Между молотом и наковальней

      Выложенные холодным камнем коридоры замка, мрачного, будто лорд сих земель годами носит траур по умершему родственнику, Мейкар терпеть не может. Ему вообще мало что здесь нравится, если быть откровенным. Темнеющие своды, затертые гобелены, требующие починки, грязь и сырость бегущей неподалеку речушки одним своим существованием портят аппетит и настраивают на худой лад.       Только-только нашелся Дейрон, не устающий разочаровывать отца, как на и без того больную голову Мейкара свалился этот ебаный Суд Семерых. Иногда ему хочется заковать себя в цепи и отправиться в темницу в качестве душевнобольного, а сыновей отправить за Узкое море. Особенно Эйриона.       Особенно Эйриона.       Хвала Семерым, что Рей и Дейла еще совсем крохи, чтобы творить что-то из ряда вон выходящее.       Кто знает, какими бы выросли дети, будь жива Дианна… Может, Дейрон не стал бы хлестать вино да шляться по публичным домам так, словно завтра наступит конец света. Может, Эйрион не стал бы чудовищем. Может, Эймон остался бы в Королевской Гавани. Может, Эгг не боялся бы брата и не сбегал бы прислуживать тому оборванцу без рода и племени. Может, может, может…       Пламя факелов, размещенных на разном расстоянии друг от друга вдоль стен кабинета лорда Эшфорда, надоедливо мельтешит перед глазами. Мейкар закрывает глаза, откидываясь головой на резную спинку стула. Шуршание бумаг и скрип пера, которым орудует Бейлор, действуют на четвертого принца умиротворяюще.       — Так и будешь здесь сидеть, дорогой брат? — не отвлекаясь от работы, спрашивает его Бейлор.       — О, не вынуждай меня уходить. Я не вынесу ни единой минуты в одиночестве, если только любезный лорд не захочет недосчитаться некоторого имущества.       Смешок старшего принца, тихий, беззлобный, — что мед для ушей. Титаническое спокойствие Бейлора магическим образом всегда успокаивает клокочущую в груди ярость. Дело ли в безоговорочном авторитете брата, умению решить любую проблему или же в чем-то ином, Мейкар узнать не стремится. Достаточно того, что в его присутствии тревожащий рой мыслей отступает. Они оба когда-то были мальчишками: играли в прятки во дворце, купались голышом на мелководье Черноводной и совершали глупости, как и подобает непоседливым детям. Как самый старший, Бейлор защищал их троих от сварливых воспитателей и не давал отцовскому гневу распространяться на младших.       Полагаться на Бейлора стало естественным.       Будучи десницей короля, он уделяет внимание такому количеству дел и ежедневно выслушивает столько людей, что Мейкар бы точно тронулся умом на его месте. К счастью, он простой принц, четвертый в очереди на престол; его удел — ловить по кабакам да канавам своих несносных сыновей.       — Иногда я вспоминаю битву на Краснотравном поле… — задумчивый голос Бейлора выводит младшего из раздумий.       Непроглядная темень за окном напоминает о приближении утра, которое Эшфордский луг еще не видывал. Мейкар понимает, что едва не задремал — тишина покоев клонит в сон.       — Тысячи воинов, — продолжает десница, сверкнув глазами, — отдали жизни за короля и за предателя.       — Мне не нравится, к чему ты клонишь, — дергает бровью Мейкар.       Великодушие Бейлора, несомненно, на стороне сэра Дункана; однако Бейлор также и принц крови и дядя Эйриона, и одна только мысль о том, что он племяннику предпочитает безродного рыцаря, заставляет злиться.       — Я не об этом, — с нажимом говорит брат, откладывая бумаги и перо в сторону. Похоже, закончил.       Сложив ладони в замок и прикрыв глаза, Бейлор молчит минуту-другую. Мейкару хочется что-то сказать, вспылить, разругаться последними словами — ему можно, он вдовец, искавший по всем лесам пропавших детей, его ранней седины даже не видно за серебристо-золотыми волосами, — но он отчего-то успокаивает внутреннего недовольного ребенка и ждет слов Бейлора.       — Ты гнал коня во всю прыть, чтобы узнать, цел ли я.       Сущая правда, соглашается мысленно Мейкар. Закат тогда зловеще освещал поле брани, пропитанную кровью землю, и все вокруг было залито алым, и волнующееся за брата сердце успокоилось лишь в момент, когда он увидел Бейлора живым и невредимым.       Для него с тех пор нет важнее вещи, чем благополучие родных.       — Молот и наковальня…       Мейкару никогда не нравились эти прозвища.       Какое-то тревожащее чувство возникает во всем теле младшего из братьев, и он бросает взгляд на погруженного в воспоминания Бейлора. Почему тот звучит так, будто должно случиться что-то непоправимое? Эта меланхолия задевает его сердечные струны и вынуждает беспокоиться о том, чего еще не случилось.       — Скажи, что ты задумал? — не выдерживает пытки тишиной Мейкар. Ему нужны ответы здесь и сейчас.       — Ничего, что пошло бы вразрез с моими убеждениями.       Бейлор поднимает голову, смотрит ему в глаза. Его прямой взгляд — спокойный, уверенный, мудрый, — пробирает Мейкара до костей. Порой ему кажется, что Бейлор недосягаем для него. Они вместе росли, они вместе учились держать меч, они вместе сражались, воспитывали детей, горевали по женам — вместе. Но Мейкар словно застрял, а Бейлор ушел дальше. Что бы тот ни задумал, младший вряд ли сможет до конца понять и принять ход его мыслей.       — Ты будешь сражаться на стороне Эйриона?       — Я его отец.       Ответ не удовлетворяет Бейлора, но он не стремится добиться от него откровенности, потому что знает брата всю свою жизнь и знает, как тяжело ему мириться с ситуациями, в которых не может быть другого решения.                     Слуги гасят факелы в кабинете лорда. Глубокая ночь давным-давно хозяйничает в Эшфорде, укутывая цветастые шатры рыцарей и неприветливый камень замка своим покровом. Шаги принцев почти бесшумны. Гостевые покои показываются из-за очередного поворота спустя добрых десять минут; Мейкар ругается под нос на неудобное расположение комнат в замке, краем уха улавливая смешок Бейлора.       Десница велит следующим за ним прислужникам погасить свет во всем замке и отпускает их сразу после того, как они выполняют распоряжение. Пропитанные маслом тряпицы с полминуты тлеют оранжевым, после чего коридор вязнет в густой темноте. Не видно ни зги, и Мейкар, открывший было рот для прощания с братом перед сном, вдруг ощущает на плече ладонь Бейлора. Растерянный, он хватает брата под локоть.       — Позволь мне… — шепотом говорит тот, прислоняясь к его лбу своим.       Нет.       Нет, нет.       — Не позволю, — возражает Мейкар, упираясь другой ладонью в грудь брата, и тот отходит на шаг назад. — Что ты задумал, черт побери?       — Помолчи.       И Мейкар замолкает, пригвожденный к полу повелительным тоном Бейлора, который сгребает его в охапку. Его, взрослого мужчину, брат обнимает так, как будто это ему ничего не стоит. Как слабую, безвольную зверушку. Он пытается вырваться, но вскоре прекращает попытки и смиряется с желанием Бейлора ощутить близость родного человека.       Люди их положения и склада ума не могут допускать случаться подобному проявлению чувств. Эйрис и Рейгель могли бы, Бейлор и Мейкар — нет. И все же это происходит. Мягкие ткани одежды старшего принца приятны на ощупь; тот ровно дышит, поглаживая Мейкара по спине. Тепло его тела на краткий миг развеивает подозрительность и непонимание. Он прижимается к Бейлору щекой, разрешив себе ненадолго предаться сантиментам.       Бейлор словно бы… прощается.       И потому касается его шеи сухими, теплыми губами.       Мейкар задыхается и тонет.       Он сжимает локоть брата, точно берется за спасительную соломинку, и чернота кругом не давит — оборачивается безмолвной свидетельницей их глубокой привязанности. По коже бежит дрожь от колючей бороды Бейлора. Он не напирает, а словно бы объясняется — молча, не прибегая к эпитетам и метафорам.       Пожалуйста, не уходи       Пожалуйста, живи       Пожалуйста, я люблю тебя       Пожалуйста, прости меня       В то утро что-то внутри Мейкара умирает — вместе с Бейлором исчезает частичка его жизни, частичка его души, как однажды треснул внутренний стержень от ухода Дианны. Ему следует отрубить себе руку, нанесшую роковое увечье. Ему следует принять обет молчания, следует стать отшельником, добровольно отказаться от радости и мирских благ, лишить своих соучастников всего, что у них есть. Ярость и бессилие уничтожают его разум в бессонных, безжалостных к горю ночи.       Люди будут шептаться, скажет он Дункану. Мейкар будет жить с этим до конца своих дней. Между памятью о любимом брате и виной за преступление, как между молотом и наковальней — у судьбы своеобразное чувство юмора.