенно, со слезами на глазах; сколько душевности, сколько скорби и муки было в его голосе), матушка Феофания после некоторого колебания пообещала поговорить с Лизой и велела Лаврецкому прийти завтра в храм к началу обедни, отстоять ее, а по окончании ожидать у клироса «сестру Лизавету». — Положитесь на волю Божию, — промолвила настоятельница напоследок. В тот же день Лаврецкий поселился с дочерью в заславской гостинице. Он приходил в храм каждое утро к началу обедни, но Лизы больше не встречал. Аде не хотелось оставаться в гостинице, и она всюду следовала за Федором Ивановичем — нравилось ей в церкви. Она была очень любознательной девочкой, с интересом созерцала святые образа, любила наблюдать, как горят свечи, как свечница гасит огарки, и могла по несколько минут кряду стоять перед иконой — точно говорила с нею. А отец ее всего этого не замечал. Он едва выстаивал обедню, беспрестанно озирался по сторонам, а по ее окончании бродил словно потерянный по храму и вздрагивал всякий раз, когда открывалась возле клироса дверь, когда проходили мимо него послушницы в темных одеждах. Лизы среди них не было. Настоятельница велела ему не давить на «сестру Лизавету», а терпеливо ждать и молиться. И он ждал. И он молился. О, как он молился Господу! Молился чуть ли не впервые в жизни — горячо, слёзно. И мысленно взывал к Лизе. «Ты нужна мне, Лиза! Нужна детям моим, моим сироткам! Без тебя я погибну! И они погибнут… Молю тебя: вернись в мир! Вернись… — иступлено шептал он и поднимал глаза на Распятие. Но встретив строгий взор Спасителя, крестился и прибавлял: — Но да будет на всё святая воля Твоя, Господи! Прости меня, грешного!» Исполнилась давняя мечта Лизы: она хотела привести Федора Ивановича к Богу, и теперь Лаврецкий всей душой уверовал в Него. *** Лиза избегала Федора Ивановича. В ней происходила суровая борьба. Неделю назад монашество для нее казалось делом решенным. А теперь она колебалась. Ей было страшно… От настоятельницы она уже знала, что Лаврецкий овдовел, что у него на руках остались двое малых детей, и все никак не могла на что-либо решиться. Обливаясь слезами, Лиза молилась, просила у Господа вразумления. Она старалась прилежно исполнять свои послушания, но с каждым днем все более слабела. В храм она приходила на рассвете, задолго до начала службы, прибиралась, а едва начиналась литургия, уходила в келейку за клиросом и молилась там. Потому-то Федор Иванович и не встречал её в храме. Ночью Лизе не спалось — всё молилась она в своей келейке, глядя на святые образа, мягко освещенные лампадкой. Но стоило ей смежить веки, как сквозь темноту проступали дорогие ей черты: добрые глаза Федора Ивановича, его благообразное печальное лицо. «Недаром целых два года я сомневалась… Недаром Господь не допускал меня к монашеству. Федор Иваныч без меня пропадёт, а с ним и дети. Как же он одинок! А как я желала когда-то привести его к Богу… У него были такие добрые намерения: возродить поместье, улучшить жизнь крестьян. И Марфа Тимофеевна просила меня не покидать мир, как уговаривала повременить с монашеством, пожить в монастыре в качестве послушницы; хотела она, чтобы я прежде замуж вышла, деток родила и воспитала, а уж после можно и в монастырь уйти... Как она горько плакала, моя милая старушка; говорила, что монашество — это подвиг, подвиг самоотречения, не всякому он по силам… А по силам ли мне такой подвиг?.. Вразуми меня и прости, Господи, Боже Милостивый, прости, прости…» Долго терзалась бедная Лиза. Никак не могла она решить, какой ей избрать путь — путь замужней женщины или всё же смиренной монахини? Соседки по келье тоже молились за неё — им не хотелось, чтобы кроткая, добрая сестра