Несколько первых времён

*** Первое время Шиин не мог насмотреться. Пялился, таращился. Вылупился – и всё тут. Моргание ему вообще никогда не казалось чем-то обязательным, как известно; плюс взгляд стал ошарашенно-очарованным, так что эффект усилился. Сухо знаком с Шиином не первый день (дни, проведённые в коме, прибавлять к стажу их отношений?), а всё равно признался, что это пугает. – У меня что-то на лице? Или ты прежде инвалидов не встречал? – усмехнулся он, садясь на больничной постели. Шиин в своей манере помолчал пару минут, прежде чем сказать без улыбки: – Я полтора года не видел твоих глаз. Открытыми, он имел в виду. Видел бы он лицо медсестры, которая в тот момент находилась с ними в палате и настраивала капельницу. Но до неё, как и до всех остальных в этом мире, Шиину не было никакого дела. Только до Сухо, ухмылка которого тут же сдулась. – Мы теперь с тобой из разных эпох, да? – он всё-таки продолжил шутить. Он хотел сказать: прости, что оставил тебя одного так надолго. Второе время было странно видеть значок «онлайн» рядом с аватаркой Сухо. Теперь сообщения отмечены, как прочитанные. Все, что набрались. За всё время. Теперь на них приходит ответ. Теперь в те моменты, когда Шиин не в больнице, он почти не выпускает телефон из рук (невыносимо сдавать его на занятиях). Звук для их диалога выбран особенный, отличающийся от сигнала «по умолчанию». Шиин подскакивает каждый раз, когда слышит его, и инчанцы над ним посмеиваются. Готак говорит: опять этот твой кардиостимулятор. Джунтэ тихонько хихикает, трогая лапкой локоть Готака и шепча: «Ну хватит». Баку, на удивление, не подкалывает и не называет растаявшей ледяной принцессой (хотя мог бы даже «потёкшей»), только мягко улыбается и отчего-то касается Шиина реже обычного. Точнее, не касается совсем, но Шиин слишком увлечён сообщениями, чтобы это заметить и придать этому значение. Он рассеян, он невнимателен, он допускает кучу ошибок в тестах и он никогда прежде так стремительно не вылетал из класса после занятий, оставляя на парте то драгоценную кобуру с патронами (пенал с ручками, лол), то тетрадь. – Ну дела, – говорит Готак, пока Джунтэ бережно складывает оставленное в полочку под партой. Они втроём – Готак, Джунтэ и Баку – навещали Сухо вместе с Шиином за компанию пару раз, но очень быстро поняли, что там лишние. Как поняли? Баку довольно громко сказал: «Мы, наверное, пойдём», а Шиин с Сухо этого не услышали. Третье время было страшно застать глаза, по которым Шиин тосковал, снова закрытыми. Ну, когда Сухо спал. Обычным человеческим сном, который бывает со всеми раз-два в сутки. Шиин пришёл к нему в один из таких моментов и не успел сообразить: тревога была быстрее. Он вбежал вслед за ней в палату, схватил Сухо за руку. Тот дёрнулся от резкого пробуждения, крикнул: «э-э-Э!» Ну и кого пришлось успокаивать после? – Да жив я. Да не в коме я. Чё, испугался? Ну ты даёшь. Эй. Плакать вздумал? Слёзки на колёсках, а? Во ты дурной. Шиин, слышишь? Я в порядке. Шиин спрятал лицо где-то у Сухо в плече, стараясь не наваливаться. Сухо обнял в ответ. Объятие – их первое после пробуждения – бережное, хрупкое и смущённое, но проводок капельницы всё равно пережали друг другом, и вместо лекарства капали слёзы. Что поделать, слёзы – это тебе не жалюзи, чтобы свернуть их обратно Шиину под веки. Сухо легко поцеловал его в висок, едва коснувшись губами волос, и оба покраснели. Четвёртое время Шиин не мог привыкнуть к тому, как Сухо ест. Сухо, которого он знал раньше – ему лишь бы рот набить. Лишь бы пожрать, похомячить, полопать. Натрескаться, а потом тут же планировать следующий жор: куда пойдём, что закажем. А теперь напоминать надо. Ставить будильник. Говорить: ещё одну ложечку. Аппетит никакой, но Шиин винит больничную еду. – Да ты издеваешься? – бурчит Сухо в кусочек свинины, которым теперь Шиин упорно тычет ему в губы, – Я и сам могу. Однако палочки у Шиина не отнимает. Просто послушно открывает рот. Потом удивляется, чавкая: – Это где такое вкусное готовят? Новое место открылось? Да, за то время, что ты спал, открылось много разных мест. Ты удивишься, насколько много. Шиин ждёт, когда он проглотит, держа наготове следующий кусочек. Этот рецепт он нашёл на ютубе; от себя добавил кинзы и бальзамического уксуса (тёмный такой). Ему показалось, так лучше. – Тот самый суп? – спрашивает Сухо на следующий день, заглядывая в бумажный пакет. Тот самый. Который с водорослями. Который Шиин варил на день рождения Сухо. Он сварил его снова, на ещё более медленном огне. А кимчи с редькой никто не отменял – тоже принёс. Ни то, ни другое Сухо не