Человек из ваты

* * *

      — Это... Неожиданно. Действительно. После вечера, переполненного вспышками фотокамер, чужими голосами, смехом и тяжёлым запахом дорогого парфюма, после бесконечных рукопожатий и прикосновений людей, которых нужно было терпеть, — меньше всего ожидаешь, что, вернувшись в гостиничный номер, обнаружишь там его. Коллегу, мембера, друга и ещё десяток осторожных слов, которыми они прикрывали то, от чего болела голова. Чувства, неоговорённые уже на протяжении нескольких лет. Сынмин на ходу развязал галстук, который весь вечер душил его. Голова слегка кружилась от алкоголя и усталости. Когда он поднял взгляд, рука сама остановилась. Улыбка Хёнджина пугающе растянула его лицо. На секунду показалось, что она упирается в потолок. Он сидел на кровати. Закинув ногу на ногу, опираясь ладонями о матрас, будто в собственном доме. Что ж, пусть так. Сынмин не смеет возражать. Дверь за его спиной тихо захлопнулась. Они остались вдвоем. А это всегда было опасно. Тишина между ними мгновенно наполнилась напряжением, вопросами, воспоминаниями и тем странным чувством, которое невозможно было ни принять, ни игнорировать. Сынмин глубоко вздохнул, что, конечно же, ему не помогло. Но больше ничего сделать он все равно не мог.       — С каждой секундой твоего молчания я обижаюсь все сильнее. Улыбка Хёнджина дрогнула и начала медленно оседать. Слишком театрально, совершенно несерьезно — Сынмин прекрасно понимал, что его пытаются поддеть. И все равно почувствовал укол вины. Как будто правда сделал что-то неправильное. Как будто всё это время поступал неправильно. С того самого разговора, который почти поставил точку. Это проклятое «почти» до сих пор жило под кожей. Жгло и требовательно кусало попеременно в разные точки, не давая ни шагнуть вперед, ни вернуться назад. Оно преследовало его в каждом взгляде, в каждом неловком молчании, на каждой репетиции и каждой встрече лицом к лицу. И сейчас особенно сильно ударило в голову. Стоило хватать меньше бокалов с подноса официанта. Сынмин подавил желание задать более грубый вопрос: «что ты здесь делаешь?». Вместо этого сделал шаг в комнату и мягко улыбнулся, мысленно удерживая уже почти опустившиеся уголки губ.       — Рад тебя видеть, Джинни. Он творил что-то совершенно бессовестное. Так бы Хёнджин и сказал, если бы не растерялся.       — Но все-таки не стоило ехать так далеко ради меня. Хёнджин фыркнул.       — Откуда взялось такое самомнение? Его спину разглядывали, Сынмин это чувствовал, Сынмин отчётливо это чувствовал. Мурашки ведали ему обо всем: о каждом движении и вздохе. Как же некрасиво, глупо и подло он поступит, если сейчас начнет расстегивать рубашку. И Сынмин делает именно это. Он бросает галстук в сторону, даже не посмотрев куда тот упал. Затем пальцы находят верхнюю пуговицу. Пусть они слегка дрожат, пусть не только от алкоголя, то самое «ключевое почти» вгрызлось в него острыми зубами: либо выполнишь его желание, либо лишишься плоти. И Сынмин готов лишиться всего. Если это произойдет здесь, с этим человеком. Он тихо выдыхает и опускает голову, глядя в пол — лишняя оборона никогда не помешает. Рубашка медленно соскальзывает с плеч. Холод гостиничного воздуха касается кожи. Сынмин никогда не любил быть раздетым. Одежда была надёжной оболочкой. Теперь защиты не осталось. Он сглатывает и замирает. Провокация? Да. Сознательная? Безусловно. Мурашки поведали ему и о том, как Хёнджин перестал двигаться, как исчезла его напускная обида, как он пытался проморгаться, то ли надеясь развидеть картину перед собой, то ли наоборот, запечатлеть каждую деталь, и о том, как он поднялся на ноги и приблизился к нему. Они видели тела друг друга десятки раз, но оголенные души вылезали только по праздникам. И их было так легко спугнуть. Сынмин берётся за ремень. Металлическая пряжка тихо щелкает.       — Ты извинялся за то, что не понял мои чувства... — голос Хёнджина дрогнул и об этом даже не нужно было спрашивать у мурашек. — А сейчас делаешь это? Пальцы Сынмина остановились. Он не врал тогда, он правда не понимал до определенного момента. Не видел в упор. А когда понял, когда услышал правду из чужих уст — испугался. В первую очередь себя. Глупо и неправильно, по-детски, но испугался. Теперь Хёнджин стоит совсем близко, дышит ему в затылок. В голове Сынмина пусто. Ни единой мысли, кроме желания обмякнуть в чужих объятиях. В его объятиях. Опасно, потому что тогда придется оправдываться утром, выгораживать себя, говорить, что был пьян. И в итоге потерять человека, которого хотелось оберегать и держать рядом всю жизнь. Глупо, глупо, глупо — стучало его сердце, обвиняя во всех смертных грехах. Сынмин резко разворачивается. Наверное, самый смелый поступок за последние месяцы. Разница в росте небольшая, но сначала он все равно замечает дернувшийся кадык. Потом прямые губы и потом глаза. Черт возьми, это было таким необдуманным ходом.       — Тебе шла эта рубашка, — тихо говорит Хёнджин. — Не стоит так разбрасываться вещами. Конечно Сынмин понимает, что речь вовсе не о рубашке.       — У меня два свободных дня. Его голос звучит странно: слабо, неоформлено, как будто слова могут рассыпаться в любой момент, и тогда он точно растянет время в пресловутое «почти». Но он не позволит этому случится. Не сейчас и не с ним.       — Мы можем... поужинать. Прогуляться вдоль Сены. А потом... — эта речь могла бы выйти неплохой, если бы не дурацкое заикание, взявшееся из ниоткуда. — Ты можешь остаться здесь, в моем номере. — его кадык дергается. — Можешь остаться прямо сейчас. Хёнджин смотрит на него почти не моргая. Недоверие в его глазах Сынмин считывает сразу и жалобно хныкает про себя. Ведь он был честен. Честен, как никогда.       — Я плохо понимаю такие вещи, — продолжает он тише. — Но... я хочу, чтобы ты правильно понял меня сейчас.       — Тогда скажи прямо. В этих словах должна была быть резкость и настойчивость, и конечно там не оказалось ничего подобного. Только нежность, отчаянно надеющаяся найти выход. Только она. Сынмин мог сказать что-то против? Мог разрушить ее в зародыше? Он закрывает глаза всего на секунду. Это бы ничего не изменило. Открыв их, он все равно останется стоять посреди гостиничного номера, без верхней одежды, с противно дующим сквозняком, перед человеком, которого...       — Прости. — вырывается из него шепотом. И он видит, как что-то в лице Хёнджина ломается. Стена за стеной. И прежде чем последняя успевает рухнуть, Сынмин делает шаг вперед и обхватывает его лицо ладонями.       — Прости, что не понял твои чувства. На самом деле все оказалось до нелепого простым. Несколько слов и одно движение превращают его в человека, состоящего из ваты. От ушей до пят, он медленно превращался в мягкое, пушистое облако, которое растает и исчезнет, если на него брызнуть водой. Исчезать он не хотел. Не когда целует губы Хёнджина. На секунду тот замирает, но быстро берет себя в руки и отвечает на неторопливый, мягкий поцелуй. Ладони находят чужую талию и притягивают ближе. Сынмин выдыхает прямо в его губы, впервые за долгие месяцы позволяя себе расслабиться. Размякнуть и исчезнуть в этих руках. Ладони Хёнджина скользят по его спине, останавливаются между лопатками, удерживая его рядом. Разве Сынмин мог куда-то убежать теперь? Не успев набрать обороты, они отстраняются, соприкоснувшись лбами. Некоторое время никто из них не говорит. Тишину прерывает только шум ночного города за окнами.       — Ты выбираешь ужасное время для признаний, — Хёнджин смеется. Сынмин слабо улыбается.       — Я работаю над этим. Хёнджин фыркает, но его пальцы все еще держат за талию.       — Если ты завтра скажешь, что это все алкоголь... — грозно прошептал тот, слизывая с губ привкус вина.       — Не скажу. Сынмин отвечает слишком быстро под чувством вины. И слишком серьезно. Хёнджин смотрит на него долго. Потом медленно выдыхает, наконец позволяя расслабиться и себе. Он снова притягивает Сынмина в поцелуй. Город продолжает свою шумную ночную жизнь, в ритм которой впишется ужин в дорогом ресторане, прогулка вдоль Сены, поцелуи при свете огней и сон в одном номере. В маленьком гостиничном номере, в котором впервые за долгое время становится спокойно.