Елизавета покидала монастырь. *** Сомнения Лизы разрешил случай. Наступил последний день сентября. Лиза ночью ни на минуту не сомкнула глаз, а едва небо начало светлеть, по обыкновению поспешила в церковь — прибраться до начала литургии. Вошла Лиза в пустой полутемный храм, осторожно прикрыла за собой дверь и скользнула в закуток, где хранились ведра, тряпицы и веники. Из глубины храма послышалось вдруг приглушенное рыдание, и Лиза невольно обернулась. На коленях перед Святым Распятьем стоял Федор Иванович. У Распятия ярко горела свеча, и Лиза заметила, как он постарел. И седых волос у него прибавилось за те дни, что они не виделись. А маленькой дочери, постоянной его спутницы, с ним не было. Сердце Лизы болезненно сжалось. — Федор Иваныч! — несмело произнесла она. — Что с вами? Что с вашей дочерью? Где она? Она подошла ближе, протянула к нему руки. А он поднял голову, но так и остался стоять на коленях; он не мог отвечать ей, и рук не мог поднять. Он словно онемел и окаменел. Только слезы катились по его щекам. Прошло полминуты, минута. Федор Иванович встрепенулся, нашел в себе силы подняться, медленно перекрестился, положил поклон перед святым Распятием, и они с Лизой вышли на воздух. Над куполом храма розовато-желтыми всполохами разливалась заря, осеняя все вокруг нежным светом. Воздух был прозрачен и чист. Ничто не нарушало смиренной монастырской тишины, даже ветер не шумел — затаился у высокой ограды, осторожно шевеля кроны молодых тополей, слегка охваченных багрянцем. Лиза и Лаврецкий медленно прошли узкой тропинкой мимо старых надгробий к садику, присели на деревянную скамью. Он молчал; молчала и она. Наконец они взглянули друг на друга и тут же опустили глаза. Они не знали, с чего начать — слова рвались наружу, но всякое слово казалось неуместным, лишним. — Ваша дочь не с вами… Что с нею? — вспомнила Лиза. Голос ее был глухим и хриплым. — Приболела вчера немного. В гостинице осталась с няней, — с видимым усилием отвечал он и снова умолк. С замиранием сердца глядел он на черное строгое одеяние Лизы, на черный ее платок, скрывающий высокий белый лоб, и понял вдруг, что боится. Боится спросить о самом главном. Вдруг подлетел белоснежный голубок с сизой грудкой, мягко опустился на правое плечо Лизы. Покачнувшись на лапках, уткнулся клювиком ей в платок и замер. — Он прощается со мною, — тихо прошептала она, пряча слезы за полуопущенными ресницами. *** Через два дня Лаврецкий повез Лизу домой. Ехали они в тарантасе, между ними дремала Ада, еще не вполне окрепшая после простуды. (Настасья изъявила желание остаться в монастыре, и Лаврецкий не стал ей препятствовать.) Лицо Лизы казалось скорбным и задумчивым, а в ее чудных глазах, устремленных на Федора Ивановича, было столько ласки, столько теплоты, что ему хотелось плакать. Теплый осенний день близился к вечеру; сизые облака, казалось, опускались всё ниже и ниже, обволакивая туманом пёстрый лес и речку, протекающую вдоль опушки. Тарантас время от времени покачивало и потряхивало на проселочной дороге; Лиза заботливо поправляла плед, в который была укутана Ада, и рука ее невзначай касалась плеча Федора Ивановича. Лиза смущенно замирала, и он замирал, не в силах взглянуть на нее. Она была хороша в голубом салопе и белом шерстяном платке — он загодя приобрел эти славные вещицы на заславской ярмарке. Дух у него захватывало. Только уж очень серьезной она ему казалась — столь серьезной, что ему порою делалось страшно. А взгляд ее был, как и прежде, честный и невинный. Он вполголоса рассказывал Лизе о Москве, о дочери, о сыне; она тихо отвечала и слушала его со вниманием, без малейшей улыбки, а после глубоко задумывалась… О