доедает до конца. На дне тарелки то и дело остаётся даже его любимый говяжий бульон. Сухо говорит, что его хорошо кормят медсёстры («Вот здесь уже» – Сухо показывает рукой на горло), и Шиину не стоит так заморачиваться. Но Шиин упорно много готовит и носит в больницу. Ну и пусть остаётся на дне. Сухо надо набираться сил, надо набирать вес, понемногу выбираться из постели и инвалидной коляски. Сам Шиин есть забывает. Джунтэ, как раньше, с утра ставит на его парту питьевой йогурт с клубникой и кладёт батончики. Баку несколько раз приносит из забегаловки отца курицу и говорит, чтобы отнёс «своему больному», обязательно добавляя в конце: «сам тоже поешь». – Хороших друзей ты нашёл, – говорит Сухо, обсасывая куриную ножку, – Заботливые. Едва ли Шиин способен услышать в его голосе ревность. Шиин ни черта не соображает. Он пялится (об этом мы уже говорили). Он не чувствует и не осознаёт времени. Он совсем не голоден. – Тот большой парень... Баку, кажется? – Сухо запомнил его имя с первого раза, но делает вид, что нет, – Наверняка он тебя заждался. Не хочешь провести время с ним и остальными? – Хочешь, чтобы я ушёл? – Нет. Но тебе, наверное, скучно торчать здесь со мной. Шиину и в голову такое не приходило. Он садится на стул в углу палаты и делает домашнее задание, не самым удобным образом устроив тетрадь на коленях. Он немного отстаёт по программе (как-то было не до неё), и нужно наверстать: не для себя, для Сухо, которому Шиин намерен пересказывать материал. Чуть попозже, когда Сухо окрепнет и сможет вернуться к занятиям. Не искать же репетитора. Сухо днями напролёт наблюдает за тем, как Шиин учится, иногда отвлекается на капельницы и процедуры, а под вечер никогда не уточняет, скоро ли Шиин придёт к нему в следующий раз. Вместо этого спрашивает: – Напишешь мне? – А ты мне ответишь? – спрашивает Шиин. Они оба пишут, и оба отвечают. Пятое время Шиина смущала разница в росте. Если прежде он смотрел на Сухо, немного подняв голову, то теперь приходится её опускать: лежащий на кровати или сидящий в инвалидном кресле Сухо ниже вдвое, и его глаза где-то там, где раньше был живот. Нужно тоже сесть, чтобы быть с ним на одном уровне. Поэтому чаще всего Шиин сидит и никогда не начинает разговор стоя. – Это вовсе необязательно, – говорит Сухо, но Шиин не может по-другому. Шестое время было больно наблюдать за тем, как тот, кто в одиночку раскидывал по классу всю бейсбольную команду, делает первые шаги. Жутко, кошмарно, и в это не хочется верить: когда-то Сухо учил Шиина драться, а теперь едва волочит ноги, опираясь на специальное оборудование в кабинете лечебной физкультуры. Оно похоже на поручень в хореографическом зале, только напротив не зеркало, а другой такой же поручень. Сухо ползёт между ними, держа на весу почти всего себя вместе с непослушными ногами. Вот уже две недели ему с этим помогает терапевт, а ещё помогает Шиин; хотя больше мешает, чем помогает, потому что слишком суетится, когда Сухо начинает падать. Падает Сухо часто, и Шиин каждый раз подскакивает, протягивает ладони, хватает за бока и подставляет плечо, подходя вплотную, чтобы Сухо мог на него навалиться. И по фигу Шиину на маты, которые специально постелили на пол для комфортного падения. И по фигу, что терапевт сможет удержать Сухо без помощи посторонних. Неубедительно это всё. Сухо бы умилился, если бы не был зверски зол на собственное тело.   – Шиин, – говорит он, тяжело дыша, – Я сам. И правда, сам. С неловкостью и опаской Сухо перетаскивает левую ногу, ещё медленнее подтягивает за собой правую. Его локти дрожат от напряжения, а вспотевшие ладони норовят соскользнуть с поручней; он хрипит и фырчит, оступается несколько раз, но позволяет Шиину поймать себя в объятие только тогда, когда самостоятельно преодолевает весь путь. На самом финише. Шиин улыбается (и не только глазами, губами тоже), а запыхавшийся, красный и совершенно мокрый Сухо улыбается вместе с ним (просто потому, что слышит улыбку в облегчённом выдохе Шиина у самой шеи). – Я же вонючий, – говорит Сухо, а Шиин обнимает его крепче. Терапевт откашливается (подавился, что ли?) и отворачивается: за окном что-то интересное. Седьмое время Шиину не хотелось выпускать Сухо из рук. Ему и с самого сначала не хотелось, но когда объятия стали привычным вознаграждением за пройденную полосу препятствий, Шиину стало совсем трудно сдержать желание коснуться Сухо. Он не помнит: обнимались ли они прежде так часто? Обнимались ли когда-нибудь? Шиин знает точно: в день, когда Сухо – через несколько месяцев мучительных тренировок – внезапно встретил его в больничном коридоре, стоя