Под тихим алиби

      До Рождества оставалось всего несколько дней, и это ощущалось во всём: в витринах магазинов, сияющих огнями, в запахе глинтвейна и жареных каштанов на улицах, в той особенной, слегка суматошной и одновременно уютной атмосфере, которая окутывала город. В комнате Нади и Роми тоже царило предпраздничное настроение. Ещё с утра девушки, отложив конспекты, достали из-под кровати Роми коробку с украшениями, накопленными за годы студенчества.       — Гирлянда! — командовала Роми, стоя на табуретке и пытаясь закрепить кончик пушистой серебристой ленты под потолком. — Чёрт, как же неудобно без мужских рук.       Надежда, стоя внизу, подавала ей скотч и булавки, посмеиваясь.       — Ты бы хоть табуретку проверила на прочность. А то рухнешь, и вместо праздника будет травмпункт.       — Не каркай! — Шиффер ловко приклеила ленту и спрыгнула вниз, отряхивая руки. — Смотри, как красиво! Прямо как в той кофейне на Курфюрстендамм. Ну, почти.       Комната преобразилась. Под потолком вились серебристые и синие ленты, на стенах висели бумажные снежинки, вырезанные Надей по старинной традиции, на подоконнике горели маленькие свечи в красных стеклянных подсвечниках, а на дверцах шкафа красовался венок из еловых веток, купленный на рождественской ярмарке.       — Осталось только носки для подарков повесить, — сказала Тигрез, кивая на пустую стену. — Но это уже завтра. У меня смена через час, нужно собираться.       — Ой, ну что за работа в праздники! — проворчала Роми, но беззлобно. — Ладно, иди. А я буду тут дальше творить красоту и учить этот дурацкий цикл лимонной кислоты. Знаешь, я теперь, глядя на гирлянды, думаю, что цикл Кребса – это такая же бесконечная гирлянда из молекул, только без огоньков.       — Зато с огоньком в глазах у студентов, — подхватила Надежда, уже натягивая джинсы и тёплый свитер. — Держись, подруга.       «Вкусные истории» встретили Надю запахом имбирного печенья, корицы и хвои. В кафе царила предпраздничная лихорадка. Лео с помощниками на кухне уже вовсю экспериментировали с рождественскими десертами, изредка выбегая в зал, чтобы продемонстрировать очередной шедевр. Соня, как всегда, руководила процессом декорирования, раздавая указания с видом генерала.       — Надя, наконец-то! — воскликнула она, увидев входящую девушку. — Снимай куртку и берись за гирлянды. Йенс уже всё подготовил, нужно развесить над окнами и вдоль стен. Я принесла коробку с игрушками, но их лучше крепить на специальные крючки, а то скотч отклеится. Йенс, ты покажешь?       Йенс, стоявший за стойкой и натирающий до блеска кофемашину, кивнул.       — Конечно. У меня уже есть план атаки.       Тигрез быстро переоделась в рабочий фартук и присоединилась к Йенсу. В углу зала уже стояла стремянка, а на стойке лежали мотки гирлянд с крупными матовыми лампочками, деревянные игрушки ручной работы, еловые ветки, искусственный снег в баллончиках и прочая праздничная атрибутика.       — Стратегия такая, — начал Йенс, разворачивая гирлянду и проверяя лампочки. — Сначала крепим основную гирлянду по периметру окон – это создаст общий свет. Потом украшаем стены, потом – стойку. А игрушки пусть Соня развешивает, у неё глаз-алмаз.       Он говорил спокойно, размеренно, и Надя чувствовала, как её напряжение от утренней беготни уходит. Вдвоём с Йенсом они начали работу. Он подавал, она забиралась на стремянку и крепила гирлянду на специальные клипсы, которые Соня предусмотрительно закрепила заранее. Лампочки мягко светились тёплым жёлтым светом, отражаясь в стеклах окон и создавая ощущение волшебства.       — Осторожнее, не упади, — говорил Йенс, придерживая стремянку. — Знаешь историю про пекаря, который упал с лестницы, украшая витрину, и уронил торт на прохожего?       — Нет, — улыбнулась Надя, закрепляя очередной кусок гирлянды. — Расскажешь?       — Это было давно, ещё в мою бытность в Мюнхене, — начал Йенс, и его голос приобрёл повествовательные интонации. — Был у нас один пекарь, Ганс, весёлый парень, но жутко неуклюжий. Он решил украсить витрину своего магазина к Рождеству, поставил огромный торт в форме ёлки на подоконник, а сам полез на стремянку, чтобы повесить звезду. И надо же такому случиться – стремянка поехала, Ганс полетел вниз, и в панике схватился за торт. Торт, естественно, вылетел из витрины прямо на голову проходившему мимо бургомистру. Бургомистр стоял весь в креме и вишнях, а Ганс сверху кричит: «С Рождеством, герр бургомистр! Это вам подарок!»       Надежда рассмеялась, представив эту картину.       — И чем кончилось?       — Бургомистр, к счастью, оказался с чувством юмора. Он сказал: «Ганс, этот торт был лучшим в моей жизни. Но в следующий раз выбирай более безопасный способ поздравлять начальство». И они потом вместе пили глинтвейн.       Соня, проходившая мимо с коробкой игрушек, услышала конец истории и добавила:       — Йенс, у тебя на каждое действие есть легенда. Давай-ка лучше работать. Надя, вот эти игрушки – они старинные, стеклянные. Обращайся аккуратно. Развесь их равномерно, чтобы не было кучно.       Тигрез спустилась со стремянки и взяла коробку. Игрушки были прекрасны: старинные стеклянные шары с ручной росписью, деревянные ангелочки, орехи, покрытые золотой краской, крошечные колокольчики. Она начала развешивать их на заранее прикрепленные крючки, стараясь соблюдать симметрию. Йенс тем временем украшал свой барный уголок: разложил на стойке еловые ветки, поставил маленькую свечу в подсвечнике из кованого железа, повесил на зеркало венок из сушёных апельсинов и корицы.       Работа спорилась, атмосфера была лёгкой и весёлой. Соня время от времени подходила, поправляла, давала советы. Йенс напевал себе под нос какую-то старинную немецкую мелодию.       В разгар этого творческого процесса дверь с колокольчиком открылась, и вошёл Райнер. Он был в тёплом сером пальто, с шарфом, несущим на плечах снежинки. Увидев украшенный зал, он улыбнулся.       — Добрый вечер. Как у вас тут красиво! Прямо как в сказке.       Надя, стоявшая на стремянке с очередной игрушкой в руках, помахала ему свободной рукой.       — Добрый вечер, Райнер. Я сейчас спущусь и приму заказ.       — Не торопитесь, — ответил он. — Я подожду. Мне кажется, наблюдать за этим процессом – отдельное удовольствие.       Он прошёл к своему любимому столику у окна, сел и действительно стал смотреть, как Надя, Соня и Йенс преображают кафе. На его лице было выражение спокойного удовольствия.       Надежда закончила с игрушками на этой стене и спустилась, чтобы подойти к нему.       — Что вам сегодня предложить? Может быть, наш рождественский глинтвейн? Безалкогольный, с соком вишни и специями. Или горячий шоколад с маршмеллоу?       — Глинтвейн, пожалуй, — кивнул Райнер. — И... что там у вас из новогодней выпечки?       — Печенье «Рождественская звезда» с корицей и кардамоном, — улыбнулась девушка. — Лео говорит, что оно «согревает душу».       — Звучит превосходно. Спасибо.       Надя передала заказ Йенсу и на кухню и снова вернулась к украшению. Осталась самая сложная часть – гирлянда над панорамными окнами, самая высокая точка. Пришлось подвинуть стремянку почти вплотную к стеклу. Надя, зажав в зубах кончик гирлянды, полезла наверх. Ступеньки были узкие, и она чувствовала себя немного неуверенно.       — Я сейчас подойду, придержу, — крикнул Йенс, но был занят с другим посетителем. Соня ушла на кухню. Надя осталась одна.       Она потянулась к клипсе, пытаясь зацепить гирлянду, и в этот момент стремянка предательски качнулась. Она вскрикнула, потеряв равновесие, и уже приготовилась к падению, как вдруг сильные, надёжные руки схватили её за талию, удерживая на месте.       — Осторожнее, — раздался знакомый бархатный голос у неё за спиной.       Надя обернулась и чуть не рассмеялась от облегчения и радости. Тилль! Он стоял прямо за ней, его руки всё ещё поддерживали её, а на лице, обычно таком суровом, играла лёгкая, почти мальчишеская усмешка.       — Тилль! — выдохнула она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле не столько от испуга, сколько от его внезапного появления. — Ты меня напугал. И спас. Спасибо тебе большое.       — Да не за что, — он отпустил её, но остался стоять рядом, готовый подхватить снова. — Я зашёл, а тут ты на высоте. Рискованное занятие.       — Мы украшаем к Рождеству, — пояснила Надя, спускаясь на пару ступенек, чтобы быть с ним на одном уровне. — Как раз гирлянду вешаю. А стремянка, как видишь, капризная.       Линдеманн посмотрел на оставшуюся часть гирлянды, на клипсы под потолком.       — Давай помогу. У меня рост позволяет достать без стремянки.       — Правда? — обрадовалась Надежда. — Было бы здорово. Только осторожно, не порви.       Тилль снял куртку, повесил на спинку стула и подошёл к окну. Он встал на носочки и, без всякой опоры, дотянулся до верхней точки, начал аккуратно закреплять гирлянду, следуя указаниям девушки. Она стояла рядом, подавала ему концы, поправляла, чтобы свет распределялся равномерно. Их руки иногда соприкасались, и от этих мимолетных касаний по телу Тигрез разливалось тепло.       — Левее, ещё чуть левее, — командовала она, улыбаясь. — Да, вот так. Теперь закрепи.       Он делал всё медленно, но уверенно. Когда последний участок был зафиксирован, Тилль отошёл назад, оценивая результат.       — Светлее стало, — констатировал он. — Уютней.       — Ты подоспел как раз вовремя, — сказала Надя, любуясь делом их рук. — Спасибо огромное. Без тебя я бы ещё час мучилась.       — Пустяки, — он пожал плечами, но было видно, что ему приятна её благодарность. — А что дальше по плану?       — Дальше я должна работать, — вздохнула Тигрез. — Вон, новые гости заходят. Но ты садись, я сейчас приму у тебя заказ.       Действительно, в кафе зашли ещё несколько человек, и Наде нужно было их обслужить. Тилль кивнул и сел за свободный столик неподалёку от барной стойки. Надежда принесла ему меню, но он отмахнулся:       — «Ночной рассказ». И что-нибудь из твоих любимых десертов.       Она улыбнулась и пошла выполнять заказ, а заодно обслужить других посетителей. Райнер уже получил свой глинтвейн и печенье и сидел, наблюдая за происходящим. Его взгляд несколько раз останавливался на Тилле, потом на Наде, и в глазах мелькало что-то вроде понимания.       Когда девушка разнесла заказы и прошла мимо столика Райнера, он негромко позвал её:       — Надя, можно вас на минутку?       Она остановилась, подошла.       — Да, слушаю.       Он немного замялся, но потом собрался с духом и сказал:       — Я понимаю, что вы, возможно, заняты, и у вас есть свои планы... Но может быть, сегодня, после смены, вы согласились бы составить мне компанию? Я никуда не тороплюсь, могу подождать. Просто... поболтать, выпить ещё чего-нибудь. Без обязательств.       Надя посмотрела на его открытое, искреннее лицо. Он был по-своему хорош, и его попытки были скорее трогательными, чем навязчивыми. Но её взгляд невольно скользнул в сторону Тилля, который, казалось, был погружен в свою чашку, но она знала – он видит и слышит всё.       «Йенс прав. С ним даже молчание – гармония. А с Райнером... нет».       Она мягко, но твёрдо покачала головой.       — Райнер, спасибо вам большое за приглашение. Правда, очень приятно. Но сегодня я не могу. Видите, — она кивнула в сторону Линдеманна, — ко мне друг пришёл. И я хотела бы провести время с ним.       Райнер проследил за её взглядом, увидел массивную фигуру, спокойное лицо, и в его глазах мелькнуло разочарование, которое он попытался скрыть вежливой улыбкой.       — Понимаю. Конечно. Не буду вам мешать. Может быть, в другой раз.       — Может быть, — ответила Надежда, но в её голосе не было обещания. — Приятного вечера.       Она отошла и направилась к Тиллю. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на неё с лёгким прищуром.       — Что хотел тот парень? — спросил он, когда она села напротив. В его голосе не было ревности, скорее спокойная, почти отеческая забота. — Если он слишком настойчив, я могу с ним поговорить.       — Нет-нет, — поспешно сказала Надя, улыбнувшись его готовности защищать. — Он просто приглашал посидеть с ним после смены. Ничего такого, но я отказалась.       — Почему? — Тилль задал вопрос прямо, глядя ей в глаза.       Тигрез задумалась. Врать ему не хотелось. Но и открывать все карты было страшно.       — Потому что твоя компания мне дороже.       Тилль чуть заметно кивнул, но, кажется, ждал продолжения. Надя вздохнула и решилась сказать правду, хотя бы часть её.       — Он уже не в первый раз приглашает. Неделю назад просил номер телефона. Я отказалась тогда. Сказала, что недавно рассталась с парнем и мне нужно время.       Она замолчала, а потом добавила тише, почти про себя:       — Но это не совсем так. Та история... она уже почти отпустила. Я не чувствую боли, когда вспоминаю. Просто... понимаешь, он хороший. Очень. И вежливый, и умный. Но я... я не чувствую к нему того, что могла бы. Как будто мы из разных измерений. Йенс сказал, что он «не мой человек». И, кажется, он прав. А мне теперь немного стыдно перед Райнером. Он ничего плохого не сделал, а я его отвергаю. Но врать и притворяться было бы ещё хуже.       Тилль слушал молча, его зелёные глаза были устремлены на неё с вниманием, которое нельзя было не почувствовать. Когда она закончила, он сделал глоток своего чая и сказал негромко:       — Ты поступила правильно. Честно – всегда лучше, чем обнадёживать ложью. И стыдиться тут нечего. Чувства не выбирают по справедливости. Они просто есть. Или их нет. И если ты не чувствуешь отклика, значит, это не твой путь. Не твой человек.       Он повторил её слова, и они прозвучали как утверждение, как поддержка.       — А про «своего человека»... — он помолчал, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше. — Иногда мы ищем его там, где светло и понятно. А он оказывается совсем рядом. В тишине, которую не хочется нарушать. В молчании, которое говорит больше слов.       Надежда почувствовала, как сердце пропустило удар. Она подняла на него глаза и встретила взгляд, в котором не было ни игры, ни флирта. Была глубокая, спокойная правда, от которой захватывало дух.       — Тилль... — прошептала она.       Но в этот момент дверь снова открылась, впуская новую компанию, и Соня окликнула Надю по имени. Рабочий момент ворвался в их разговор, разрушив хрупкое волшебство. Тигрез вскочила.       — Мне нужно идти, но... спасибо. За помощь. И за разговор.       — Иди, — он кивнул. — Я посижу ещё немного. Если не прогонишь.       — Сиди сколько хочешь, тебе всегда здесь рады, — улыбнулась она и поспешила к новым гостям.       Остаток смены пролетел в привычной суете, но мысли Нади то и дело возвращались к тому разговору. К его словам про «тишину, которую не хочется нарушать». К его взгляду. К тому, как естественно и правильно было с ним рядом. И к смутному, но растущему чувству, что Йенс был прав, Райнер не её человек, а Тилль... Тилль был чем-то гораздо большим, чем просто другом. И это «большее» уже не пугало, а скорее наполняло душу тихой, рождественской радостью, похожей на свет гирлянд, которые они вместе развесили над окнами. Свет, который согревает, даже когда за окном метель.

