Неуловимый

Сахават никогда не зацикливался на чем-то одном, будь то дело или человек. Жизнь быстротечна, все меняется, и люди, и ценности. Сахават даже не мог припомнить, когда именно началась его беготня за одним мальчишкой, Астианом, но уж точно как год он терпел одну за одной неудачи. Прыткий, изворотливый, как жучок-скакун Cicindela eburneola, которого Сахават лишь раз в своей жизни видел в Омане – вот такой он, новый цветок пустыни Деште-Кевира. Здесь, в Тхарте, Астиан был самой знаменитой диковинкой. О нем ползли слухи один краше другого. Он был не просто неуловимым и изворотливым. Поговаривали, что обладая яркой внешностью и дерзким характером, ловкостью и проворством, он был также искусен в ведении беседы. А еще ходил слух, что умел добиваться своего используя более постыдные методы. В открытую, конечно, никто не признавал свое падение от чар Астиана. Однако Сахават познал его очарование давно и больше нужного, испытав неподобающее для воина волнение (по правде говоря, далеко было от наслаждения, ведь в первую их встречу его тело покрывали мелкие порезы, мучила пронзающая боль – одна из ран была глубока). Остальное же впечатление Сахават имел возможность сложить лично. Первый раз Астиан ускользнул от него на пристани. Сахавату даже не пришлось начать действовать, с далекого расстояния оставалось лишь беспомощно наблюдать за растрепанными рыжими волосами, пока они не исчезли за мешками поклажи в руках матросов, сходящих по трапам или наоборот, загружающих корабли. Во второй раз, Астиан заставил Сахавата нарезать бесконечные круги вокруг площади, заранее заметив пристальное внимание и в удобный для себя момент, намотав на голову тюрбан, успешно скрыться. В третий раз удача была почти в руках Сахавата: Астиан беседовал о чем-то с владельцем заведения, в котором тот решил отобедать. Но паршивец мало того, что почувствовал коварный взгляд на своей спине, он умудрился опрокинуть на одежды Сахавата выпивку с соседнего столика, а сам испарился, обязав его самого разбираться с другим гостем, и оставить мысль о преследовании на следующий раз. Казалось, это противостояние длилось бесконечно. Сахават прибыл в Тхарт торговцем спустя четыре года, и едва ли мог припомнить причину своего личного гнева на Астиана – мелкого воришки, воспользовавшегося его немощью и стащившего у раненого полоску ткани с золотой вышивкой. Теперь у Сахавата была возможность достать себе дюжину подобных предметов от лучших мастериц, да и мести Сахават не искал ни тогда, ни теперь. Сам он родился в этой стране и знал, насколько бесчеловечно-жестокое наказание следует за воровство: растягивание и разрывание тела на части. Что уж говорить о разбое, который считался более тяжким преступлением и пресекался многодневной мучительной смертью всех участников, вкупе с отрезанной частью лица и подвешиванием на воротах города. Сахават даже мысли не допускал сдавать Астиана, но каждый раз обдумывал новый способ поставить юношу на место, а еще лучше – "излечить" от дерзости и заставить проявить уважение. Астиану все сходило с рук не смотря на то, что он являлся бандаком (рабом) одного уважаемого, но уступившего власть своему брату по здоровью, вельможи. Кроме того, городские выходки Астиана могли быть совершены по приказу того самого хозяина, Джахандара, а против него и его брата никто бы в Тхарте не посмел выступить открыто. Столкновениями с Астианом в городе чаще бахвалились и приукрашивали свои россказни, нежели осуждали и недолюбливали. Один Сахават не мог ни похвастать, ни забыть. По мере того, как пути пересекались то там, то здесь, Сахавата начали беспокоить некоторые замеченные особенности и отличия от Астиана из его прошлого приключения в Тхарте. Тогда он еще не знал ни происхождения Астиана, ни что тот способен так надолго отнять у него покой. Астиан воспользовался своим, тогда еще бесхитростным юным личиком, чтобы под видом помощи раненому бессовестно обыскать карманы. Пропажу Сахават обнаружил только утром, а его самопровозглашенного спасителя уже и след простыл. А теперь на теле Астиана красовалось больше мелких шрамов. Одно плечо и часть спины покрывала татуировка. Края одежды потрепаны настолько, что можно было только предположить, сколько же раз их подшивали, а они от резвости носителя расползались вновь и вновь, болтаясь уже не подлежащими восстановлению клоками между навьюченными на голую кожу ремнями. На шее висели цепочки, медальоны, кинжал и бог знает что еще. На поясе тоже можно было разглядеть половину чей-то сокровищницы. Но что скрывалось за