на своих ногах (ну, трость разве что в руке для равновесия, подумаешь), ему ничего так сильно не хотелось, как броситься ему навстречу. Он и бросился, чуть не сбил с ног и вжался с такой силой, будто хотел пройти насквозь. В этот раз без свидетелей? Ну да, как же. Ни минуты уединения: как назло в коридор в тот момент выползли все пациенты больницы (откуда так много, с других этажей что ли?). И все врачи, и все медсёстры; и всем что-то нужно было в этом коридоре, посреди которого Шиин уткнулся лбом в грудь Сухо и замер, разомлев от такой нужной, на этот раз правильной, необходимой и долгожданной разницы в росте. – Я так скучал, – говорит Шиин шёпотом, имея в виду, может быть, что-то ещё кроме того, что они не виделись с прошлого вечера. Сухо кладёт подбородок Шиину на макушку, закрывая глаза. – Я тоже. Вот только у меня всё затекло уже. Может, мы это. Расцепимся? Хотя бы ненадолго? Но сам Сухо обнимает Шиина обеими руками, выронив трость, и не опускает их. Даже не шевельнулся. Только спустя две минуты, когда кто-то из персонала попросил не загораживать проход, а кто-то из пациентов проворчал: «Вы двое в сериале, что ли?», Сухо признался: – Я правда устал, не привык так долго стоять. Поэтому пошли в палату, захватив трость (Шиин вёл Сухо за руку), закрыли дверь, сели на кровать и снова обнялись. Шов на голове Сухо давно затянулся, зарос волосами. Если не знаешь, что он там, то и не догадаешься. Шиин мягко гладит его ладонью, перебирая пряди и глядя при этом Сухо в глаза. Подумать только: какое-то время назад он не решался даже молиться о том, чтобы спящий Сухо пошевелил пальцем. А теперь они держатся за руки, и пальцы Сухо – не один палец, а все сразу, что есть на его руке – переплетены с пальцами Шиина. Какое интенсивное, вопиющее, труднопереносимое счастье. Снова слёзы в глазах? Сухо кажется обескураженным, но только немного. Шиин чувствует, видит и знает: Сухо так же как он наслаждается их общим теплом и их близостью. Разве что хочет прояснить кое-что, и Шиин этого совсем не боится. Он, правда, готов дать ответ, вот хоть сейчас.   – Ты хочешь что-то спросить, – говорит Шиин. Просто, чтобы Сухо было комфортнее, он убирает руку из его волос. Другую руку, запутавшуюся в руке Сухо, всё же оставляет на месте, как есть; и пусть Сухо даже не просит снова расцепиться, это выше сил. Сухо откашливается. – Врачи говорят, я могу многого не помнить, – голос у него всё равно хриплый, а глаза суетятся где-то в полу, – Того, что было раньше. Ага, так-так. Шиин старается не давить на Сухо взглядом, но как это вообще может сочетаться в Шиине: чтобы «взглядом» и «не давить»?   – «Частичная потеря памяти в результате травмы» и всё такое, – продолжает Сухо, – Отшибло её, короче. Поэтому не удивляйся тому, что я спрошу. Шиин знает, что он спросит, Шиин не удивится.   – Мы с тобой были вместе? – спрашивает Сухо. Боже, как он волнуется. Его ладонь вспотела. – Или не были? Может, я чего-то не догоняю, но... Ты ведёшь себя так, будто мы стали встречаться перед тем, как всё случилось. И я точно помню свои чувства к тебе, но не помню, чтобы давал о них знать. На словах «чувства к тебе» Сухо снова коротко и смущённо откашливается. Сглатывает, поджимает губы. Потом молчит немного, прежде чем закончить: – Мне не хочется думать, что я что-либо упустил. Вот только теперь он поднимает взгляд и смотрит на Шиина. Видеть страх в глазах Сухо непривычно, хотя понятно: он боится, что Шиин ответит: «Да, мы были вместе». В то же время боится, что Шиин ответит «Нет, мы не были». Что для него страшнее? Назовёте слово сразу, или будете угадывать по буквам? – Мы не встречались раньше, – говорит Шиин.   Сердце Сухо пропускает удар, как в книгах, и если бы он всё ещё был подключен к аппарату измерения сердечного ритма, Шиин наглядно увидел бы это на экране с кардиограммой. Шиин накрывает второй ладонью их руки, завершая фразу: – Но мы будем вместе сейчас. (Старик, подглядывающий за ними в дверное окошко, бурчит: «Ну точно как в сериале, гляньте на них»). Сухо удивляется не столько тому, что его безапеляционно ставят в известность о новом положении вещей, сколько непоколебимой и пугающе проницательной убеждённости Шиина в том, что Сухо тоже этого хочет. Очень давно хочет, и хотел всегда. Ещё до того, как захотел сам Шиин. Будто это очевиднее любых законов, любых Ньютонов и формул, известных человечеству. И в чём он не прав? – Я ждал тебя так долго, – говорит Шиин, – Не вынуждай меня ждать ещё. Сухо улыбается. И если бы он не был влюблённым в Шиина, то тут же влюбился бы, вот в этот самый момент. В их самое лучшее время.