***

      Смена подходила к концу, и Надежда чувствовала, как усталость приятно разливается по телу, смешиваясь с предвкушением свободного вечера. Сегодня она заканчивала раньше обычного – Соня, заметив, как Надя выкладывается последние дни, отпустила её с чистой совестью.       — Иди, отдыхай, — сказала она, подмигивая. — Заслужила. А мы тут сами справимся.       Девушка как раз переодевалась, когда колокольчик над дверью возвестил о новом посетителе. Выглянув в зал, она увидела Тилля. Он стоял у входа, оглядываясь в поисках её, и на его лице, освещённом мягким светом рождественских гирлянд, не было привычной суровой тени. Он выглядел... расслабленным. Почти умиротворенным.       — Тилль! — она вышла к нему, уже в своём пальто, с сумкой через плечо. — Ты как раз вовремя. Я только что закончила.       — Удачно, — он кивнул, и в уголках его губ мелькнула улыбка. — А я вот шёл мимо и думал: дай зайду. Погода сегодня... волшебная.       Она посмотрела в окно. За стеклом кружился редкий, пушистый снег, подсвеченный уличными фонарями. Воздух, даже сквозь закрытые двери, казалось, звенел морозной свежестью.       — Да, очень красиво, — согласилась она.       — Слушай, — Тилль замялся на секунду, что было для него нехарактерно, — у тебя есть планы на вечер? Я подумал... на Александерплац сегодня открылась большая рождественская ярмарка. Пряничные домики, глинтвейн, всякая всячина. Если хочешь, можем сходить. Посмотрим на всё это безобразие вместе.       Предложение прозвучало так просто, так по-дружески, но Тигрез почувствовала, как внутри что-то радостно ёкнуло.       Рождественская ярмарка. С ним. Вдвоём.       «Это не свидание, — тут же одёрнула она себя. — Просто два друга идут погулять. Но почему же так тепло на душе?..»       — С удовольствием, — ответила она, и улыбка сама собой расплылась на её лице. — Я как раз мечтала о чём-то праздничном.       Они вышли на улицу, и морозный воздух обжёг щёки. Машина Тилля стояла неподалёку, уже припорошённая тонким слоем снега. Он открыл перед ней дверцу, и этот маленький, старомодный жест снова отозвался теплом где-то под рёбрами.       По дороге на Александерплац они почти не разговаривали, но молчание было лёгким, наполненным предвкушением. Город проплывал за окном, украшенный тысячами огней, и Надя ловила себя на том, что украдкой рассматривает его профиль, освещённый отблесками фар. Спокойный, сосредоточенный, красивый той особенной, мужской красотой, которая не нуждается в подтверждении.       Ярмарка встретила их морем огней, запахом жжёного сахара, глинтвейна и жареных каштанов. Деревянные домики, украшенные гирляндами и еловыми ветками, тянулись вдоль аллеи, создавая ощущение сказочного городка. Вокруг толпились люди – пары с детьми, компании друзей, влюблённые, – но Надежда чувствовала себя так, будто они с Тиллем в своём собственном, отдельном пузыре.       — Вау, — выдохнула она, оглядываясь. — Каждый год одно и то же, а всё равно захватывает дух.       — В этом и магия традиций, — заметил Линдеманн, оглядываясь. — Предсказуемость, которая согревает. Знаешь, что тебя ждёт, и это успокаивает. Куда пойдём сначала?       — Давай просто побродим, — предложила Тигрез. — Посмотрим на всё.       Они пошли вдоль рядов, останавливаясь у каждой лавки. Тилль с неподдельным интересом рассматривал деревянные игрушки ручной работы, Надя засматривалась на вязаные шарфы и варежки. У одной из палаток она задержалась у прилавка с расписными пряниками.       — Смотри, какие смешные, — сказала она, показывая на пряничного человечка с непропорционально большими глазами. — Прямо как я по утрам без кофе.       Тилль фыркнул, рассматривая человечка.       — По-моему, он похож на нашего Шнайдера после ночной репетиции. Та же степень осознания реальности.       Девушка рассмеялась. Ей нравилось, как легко он шутит сегодня, как расслабленно держится. Будто сбросил невидимый груз с плеч.       Они купили по стаканчику горячего безалкогольного глинтвейна и медленно пошли дальше, согревая ладони о тёплые стенки. Надя пила маленькими глотками, чувствуя, как пряный напиток разливается теплом по телу.       — А ты всегда был таким... высоким? — вдруг спросила она, когда они остановились у лавки с керамикой. — Или это с возрастом пришло?       Тилль удивленно поднял бровь, но в глазах заплясали искорки.       — С возрастом, конечно. Уже в четырнадцать я был долговязым, тощим и неловким. Представь себе подростка с ногами, которые растут быстрее, чем он успевает за ними следить. И с руками, которые постоянно что-то роняют.       — Не могу представить, — честно сказала она, пытаясь вообразить неуклюжего, тощего Тилля. — Ты всегда казался мне таким... монолитным. Незыблемым.       — Это результат долгой работы над собой, – он слегка пожал плечами. — И груза ответственности, который, как ни странно, приземляет. Когда ты отвечаешь за других, у тебя просто нет права быть неуклюжим. Или слабым.       В его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая грусть, но она тут же исчезла, сменившись улыбкой.       — А ты? Ты всегда была такой... — он задумывался, подбирая слово.       — Какой? — поддразнила она.       — Такой, — он обвёл рукой, будто описывая невидимый контур. — Сосредоточенной, умной, доброй... красивой?..       Тигрез почувствовала, как щёки заливает румянец, и приписала это глинтвейну.       — Ну, спасибо. Наверное. Я в детстве была тихой. Всё время с книжками. Родители думали, что из меня вырастет библиотекарь или, на худой конец, учительница литературы. А я взяла и пошла в биоинженерию. Шок для всей семьи.       — Хороший шок, — одобрительно сказал Тилль. — Неожиданный и приятный. Как и ты сама.       Они прошли мимо карусели с деревянными лошадками, которая кружилась под старую немецкую мелодию, усыпанная сотнями лампочек. Надежда засмотрелась на детей, сияющих от счастья, и вдруг почувствовала, как чья-то рука осторожно касается её локтя.       — Смотри, — Тилль кивнул в сторону. — Каток.       Прямо в центре ярмарки был залит небольшой, но уютный каток, окружённый всё теми же огнями и еловыми гирляндами. По льду скользили люди – кто-то уверенно, кто-то неуклюже, держась за бортики, кто-то парами, держась за руки. Снег тихо падал на лёд, и всё это выглядело как открытка из другой, более счастливой реальности.       — Пойдём? — спросил Линдеман.       Надя замялась. Она смотрела на лёд, на коньки, на ловких фигуристов, и внутри поднималась знакомая, детская неуверенность.       — Я... я не умею кататься, — призналась она, чувствуя себя неловко. — Совсем. В детстве один раз пробовала, упала, разбила коленку, и с тех пор как-то не складывалось.       — Никогда не поздно научиться, — спокойно сказал Тилль. — Я буду рядом. Не дам упасть. Ну, или дам, но потом подниму.       Он сказал это так просто, так уверенно, что страх отступил. Тигрез посмотрела на него, на его спокойное лицо, и кивнула.       — Ладно. Давай попробуем. Но если я сломаю ногу, ты будешь носить меня на руках до самого выздоровления.       — Договорились, — серьёзно ответил он, но в глазах плясали чёртики.       Они взяли коньки напрокат. Тилль помог ей выбрать размер – его советы были дельными, без лишней суеты. Когда девушка села на скамейку, чтобы надеть коньки, он присел рядом на корточки и показал, как правильно зашнуровывать, чтобы нога была зафиксирована, но не пережата.       — Главное – не затягивай слишком туго у щиколотки, а то кровь будет плохо циркулировать, и ноги быстро замерзнут, — объяснял он, и его голос звучал как у инструктора – спокойно, уверенно, чуть наставительно. — И шнурки заправь внутрь, чтобы не мешали.       Надежда смотрела на его руки, такие большие и сильные, но при этом удивительно нежные, когда он поправлял её шнурки, и чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле.       Когда они вышли на каток, Надя вцепилась в бортик мёртвой хваткой. Лёд казался предательски скользким, ноги разъезжались в разные стороны, и всё вокруг вертелось.       — Я не могу, — прошептала она, чувствуя себя полной дурой.       — Можешь, — твёрдо сказал Тилль, оказываясь рядом. — Отпусти бортик. Я держу.       Она посмотрела на него. Он стоял перед ней, уверенно, слегка расставив ноги для устойчивости, и протягивал обе руки. Тигрез колебалась секунду, а потом схватилась за его ладони, как за спасательный круг. Его руки были тёплыми, твёрдыми, абсолютно надёжными.       — Молодец, — похвалил он. — А теперь просто стой, почувствуй лёд. Не напрягайся. Ноги чуть согни в коленях, корпус держи прямо. Представь, что ты – пингвин.       — Пингвин? — переспросила она, нервно хихикнув.       — Пингвины не падают. Почти, — серьёзно объяснил он. — У них центр тяжести низкий. Вот и ты представь, что у тебя пузо, как у пингвина, и ты идёшь вразвалочку.       Надежда рассмеялась, и напряжение немного отпустило. Она попробовала сделать маленький шажок, потом ещё один. Тилль двигался рядом, не отпуская её рук, готовый подхватить в любой момент.       — Хорошо. А теперь попробуй оттолкнуться одной ногой, — инструктировал он. — Плавно, без рывков. Представь, что ты просто идёшь по асфальту, только ноги немного скользят.       Она попробовала. Нога поехала вперёд, и она чуть не потеряла равновесие, но его руки тут же подхватили её за талию.       — Осторожно, — сказал он, и его голос прозвучал прямо у её уха. — Я держу.       Она почувствовала его тепло даже сквозь куртку. От него пахло морозом, глинтвейном и тем самым парфюмом, который стал для неё запахом безопасности. Они стояли так несколько секунд, слишком долго для простой страховки, но ни он, ни она не спешили разрывать контакт.       — Давай ещё раз, — сказал он, наконец отпуская её талию и снова беря за руки.       Они двинулись дальше. Медленно, очень медленно. Надя чувствовала, как лёд перестает быть враждебным, как ноги начинают слушаться. Она всё ещё держалась за Тилля, но уже не так отчаянно, а скорее просто для уверенности.       — У меня получается?.. — спросила она с детской надеждой.       — Отлично получается, — подтвердил он. — Ты прирождённая фигуристка. Чемпионка. Сейчас дадим интервью спортивным каналам.       Она засмеялась, и в этот момент нога снова поехала. Надя взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но Тилль уже был рядом, поймал её за талию, прижал к себе, и она оказалась в его объятиях – крепких, надёжных, абсолютно правильных.       — Поймал, — выдохнул он, и его дыхание коснулось её виска.       Надежда замерла, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в ушах. Она чувствовала его грудь, тепло его тела, его руки на своей талии. И в этом не было ничего неуместного или неловкого. Было только чувство абсолютной, полной защиты.       «Боже, — подумала она. — Как же с ним хорошо».       Он отпустил её так же мягко, как и обнял.       — Давай ещё круг. А потом перерыв. Ты молодец.       Они сделали ещё один круг, и ещё. Тигрез упала дважды – один раз неудачно, на коленку, второй раз мягко, на бок. Тилль каждый раз поднимал её, отряхивал снег и говорил, что падения – это тоже часть обучения, и без них не бывает прогресса.       — Чем больше упадешь, тем лучше научишься, — философски заметил он после третьего падения. — Организм запоминает ошибки и учится их избегать.       — Ты прямо как мой преподаватель по биохимии, — проворчала Надя, потирая ушибленное колено. — Тот тоже говорит, что ошибки в опытах – лучший способ понять, как не надо делать.       — Умный человек.       К концу получаса Надежда уже могла проехать небольшое расстояние сама, без поддержки, хотя и держалась очень осторожно. Тилль катался рядом, готовый подхватить в любой момент. В какой-то момент она поймала его взгляд – он смотрел на неё с такой теплотой и гордостью, будто она только что выиграла олимпийскую медаль.       — Что? — спросила она, смутившись.       — Ничего. Просто радуюсь за тебя. Ты молодец.       Они сдали коньки и вышли с катка, разрумяненные, счастливые, с лёгкой дрожью в ногах. Надя чувствовала себя так, будто совершила маленький подвиг. И этот подвиг был возможен только потому, что он был рядом.       — Замёрзла? — спросил Линдеманн, заметив, как она поежилась.       — Немного.       — Тогда надо согреться. И поднять настроение после всех твоих спортивных подвигов, — он кивнул в сторону ярко освещённой палатки, откуда доносились звуки выстрелов. — Там тир. Хочешь, выиграю тебе игрушку? Как в старых добрых фильмах.       Надя рассмеялась.       — Ты серьёзно? Будешь стрелять ради меня?       — Абсолютно, — сказал он с такой уверенностью, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Я в армии неплохо стрелял. Не разучился, надеюсь.       Они подошли к тиру. Это был классический рождественский аттракцион: ряд игрушек на полках, от крошечных брелоков до огромных плюшевых медведей. За стойкой стоял пожилой мужчина с усами и хитрым прищуром.       — Три выстрела – два евро, — объявил он. — Попадёшь в центр – выбирай любую игрушку с нижней полки. Три попадания подряд – и верхняя полка твоя.       Тилль расплатился, взял в руки винтовку, прицелился. Его поза была идеальной – спокойной, собранной. Первый выстрел – мимо. Второй – ближе, но не в центр. Третий – уже лучше, но всё равно не то.       — Ну вот, — усмехнулся он, — всё-таки разучился. Давно не практиковался.       — Ничего страшного, — утешила его Надя. — Главное – попытка.       Но Линдеманн, видимо, воспринял это как личный вызов. Он расплатился за ещё одну серию. Снова прицелился, задержал дыхание. Выстрел – и пуля вошла почти в центр.       — Есть! — воскликнула Надя, хлопая в ладоши.       Второй выстрел – снова в цель. Третий – идеальное яблочко.       — Три попадания! — объявил продавец с уважением. — Выбирайте любую, молодой человек. Верхняя полка ваша.       Тилль повернулся к Наде.       — Выбирай, какую хочешь.       