всем блеском камней и монет? Через сколько драк Астиану пришлось пройти. А сколько постелей согреть… Быть может, не только красавицы Деште-Кевира касались его кожи, а часть этих украшений было преподнесено главами семейств в знак его молчания? К чему еще принуждал Джахандар Астиана, раз он с легкостью отправлял его обольщать и обманывать членов других уважаемых семей? Сахават уже не мог игнорировать свою ревность ко всем людям, что провели наедине с Астианом больше, чем он за все время, сколько только слышал историй о нем из разных уст. Не мог не оборачиваться каждый раз, как слышал похожий на характерный звук звяньканья украшений о пряжки. Как и не смог не броситься бежать по следам крови, когда с Астианом стряслась беда. С побледневшей кожей, сгорбленно прислонившись к стене, он лежал тихо, будто отдав все силы на то, чтобы в это скрытое от глаз место добраться. Едва заметно редко вздымался живот, выдавая его состояние: на грани, но все еще жив. Сахават подтянулся на руках и взобрался по обветшалой каменной кладке, тут же принявшейся осыпаться, в убежище Астиана. На этот звук Астиан обернулся, под прилипшими ко лбу рыжими прядями на секунду блестнул затравленный взгляд, но тут же исчез, стоило ему признать, кто пришел по его душу. – Что ж, ты меня поймал, – сказал Астиан сухими губами, качнув головой. – А было так близко... Последний... кхых… мог быть сын. – Молчи, потом расскажешь. Я смогу тебе помочь, даже если кинжал был отравлен. Надо только добраться до дома. Сахават поднял его на руки. Выражение глаз Астиана, смеющееся даже перед лицом смерти, изменилось за считанные секунды. Взгляд потеплел, и Сахават не мог этого не заметить, не мог неправильно интерпретировать, выдавая желаемое за действительное. В золотистых с темными прожилками радужках сверкнула надежда. *** – Ты невиновен, – заключил Сахават спустя пару дней. Холодные компрессы из смеси яичного белка, розового и терпентинового масел рану затянули, и первая, а затем еще несколько бесед с Астианом наконец состоялись. – Еще распиши мне как я невинен, – Астиан скривился и сложил перед собой руки. – А ты и невинен, – твердо повторил Сахават и попытался расправить гримасу на лице Астиана мягкими движениями пальцев. – Сам же мне все рассказал, как искал, подбирал разные способы убеждения, и никогда искренне не... – Перестань. Я помню, что тебе разболтал. – Жалеешь, что не солгал мне, как всем? – Нет, не жалею. Но не слишком ли ты меня обеляешь? Очнись, я совершал много поступков! – Не будь к себе строг. Ты помогал. И не только своему господину отыскать своих сыновей и дочерей. Ты помогал им устроить свои жизни и браки, выпытывая то, что им для этого требовалось, и выменивая на то, что бы понадобилось следующему претенденту. Найти достойного преемника уважаемому Джахандару – не это ли благородная цель? Если нет, то что вообще можно считать благородством? – Не зови благородством то, что я пытался добыть себе свободу, не гнушаясь никакими способами. О Митра, я был так близок! С третьим сыном могло получиться. Если не смотреть на его изъян, он слишком похож на господина Джахандара… как если бы дженаб-ага Наир от него отказалась с младенчества и… – И он стал бы слугой. Но тебе пытались помешать узнать правду, опасаясь гнева за то, как обращались с сыном уважаемого Джахандара. Не это ли доказывает, что слуга и правда может быть его сыном? – Мне не удалось ничего узнать. А сама дженаб-ага Наир не признает сына с увечьем, как и свою причастность. – А кто сказал, что доказательство должно быть достоверным? Никто не станет проверять, когда так хотят верить в то, что видят. Я сам был обманут однажды, – Сахават не стал добавлять “тобой”, ведь теперь это было не важно. – Я мог бы сходить в дом к Наир и посмотреть ее будуар. Найти похожую вещь и передать слуге Айтан. Навряд ли слуга откажется обрести богатый дом и семью, Джахандар найти после стольких лет поиска – наследника. – В твоих речах все так просто, – Астиан наклонил голову. – Ты мне напомнил одного человека. Да и голос чем-то похож. И это был единственный раз, когда мне нечего было взамен предложить. Тому раненому воину, охранявшему город с юга. Его войско оставило с тяжелой раной на месте обороны, когда все закончилось. При нем была матерчатая вышивка, важная для господина. Это была вышивка матери одной из его дочерей. А воин... Пока я останавливал кровотечение, пока доказывал, что не враг ему, он говорил мне, ради чего хочет выжить. Не такая уж великая мечта, но мне она нравилась. Такая же простая, как этот твой план… По