жизни монастырской он не смел расспрашивать: ее прошлое оставалось для него непостижимой тайной. Лиза поведала только о Марфе Тимофеевне: тетушка вела с нею переписку и однажды приезжала в монастырь. Он с наслаждением внимал ее тихим речам, ее голосу, говорившему простые добрые вещи. Его до глубины души трогала трепетная почтительность, с которой она обращалась к нему. Лаврецкому хотелось говорить о любви, о нежности; хотелось петь. В душе его звучала музыка, сочиненная некогда старым Леммом. И она, эта невероятная, сладкая, страстная мелодия, как и два года назад, охватила его сердце; она вся сияла, вся томилась вдохновением, счастьем, красотой, она росла в его душе и таяла; она касалась всего, что есть на земле дорогого, тайного, святого; она дышала бессмертной грустью и уходила умирать в небеса. Всё дурное, мрачное осталось позади. Стихла душевная боль, ушло в небытие одиночество. Рядом была Лиза — его жизнь, второе дыхание, его отрада. Неукротимой жажды любви было полно его истерзанное сердце. Он сидел, откинув слегка голову на подушку, тесно переплетя на груди пальцы, и никак не мог собраться с мыслями — слишком он был взволнован. Он старался глядеть не на Лизу, а на желтеющие за окошком поля, на мелькавший веером желто-багряный лес, понемногу погружающийся в дремоту, на деловитых птиц, перелетающих с ветки на ветку, на полуразрушенные деревеньки… Мысли его были несвязны, но они так или иначе возвращались к Лизе, и он оборачивал к ней лицо и дивился, и вновь замирал от восторга: она рядом, она так близко, что он может протянуть руку и коснуться ее… Понемногу Лаврецкий привыкал к новому своему положению: прозрачный осенний воздух, пахучий теплый ветерок, тени от вековых сосен, смолистые запахи леса, ласковое свечение солнца посреди белесых туч, тихий скрип колес и мерное потряхивание экипажа — прелести дороги возымели своё благотворное действие, и он блаженно откинулся на подушку и задремал. Ада тоже спала, сложив голову на руку отца. Золотистые ее кудри, рассыпавшиеся по плечам, слегка топорщились на встречном ветру. А Лизе не дремалось, не спалось. Тревожные думы её одолевали. Ей сложно было представить свою жизнь в миру, а еще сложней — совместную жизнь с Федором Ивановичем. Но до жизни той, туманной, неизвестной, было еще далеко — из-за траура они отложат свадьбу на год. Обвенчавшись, она станет всецело принадлежать ему, станет матерью его детей; она непременно полюбит их как родных, воспитает, окружит заботой… Крошку Аду она уже полюбила — ее нельзя было не любить. А по приезде в родной О… она вернется в родительский дом; тем временем Федор Иванович займет неподалеку квартиру, поселится там с детьми и будет навещать ее на правах жениха. Он вновь назначит ей свидание у скамейки в саду — у той памятной скамейки, где под старыми липами тихо журчит ручей, где он признался ей в любви и поцеловал её. Чудная та была минута! По мере приближения к городу О… поселившиеся в душе Лизы сомнения всё усиливались и очень смущали ее: в течение двух лет она готовила себя к иной жизни… Неизменной оставалась лишь ее любовь к Федору Ивановичу, и чувство это — чистое, глубокое, самоотверженное — было благословенно. Над головой Лизы тихо шумели березы, задумчиво сбрасывая на землю пожелтевшую свою листву. Осень все смелее заявляла о себе прохладой и сыростью, тревожным щебетом скворцов и варакушек. Лиза обратила взор к небу: безмолвная нескончаемая синева простиралась перед ней. Федор Иванович давно не спал, а тихонько наблюдал за Лизой. Душа ее оставалась для него непостижимой тайной. Перед ним стояла непростая задача — нет, не разгадать эту тайну, а лишь на малую толику приобщиться к ней.