Надежда подошла к полкам, разглядывая игрушки. Там были зайцы, медведи, собаки, смешные гномы в колпаках. И в самом углу, почти незаметный, сидел милый плюшевый олень. С большими карими глазами, пушистой коричневой шёрсткой и маленькими рожками, обмотанными бело-синим шарфиком.       — Вот его, — сказала Надя, указывая на оленя. — Я хочу этого малыша.       Тилль достал крупную игрушку с полки и вручил ей. Олень был мягким, приятным на ощупь, с чуть длинноватыми ногами и смешным хвостиком-помпоном.       — Почему именно он? — спросил Линдеманн, когда они отошли от тира.       Надежда прижала оленя к груди, погладила его пушистую шёрстку.       — Знаешь... — она замолчала, но потом решилась. — Он похож на тебя.       Тилль удивлённо поднял брови.       — На меня? Это несуразное, пушистое нечто с большими глазами?       — Не в этом смысле, — засмеялась Надя. — На вид – ну, олень как олень. Но в глазах у него – глубина. И он кажется неуклюжим, но на самом деле сильный. И добрый. В общем, я надеюсь, ты понял, что я имею ввиду.       Линдеманн смотрел на неё, и в его зелёных глазах было что-то такое, от чего у Нади перехватило дыхание. Лёгкая, почти незаметная улыбка тронула его губы.       — Я польщён, — тихо сказал он.       — Ну, он правда милый, — защищалась Надежда, прижимая игрушку крепче. — Спасибо тебе. Я буду его беречь.       — Береги, — кивнул он. — Как назовёшь?       — Тилль-младший, — она рассмеялась, представив, как зовёт оленя Тиллем, на что настоящий Линдеманн лишь закатил глаза. — Это будет наш маленький секрет. Только ты, я и Тилль-младший.       Они побрели дальше по ярмарке, уже не торопясь. Надя держала оленя под мышкой, иногда поглаживая его мягкий бок. Тилль шёл рядом, его плечо почти касалось её плеча. Они купили ещё по стаканчику глинтвейна и пряничное сердце, украшенное глазурью, и съели его на двоих, отламывая по кусочку.       — Знаешь, — сказала Надежда, глядя на кружащийся снег и огни, — я, наверное, запомню этот вечер на всю жизнь.       — Почему? — спросил он, поворачиваясь к ней.       — Потому что он... настоящий. Не потому что мы куда-то пошли и что-то делали. А потому что... — она замялась, подбирая слова. — Потому что с тобой легко. По-настоящему легко. Без масок, без игр. Как будто я могу быть собой и ничего не бояться.       Он долго молчал, глядя на неё. Потом медленно кивнул.       — Понимаю. Я чувствую то же самое.       Они стояли посреди ярмарки, окружённые сотнями людей, но для них двоих мир сузился до этого момента, до этих слов, до тихого падения снега и тепла, которое шло не от глинтвейна, а от того, что они были рядом.       — Пора возвращаться, — тихо сказал Тилль. — Мне завтра на работу, да и тебе, наверное, к конспектам.       — Да, — вздохнула девушка. — Но... спасибо тебе. За этот вечер. За оленя. За каток. За всё.       — Не за что, — ответил он. — Для меня этот вечер тоже был лучшим впервые за долгое время.       Они пошли к машине, оставляя за спиной сияющую ярмарку, огни, музыку и смех. В машине было тепло и пахло им. Надежда прижимала к себе оленя и чувствовала, как внутри разливается такое же тепло – глубокое, спокойное, настоящее. Она посмотрела на Тилля, сосредоточенно ведущего машину, на его руки на руле, на его профиль, освещённый огнями города, и подумала: «Йенс был прав. С ним даже молчание – гармония. И, кажется, я начинаю понимать причину».       Олень, которого она назвала Тиллем-младшим, мягко улыбался ей своими карими глазами, будто подтверждая: да, всё правильно. Иногда самые важные вещи приходят не с громкими словами и обещаниями, а с тихим падением снега, с поддержкой на скользком льду и с плюшевой игрушкой, выигранной для тебя в тире. Просто потому, что ты этого заслуживаешь.

***

      Утро двадцать четвёртого декабря выдалось морозным и солнечным. Лучи низкого зимнего солнца пробивались сквозь узорчатые окна общежития, рисуя на полу золотистые дорожки. Надя проснулась раньше будильника и первым делом улыбнулась, увидев рядом с подушкой Тилля-младшего. Плюшевый олень смотрел на нее своими добрыми карими глазами, и от этого взгляда на душе становилось тепло и спокойно.       — Доброе утро, — прошептала она оленю, погладив его по мягкой шёрстке. — Сегодня сочельник.       Она аккуратно посадила игрушку на свою подушку, поправила ему маленькие рожки. Тилль-младший остался сторожить кровать, а Тигрез отправилась будить Роми, которая, судя по тишине, всё ещё видела десятый сон.       — Роми, подъём! — она слегка потрясла подругу за плечо. — Вечером Рождество, а нам ещё собираться, подарки упаковывать и вообще – дел куча!       Шиффер издала нечленораздельный звук, напоминающий одновременно стон и рычание, и перевернулась на другой бок.       — Ещё пять минут... вечность...       — Вставай, сонная тетеря! — Надежда стащила с неё одеяло. — Тилль обещал свой знаменитый глинтвейн по бабушкиному рецепту. Неужели ты хочешь проспать такое?       Эффект был магическим. Роми мгновенно села на кровати, её тёмные волосы торчали в разные стороны, но глаза уже горели азартом.       — Глинтвейн? По бабушкиному рецепту? Почему ты сразу не сказала? Я уже готова!       День пролетел в приятных хлопотах. Девушки упаковали подарки – Роми купила Тиллю смешные носки и набор для бритья, а Тигрез долго выбирала что-то особенное и в итоге остановилась на тёплом шерстяном шарфе тёмно-синего цвета, который, как ей казалось, подчеркнёт цвет его глаз. Для Рихарда она нашла редкое издание нот какого-то композитора, а для Пауля и Шнайдера – всякие мелочи, связанные с их увлечениями.       К пяти вечера они были готовы. Надя оделась особенно тщательно: большой красный свитер с объёмными белыми снежинками, свободные серые джинсы, а под них – милые носочки со снеговиками, которые она купила специально к празднику. Волосы она оставила распущенными, и они мягкими кудрями обрамляли её лицо. Роми, как всегда, выглядела стильно и дерзко – синее платье, колготки в сетку и огромные серьги-кольца.       — Ты сегодня прямо рождественский эльф, — одобрительно заметила Шиффер, оглядывая подругу. — Этот свитер – просто бомба. Тилль оценит.       — Перестань, — смутилась Надя.       — Конечно-конечно, — загадочно улыбнулась Роми, но развивать тему не стала.       Квартира Тилля и Рихарда встретила их ароматами хвои, корицы и чего-то цитрусового. Дверь открыл Пауль – сияющий, в красном колпаке Санты, надетом набекрень, и с ножом в руке.       — О, девчонки пришли! — заорал он так, будто не видел их год. — Проходите, спасайте! Тут такое творится! Кухня в осаде, Рихард уже два раза порезался, а Шнайдер пытается сделать вид, что он всё контролирует, хотя сам только что уронил полпачки муки на пол!       — Пауль, заткнись и дай людям раздеться! — донёсся из кухни голос Круспе.       