коже Сахавата пробежали мурашки. – Ты поэтому оставил ему поцелуй на память и исчез до рассвета? – Сахават не смог сдержать улыбку. Астиан округлил глаза. – Что? Это не мог быть ты! Как это возможно? – Я выглядел тогда по-другому? – Да. Я думал ты старше. И… – Просто оброс. Много ночей без сна и было совсем не до мытья. Астиан попятился от Сахавата: – Так вот почему ты за мной следил? Чего ты на самом деле хочешь? – А чем плохо помочь тебе получить обещанную свободу? Меня бы это устроило. Остального, как видишь, я уже достиг. – Хочешь сказать, ты вернулся за мной? Да кто в такое поверит? – Нет. Но я определенно не мог тебя выбросить из своей головы. Лучше скажи мне ты, Астиан. Хотел бы ты уехать со мной на край той мечты? – Я много чего хочу, – дерзко щелкнул языком Астиан. – Смотри сам не пожалей потом. Сахават долго всматривался в лицо Астиана. Он уже умел отличать, когда Астиан шутит, а когда нет. Убедившись, он подошел ближе, все еще наблюдая и ища разрешения. Дотронулся костяшками пальцев до кожи Астиана, затем смелее, ладонями. Астиан терпел и сдерживался. Заглушал звуки с тем же рвением, с которым добивался других своих целей. Но вот здесь, так близко и так тихо, он незаметно для себя начал отпускать контроль. Он таял, сбрасывая очередной слой защиты, льнул к каждому касанию, будто выпрашивая либо большего, либо прекратить. Взгляд его обжигал Сахавата, распахнутый, теплый и с острой тающей льдинкой по центру. Пробирал до нутра, раздрабливая, и частично собирая обратно. Сахават не останавливался, обнаруживая, что грань возможного сдвигается все дальше, крошась и ломаясь о неподдельное влечение. Будь то рефлекс тела или случайно вырвавшийся стон – все смешалось в безоговорочном принятии. У Сахавата настолько разыгралось воображение, что он только через пару мгновений вспомнил, как дышать. Астиана накрывало тем же тягостным чувством с примесью немилосердного тяготения. Он начал встречать ласки, яростно впиваясь в ответ. Пытаясь испить то, что было для него всегда недоступно. Воздух вокруг Сахавата и Астиана завибрировал страстью. Они погрузились в темному: с одним источником света за спиной даже дышалось теперь по-другому. Сахават развернул Астиана спиной, просунул под него, упершегося о поверхность стола, руки, чтобы провести подушечками пальцев, а затем краями неострых ногтей по коже груди, вызывая мелкую дрожь. Чтобы почувствовать каждую мелкую мурашку, каждый стук человеческой мышцы. Астиану еще не приходилось настолько утопать в наслаждении. Он водил бедрами игриво, с издевкой, на что Сахават не сдерживал импульсов, он запустил руку в волосы Астиана и притянул к себе его шею для поцелуев. Нежно касаясь, он провел губами снизу до самого уха. Ошеломительный эффект прошиб оба тела, словно пронзая искрами насквозь. Каждую мышцу, каждый нерв натягивая до предела. Перед глазами Астиана плыло, тело цепенело. Пальцы Сахавата пробрались к его кадыку и проделали еще один путь, медленно, от подбородка, вдоль шеи. Сахават двигался осторожно, что вызывало обратный нестермимый эффект. Рот Астиана замер в немом крике, он откинул голову назад и зажмурился. Перед закрытыми веками заплясали мелкие точки, слух заглушила пульсация, бешено бурлящая кровь по вискам, а внизу уже болезненно переполняло желание. Остатки самообладания были растерзаны вместе с мешающей одеждой. Сахават сдирал тряпки так, словно он их всю жизнь ненавидел. Его губы безостановочно доводили Астиана до исступления, заполняя каждую его частичку крепким напитком страсти. Кисти рук Астиана уже горели от того, что он цеплялся за стол до белесых костяшек. А Сахавата доводили до экстаза аккуратные, почти скульптурно выверенные, но сладострастно жалящие отклики Астиана. Его тягучий, ласкающий слух, протяжный скулеж после каждого нового касания звучал как награда, а вид бурлящих перед ним мышц лопаток затуманивал разум. Два смуглых тела покрылись испариной и укусами, уже не румянцем касаний – багровым закатом. Разгоряченные тела едва помещались на поверхности стола, хотелось сменить позу, но это желание исчезало едва появившись – процесс поглотил двоих без остатка. Яркий стон и низкий рык от единовременного оргазма сотряс стены, а затем медленно растаял. Руки и тело еще дрожали. Ощущение было такое, словно бы тело просило пощады, а вместо пощады получало новую волну удовольствия. Потому что пощада – это значило выпустить из объятий. Ощутить бездушное, пустое небытие. Холод и ветер пустыни. А продолжение ласк – есть огненные ступени, ведущие две обнаженные души в рай.