Надежда и Роми вошли в прихожую, сняли куртки. Тилль вышел им навстречу. Он был в простых тёмных джинсах и серой футболке, поверх которой был надет кухонный фартук с забавной надписью «Поцелуй повара». Увидев Надю, он на секунду задержал на ней взгляд – долгий, тёплый, оценивающий – и едва заметно улыбнулся.       — Привет, — сказал он. — Отлично выглядишь. Свитер – огонь.       — Спасибо, — ответила она, чувствуя, как щёки заливает румянец. — А у вас тут запахи... умопомрачительные.       — Работаем, — кивнул он. — Проходите на кухню, знакомьтесь с полем боя.       Кухня действительно напоминала театр военных действий. На столе громоздились горы нарезаемых овощей, Рихард с несчастным видом пытался нашинковать лук, а его глаза были красными. Шнайдер сосредоточенно возился с огромной кастрюлей, из которой поднимался пряный пар.       — Привет, девчонки! — крикнул Рихард, отвлекаясь от лука и вытирая слезы рукавом. — Рад видеть! Надя, спаси, что стоишь? Тилль говорил, что ты способна приготовить волшебное мясо с овощами. Мы тут уже все извелись в ожидании.       — Конечно, помогу, — улыбнулась Тигрез. — Только руки помою.       — И я с вами, — Роми уже закатывала рукава. — Рихард, а ну дай сюда нож и лук. Ты сейчас всю кухню слезами зальёшь, и у нас будет не праздник, а всемирный потоп.       — Девочки! — снова воскликнул Пауль, размахивая ножом так, что это выглядело опасно. — Спасите! Этот лук – настоящее оружие массового поражения. У нас уже слезоточивый газ на кухне!       — Надо было положить его в холодильник перед нарезкой, — авторитетно заявила Роми, заходя и оценивая обстановку. — И ножи должны быть острыми. Чем острее нож, тем меньше слёз. Дайте сюда.       Она бесцеремонно отобрала у Пауля нож и лук и принялась за дело с профессиональной ловкостью, нарезая овощ мелкими кубиками с такой скоростью, что парень только рот открыл.       — Смотрите и учитесь, пока я жива.       — Роми, ты наше спасение! — театрально воскликнул Рихард, вытирая слёзы уже не от лука, а от смеха. — Надь, пока мы тут с этим возимся, вы с Тиллем займитесь мясом, а?       — Конечно, — кивнула Надежда. — Тилль, покажешь, где у вас противни и что есть из специй?       — Пойдём, — он повёл её к холодильнику и шкафчикам. — Мясо уже замариновано, я сделал базовый маринад вчера. Но твои овощи... это было божественно в прошлый раз. Сделаешь то же самое? Только побольше, чтобы на всех хватило.       — С удовольствием, — она уже мысленно составляла список. — Нужна морковь, перец, капуста, лук... томатная паста у вас есть?       — Всё есть. Я специально купил побольше овощей, полагая, что ты, возможно, будешь готовить, — он открыл холодильник и начал доставать продукты: яркую морковь, упругий болгарский перец, хрустящую капусту, фиолетовый лук.       Тигрез смотрела, как его крупные, сильные руки аккуратно моют овощи, и чувствовала, как от этой простой, бытовой картины внутри разливается тепло. Он помнил. Он купил продукты специально для её рецепта.       «Он помнит, что я готовила. Он хочет, чтобы это блюдо было на праздничном столе. Как это мило».       — Тилль, — сказала она тихо, когда он выкладывал на стол перец и морковь. — Ты же не обязан был... но спасибо.       Он обернулся, и их взгляды встретились. В его зелёных глазах было что-то такое, от чего у Нади перехватило дыхание – глубокая, спокойная теплота, не требующая слов.       — Это же Рождество. Всё должно быть идеально. А твоё мясо с овощами – это часть идеала.       — Тогда давай сделаем его идеальным, — улыбнулась она.       — Стой, — вдруг сказал Линдеманн. — Ты что, собираешься готовить в этом? Испачкаешь же.       — Ну... я постараюсь аккуратно.       — Никаких «аккуратно», — твёрдо сказал Тилль. — Подожди, я дам тебе футболку.       Он вышел и меньше чем через минуту вернулся с футболкой.       — Тилль, это же твоя вещь. А вдруг я её испорчу? Соком каким-нибудь или маслом...       Линдеманн посмотрел на неё с лёгким удивлением.       — Это всего лишь футболка. Их много, а ты одна. И твой красивый свитер – тоже один. Надевай.       «Их много, а ты одна».       Просто слова. Но почему-то от них так тепло.       Она в ванной послушно сняла свитер и натянула футболку. Та снова оказалась ей велика – рукава свисали ниже локтей, а сама футболка доходила почти до колен.       — Ну как? — спросила она, смешно разводя руками в слишком длинных рукавах.       Тилль окинул её взглядом, и в его глазах мелькнула та самая редкая, тёплая искорка.       — Идёт. Очень... по-домашнему.       — Спасибо, — улыбнулась она и почувствовала, что в этой огромной, чуть выцветшей футболке ей почему-то уютнее, чем в любом самом красивом свитере.       Они начали готовить вместе. Тилль нарезал мясо крупными кусками, а Надя занялась овощами. Работа спорилась – они двигались синхронно, словно давно привыкли к такой совместной деятельности. Он подавал, она резала, он открывал духовку, она задвигала противень. Между ними почти не было слов, но в этом молчании было больше смысла, чем в любых разговорах.       — А какой рецепт у твоего глинтвейна? — спросила Надежда, когда они поставили противень в духовку и выставили таймер. — Роми прямо трясло от предвкушения.       Тилль усмехнулся.       — Бабушкин. Из Саксонии. Она говорила, что главное – не переборщить со специями и дать вину «подышать» перед тем, как добавить сахар. И обязательно апельсин с гвоздикой – это душа напитка.       — Ты часто вспоминаешь бабушку? — спросила Надя, и вдруг поняла, что почти ничего не знает о его прошлом, о его семье, о том, каким он был до того, как стал тем самым Тиллем – надёжной опорой для всех вокруг.       Он задумался на секунду.       — Часто. Особенно в праздники. Она научила меня многому. И не только готовить, — Линдеманн помолчал. — Знаешь, когда я был подростком, мы часто ссорились. Я был упрямым, она – мудрой. И однажды она сказала мне: «Ты думаешь, что сила в том, чтобы гнуть своё. А на самом деле сила – в том, чтобы уметь ждать. Как тесто подходит – не торопись, дай ему время, и тогда булка будет пышной». Я тогда не понял. А сейчас понимаю.       Тигрез слушала, затаив дыхание. Он редко говорил о себе, и каждое такое слово было драгоценным.       «Как тесто подходит... Он говорит о терпении. О том, что не нужно торопить события. Может быть, это и про нас тоже?..»       — А твои родители? — осторожно спросила она.       — Отец работал на заводе, мама – медсестрой. Обычная рабочая семья. Ничего особенного, — он пожал плечами. — Они до сих пор живут в том же доме, где я вырос. Я звоню им раз в неделю. Иногда приезжаю.       Тем временем на кухне кипела работа. Роми виртуозно расправлялась с луком, параллельно комментируя каждый чих Пауля, который пытался помочь, но только мешался под ногами. Шнайдер колдовал над глинтвейном, периодически отправляя Рихарда за новыми специями или за апельсинами. Пауль в какой-то момент решил нарезать хлеб и умудрился порезать палец, после чего Роми закатила глаза и сама закончила нарезку, пока парень бегал искать пластырь.       — Ты бы себе ещё ногу отрезал, — проворчала она. — Иди лучше стол накрывай, горе-повар.       — Есть, командир! — Ландерс отсалютовал ей порезанным пальцем и убежал в гостиную.       Через полтора часа всё было готово. Огромный противень с мясом и овощами, румяный и ароматный, стоял в центре кухонного стола. Рядом дымилась миска с картофельным пюре, которое сделал Шнайдер, салаты, нарезанные Роми и Рихардом, и целая гора закусок. Глинтвейн, настоянный по бабушкиному рецепту, переливали в большой стеклянный кувшин.       — Мужики, тащите стол! — скомандовала Роми. — Будем накрывать в гостиной, у ёлки.       Тилль и Рихард разобрали большой стол и придвинули его поближе к дивану и креслам. Притащили стулья из кухни, расставили вокруг. Пауль приволок из своей сумки какую-то гирлянду и теперь пытался пристроить её на люстру, рискуя свалиться с табуретки.       — Пауль, слезь! — крикнул Рихард. — Сейчас рухнешь, и вместо Рождества у нас будет травмпункт.       — Не рухну! Я акробат! — возразил Пауль, но всё же спустился, когда гирлянда наконец была закреплена.       Когда стол был накрыт, все расселись. Надя оказалась между Тиллем и Роми на диване – мягко, уютно, тепло. Рихард и Пауль устроились на стульях напротив, а Шнайдер придвинул к столу огромное кресло Тилля и чувствовал себя в нём почти королём.       — Ну что, друзья! — поднял бокал Круспе. — С Рождеством! Пусть у всех сбудутся мечты, пусть в доме будет тепло, а в сердце – любовь!       — С Рождеством! — подхватили все, чокаясь.       Тигрез сделала маленький глоток глинтвейна. Он оказался волшебным – пряным, согревающим, с лёгкой цитрусовой ноткой и послевкусием корицы и гвоздики.       — Тилль, это невероятно, — сказала она искренне. — Твоя бабушка была гением.       Он улыбнулся той самой редкой, тёплой улыбкой, от которой у Нади каждый раз замирало сердце.       — Передам ей при случае.       Ужин удался на славу. Мясо с овощами, которое готовили Линдеманн и Тигрез, разошлось на ура. Пауль, попробовав, закатил глаза и издал такой стон наслаждения, что Роми запустила в него салфеткой.       — Ты ешь или порнуху озвучиваешь? Что за концерт?       — Это концерт вкуса! — возразил Пауль, отправляя в рот очередной кусок мяса. — Надя, выходи за меня замуж. Прямо завтра. Честное слово, я буду самым лучшим мужем! Буду носить тебя на руках и каждый день петь серенады под окном!       — Пауль, она занята, — спокойно сказал Тилль, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Надежда на секунду замерла с вилкой в руке.       — Кем это? — удивился Ландерс, оглядываясь. — Я что-то пропустил? Рихард, ты знаешь?       — Понятия не имею, — пожал плечами Рихард, но в его глазах мелькнуло что-то понимающее.       — Мной, — невозмутимо ответил Тилль, и все засмеялись, решив, что это шутка.       Только Надя, покрасневшая до корней волос, чувствовала, что в этой шутке была только доля шутки. Или не было вообще.       Она покосилась на Линдеманна. Он смотрел на неё с лёгкой усмешкой, и в его зелёных глазах читалось: «Не воспринимай мои слова всерьёз». Но что-то в его взгляде говорило обратное.       — Ладно, ладно, — сдался Пауль. — Тогда я буду просто есть и молчать. Но предложение остается в силе, Надя. Подумай.       — Я подумаю, — серьёзно ответила она, и все снова засмеялись.       После ужина, когда основные блюда были съедены, а глинтвейн почти допит, Роми вдруг хлопнула в ладоши.       — А давайте играть! Что мы все сидим, как сытые удавы? Надо что-то делать!       — Во что? — поинтересовался Шнайдер, развалившийся в кресле с видом довольного кота.       — Ну... давайте в «Я никогда не»! — предложила Шиффер. — Классика. Правила все знают: говоришь что-то, что ты никогда не делал, и если кто-то это делал, то пьёт. У нас же есть ещё пунш?       — Есть, — кивнул Тилль. — Слабый, но есть.       — Отлично! Тогда поехали!       Все оживились. Пауль тут же пододвинулся поближе к столу, Рихард наполнил бокалы пуншем. Надя чувствовала небольшое головокружение от выпитого – глинтвейн оказался крепче, чем она думала, – но это было приятное, расслабляющее состояние.       — Я начну! — объявила Роми. — Я никогда не целовалась с двумя парнями одновременно.       Пауль фыркнул и демонстративно отпил из своего бокала. Все засмеялись.       — Пауль, ты что, серьёзно? — Роми округлила глаза.       — А что такого? Молодость, эксперименты! — ничуть не смутился он.       — Ладно, теперь моя очередь, — сказал Рихард. — Я никогда не... не спал в обнимку с плюшевой игрушкой после десяти лет.       — Ну... вообще-то... — Тигрез сделала глоток пунша, чувствуя, как щеки горят. — У меня есть одна... недавно появилась.       — Ого! — восхитился Ландерс. — Надя, ты раскрываешься с новой стороны! А кто этот счастливчик? Медведь? Заяц?       — Олень, — тихо сказала Надя и покосилась на Тилля. Тот сидел с невозмутимым лицом, но в уголках его губ дрожала едва заметная улыбка.       — Олень! — заорал Пауль. — Это же почти символично! Не, ну вы слышали?       — Слышал, — спокойно ответил Тилль. — Очень мило.       Надежда почувствовала, как под столом его рука слегка коснулась её колена – всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы по телу пробежала дрожь. Он знал. Он всё знал про этого оленя. И этот маленький, тайный жест был их общим секретом.       Игра продолжилась. Роми призналась, что никогда не ездила автостопом, Шнайдер – что никогда не терял паспорт, Рихард – что никогда не писал любовных писем. Пауль каждый раз пил, комментируя это фразами вроде: «А что, так можно было?» или «Я просто разносторонняя личность!».       — Я никогда не... — задумался Тилль, и все затихли в ожидании. — Не готовил рождественский ужин для такой большой компании до этого дня.       — О, это точно твоё! — засмеялся Рихард. — Ты же у нас мастер пыток на кухне. Но сегодня это было оправдано, признаю.       — Спасибо, — кивнул Линдеманн. — Но вообще-то большую часть сделали девчонки. И Пауль со своим луком.       — Эй, я старался! — возмутился гитарист.       — Ты старался порезать себе пальцы, — парировала Роми. — Ладно, моя очередь! Я никогда не... не влюблялась в лучшего друга.       Повисла тишина. Рихард сделал глоток. Пауль тоже почему-то отпил, но тут же закашлялся.       — Это я просто так, для профилактики, — сказал он, но никто не поверил.       Надежда смотрела на Круспе, и в её голове проносились мысли о том, как сложно устроены человеческие сердца, как они выбирают, кого любить, и как больно, когда выбор падает не на тебя. Но сейчас этой боли уже не было. Было только спокойное, тёплое понимание и благодарность за то, что всё закончилось именно так.       — Я никогда не... — начала Тигрез, чувствуя, что пунш ударил в голову сильнее, чем она ожидала. — Не каталась на коньках до недавнего времени.       — О, вот это наша Надя! — обрадовался Пауль. — Как прошло?       — Упала раз сто, — честно призналась она. — Но меня поднимали.       — Кто же этот герой? — поинтересовался Рихард.       — Тот, кто умеет ловить, — ответила девушка и сделала глоток.       Время летело незаметно. Шутки становились всё более абсурдными, смех – всё более громким. Пауль рассказал историю про то, как они со Шнайдером однажды заблудились в лесу во время похода, и как Кристоф пытался ориентироваться по мху, а мох почему-то рос со всех сторон. Роми подкалывала Рихарда по поводу его кулинарных способностей, а он отбивался, рассказывая, что однажды сам испёк пирог, и его даже можно было есть.       Надя слушала этот гомон, этот смех, эти бесконечные шутки, и чувствовала, как внутри разливается огромное, тёплое, всепоглощающее счастье. Она была частью этого. Частью этой странной, смешной, разношёрстной компании, которая стала для неё почти семьей.       В какой-то момент она почувствовала, что голова становится тяжёлой, а глаза слипаются. Пунш, глинтвейн, усталость от долгого дня и просто ощущение полной, абсолютной безопасности сделали своё дело. Она сама не заметила, как её голова опустилась на плечо Тилля. Это было так естественно, так правильно, что она даже не попыталась поднять её. Линдеманн не шелохнулся, только чуть повернулся, чтобы ей было удобнее, и его рука легла на спинку дивана за её спиной, почти касаясь плеча.       — О, смотрите, наша Надя вырубилась, — шёпотом сказал Пауль. — Милота-то какая.       — Тс-с, — шикнула Роми. — Не буди. Пусть спит.       — Она такая милая, когда спит, — заметил Шнайдер. — Как котёнок.       — Тилль, смотри, чтобы она не упала, — заботливо сказал Рихард.       — Не упадёт, — тихо ответил Тилль, и в его голосе было столько уверенности, что никто не стал спорить.       Надя сквозь сон слышала эти голоса, но они доносились будто издалека, сквозь толстый слой ваты. Ей было спокойно и невероятно уютно. Она чувствовала его тепло, его дыхание, его руку рядом. И в этом ощущении не было ничего неправильного – только абсолютная, детская вера в то, что рядом с ним ничего не случится.       Игра продолжалась, но голоса становились всё тише, смех – всё приглушеннее. Надежда проваливалась в сон, и последним, что она запомнила, была мягкая ткань его футболки под щекой и запах – тот самый, древесный, пряный, ставший для неё запахом дома.       Очнулась она от того, что сильные руки подхватили её под спину и колени. Девушка попыталась открыть глаза, но веки были слишком тяжелыми.       — Тихо, спи, — раздался низкий, бархатный голос прямо над ухом. — Я тебя перенесу.       Она почувствовала, как её куда-то несут. Покачивание, тепло, уют. Потом её опустили на что-то мягкое – кровать, судя по ощущениям. Пахло им – тем же самым запахом, знакомым и безопасным. Руки аккуратно поправили подушку под её головой, и кто-то накрыл её одеялом.       — Спи, маленькая, — прошептал голос, и Надя почувствовала невесомое прикосновение к волосам – или ей показалось?       Она улыбнулась во сне и провалилась в глубокую, безмятежную тьму.       Тилль вернулся в гостиную, где все уже начали убирать со стола. Роми подняла на него вопросительный взгляд.       — В моей комнате, — тихо сказал он. — Пусть поспит, пока мы тут прибираемся.       — Добрая душа, — улыбнулась Шиффер. — Ладно, мужики, давайте-ка наведём порядок, пока наша спящая красавица отдыхает.       Они быстро и слаженно убрали со стола, помыли посуду, расставили всё по местам. Пауль и Шнайдер, уже порядком уставшие и выпившие, отправились в комнату Рихарда, где тут же началась борьба за место на кровати. Из комнаты доносились приглушённые ругательства, смех и звуки падающих тел.       — Эй, там, потише! — шикнул Рихард. — Люди спать хотят!       — Мы тоже хотим! — донеслось в ответ. — Но этот нахал занял всю кровать!       — Сам ты нахал! Это моя подушка!       Роми только покачала головой.       — Дети, честное слово. Ладно, Тилль, давай постелим нам с Надеждой.       Они вдвоём быстро разобрали диван, застелили свежим бельём, положили подушки и одеяло.       — Сейчас принесу, — сказал Линдеманн и направился в свою комнату.       Вскоре он вернулся, неся Тигрез на руках так бережно, будто она была сделана из хрусталя. Девушка даже не пошевелилась, только уткнулась носом в его плечо и что-то пробормотала во сне. Тилль аккуратно опустил её на диван, поправил подушку и накрыл одеялом.       — Какая же она все-таки маленькая, — задумчиво сказала Роми, глядя на спящую подругу. — И хрупкая. А характер – железный.       — Это точно, — тихо ответил Тилль. — Я пойду, принесу ей одежду для сна. И тебе тоже.       Он принёс две футболки и двое мягких шорт – одну знакомую Надину, серую, с выцветшим принтом, и другую, тёмно-красную, для Роми.       — Держи. Переодень её, если сможешь. А то в джинсах и свитере неудобно спать.       — Спасибо, Тилль, — Роми взяла одежду. — Спокойной ночи.       — Спокойной, — кивнул он и ушёл в свою комнату, закрыв за собой дверь.       Шиффер посидела несколько минут, глядя на спящую подругу. Потом вздохнула и решительно подошла к ней.       — Надя, просыпайся, — позвала она шёпотом, слегка тряся её за плечо. — Надо переодеться.       Надежда что-то промычала, не открывая глаз.       — Надя! — настойчивее повторила Роми. — Давай, помоги мне, вредная твоя задница! Садись.       С большим трудом, постанывая и бормоча что-то нечленораздельное, Надя приняла сидячее положение. Глаза её были закрыты, голова болталась, как у тряпичной куклы.       — Ох, тяжёлый случай, — вздохнула Шиффер. — Ладно, будем делать это по-быстрому.       Она стащила с девушки свитер – тот самый, красный, с красивыми снежинками – и аккуратно повесила на спинку стула. Затем принялась за джинсы. Расстегнула пуговицу, потянула вниз. Тигрез, почувствовав, что происходит, инстинктивно приподняла таз, помогая стянуть штаны, но глаз так и не открыла.       — Умница, — похвалила Роми, стаскивая джинсы до колен, а затем и полностью. — Теперь давай футболку.       Надежда покорно подняла руки, и Роми сначала натянула на неё футболку, а потом помогла надеть шорты. Надя снова приподнялась, и Роми натянула шорты на её худые ноги.       — Готово. Ты прекрасна. Спи дальше.       Надя, не открывая глаз, рухнула обратно на подушку, мгновенно провалившись в сон. Роми укрыла её одеялом, поправила подушку и только потом переоделась сама.       Она выключила свет, легла на свою половину дивана и долго глядела в потолок. В комнате Рихарда наконец стихли звуки борьбы – видимо, все нашли компромисс и устроились спать. Было тихо и тепло.       Роми повернула голову и посмотрела на спящую Надю. Та лежала на боку, подложив ладошку под щеку, и на её лице застыло выражение абсолютного покоя.       «Спи, подруга. Отдыхай. И кто знает, может быть, это Рождество станет для тебя началом чего-то нового».       Шиффер закрыла глаза и вскоре тоже провалилась в сон, убаюканная тишиной и теплом места, где пахло хвоей, корицей и чем-то ещё — неуловимым, но очень важным. Тем, что называется домом.