Болеть не будет

Одиночная миссия прошла не так удачно, как предполагалось в начале. Стоило Саймону упрятать флеш-накопитель в подсумок разгрузки, аккуратно продвигаясь к выходу из здания, и дать кэпу отмашку на подачу эксфила по внутренней связи, как раздался топот десятка тяжёлых тел до зубов вооруженных наёмников. Они, видимо, любезно ждали, находясь в засаде, пока чужак не закончит свои дела. Это никак не способствовало тихому и быстрому возвращению на базу. Травмы, полученные в той сумбурной стычке, не были несовместимыми с жизнью либо выходящими за рамки того, что Саймон получал обычно. Просто они… надоедали. Своим противным жужжанием на задворках сознания и рябью раздражения, проносящейся от повреждённой точки по всему телу, надоедали. Вызывали ебучий дис-ком-форт. Верно. Вот как можно было это охарактеризовать с точностью в сто один процент. По крайней мере сейчас. Это уже не та обжигающая, заставляющая кричать и биться в агонии боль. Уже не та — что выворачивает суставы и окунает с головой в мутные трясины бреда, заполняя нутро поганой массой из отчаяния и страха. Эта боль не тащит своей цепкой рукой за черту, возвращая затем с издёвкой обратно в истерзанное тело. По сравнению с прошлым то, что он ощущал сейчас, было, как любил говорить Джонни, корча гримасы и бравируя, «как комарик, сука, засосал». Засасывал Джонни кровосос, по наблюдениям Саймона, всегда знатно, но врождённое упрямство стабильно не давало ему признаваться в том, насколько же хуёво тому было на самом деле. Кретин. Саймон выключил воду в душевой кабине и, стараясь лишний раз не тревожить поёбанное местами тело, натянул штаны, а затем, накинув на плечи полотенце, вышел из нагретой паром ванной в прохладную комнату. Было уже поздно, когда он вернулся. Обитатели базы, за исключением патрульных, давно видели десятые сны. И Джонни, скорее всего, тоже. Миссии в одиночку были не такими частыми, как раньше, но полностью вычеркнуть их, к сожалению, было невозможно. Как бы слаженно и результативно их двойка ни вела себя, всё ещё сохранялась часть операций, в которой нужен был именно Гоуст. Саймон этому внутренне если и противился с недавних пор, то вслух своего несогласия не высказывал. Незачем. Работа есть работа, и личное с ней мешать не стоит. Стоило вдохнуть чуть больше воздуха, как в боку резко прострелило. Приложив туда мозолистую ладонь, Саймон рвано выдохнул и опустил голову вниз, осматривая тело, ёжась от скользящего по ещё не остывшему телу сквозняка. То тут, то там уже вовсю расцветали разноцветные синяки. На светлой коже выглядели они, по мнению Соупа, красиво только в одном случае — если были оставлены им. Иначе же Саймону приходилось выслушивать речевые конструкции, хоть и составленные из знакомых ему латинских букв, но совершенно чуждые для понимания. Хотя кое-что он всё же выучил и запомнил: в основном это была отборная шотландская брань, а в подобные мгновения она лилась даже пуще прежнего. Зябко поёжившись от прокатившегося по телу табуна мурашек, Саймон захромал в сторону приоткрытого окна. На улице мело: снег большими хлопьями кружил, взметаясь вверх и резко опускаясь вниз. Сноп снежинок на скрученном, замысловатом витке залетел внутрь, прилипнув к открытой коже, и мигом растаял холодными каплями. Прикрыв с хлопком створки, Саймон ещё пару секунд смотрел на творящееся снаружи снежное великолепие, которое по утру «посчастливится» кому-то убирать. Капли с волос падали и стекали по шее ниже, скользя по торсу и спине, впитываясь в кромку домашних штанов. Поморщившись, Саймон натянул на голову махровое полотенце и, отойдя в сторону койки, начал медленно промакивать с них влагу, не тревожа лишний раз отбитые бока и грудину — ступать на левую ногу тоже было проблематично. Промычав сквозь стиснутые зубы, Саймон прикрыл веки и мысленно начал вспоминать, куда запихнул обезболивающее. Если не изменяет память, то в блистере оставалось ещё четыре капсулы; если правильно рассчитать дозу, то, возможно, хватит на два дня… Поток размышлений прервал короткий стук в дверь. Резко раскрыв глаза, Саймон в мгновение подобрался — даже не из-за возможной угрозы, а скорее автоматически. Был бы под рукой нож — он бы и его уже схватил, привычно сжимая в ладони. Количество людей на базе, которые могли бы позволить себе такую вольность — стучать в дверь его комнаты глубокой ночью, — было мизерным и сводилось к трём. — Саймон, открой эту чёртову дверь, — приглушённый шёпот раздался с той стороны, заставив Райли расслабить напряжённые, как перед броском, мышцы. Он выдохнул и приблизился к двери, пропуская внутрь МакТавиша. Притащившего с собой… еду? — Что это? — защёлкнув замок и слегка нахмурившись, спросил он. Стоило Джону войти внутрь, тот сразу же двинулся к столу, раскладывая на нём принесённые с собой предметы. — Перекус, — Соуп обернулся, слегка сверкнув белозубой улыбкой. — Или ты успел каким-то чудесным образом перехватить что-то в столовке, в чем я очень сомневаюсь. Он вновь отвернулся, и спустя пару мгновений на столе оказались парочка бутербродов и бутылка с соком. Закончив, Соуп подошёл к нему, оглядывая его неприкрытое тело. Чем дольше смотрел, тем быстрее стиралась с губ улыбка, тем сильнее сходились к переносице брови. Саймон знал этот взгляд. И каждый чёртов раз это выражение на лице Джонни кололо сердце, будто сотня иголок. В горле пересохло. Он шумно сглотнул и, не позволяя себе отвлечься от встревоженных глаз напротив, чуть повел плечами. Конечно же, это из-за накапавшей с волос воды, никак не из-за того, что внутри от его посерьезневшего взгляда что-то трескалось, отдаваясь эхом. Соуп приблизился, окутав своим теплом. Прикосновение его шершавой ладони к правому боку ошпарило, словно кипятком. Резко втянув воздух сквозь зубы, Саймон метнул взгляд в то место, где сейчас смуглая рука перекрывала багровый синяк. Аккуратные поглаживания не причиняли боли — наоборот, хотелось зажмуриться от пробежавшего по телу табуна мурашек. Совсем не боль. Даже не раздражение либо дискомфорт. Диаметрально противоположное приносили эти грубые на первый взгляд руки. Такое, что хотелось тянуться ближе и ближе. — В этот раз сильнее досталось, — Джон тронул второй рукой ушиб у ключицы и заскользил вниз, повторяя очертания других, будто успокаивая то, что в них скопилось. МакТавиш поднял руки к лицу, и Саймон, не сдержав порыва, прильнул сильнее, потеревшись щекой. Чёрт, кто бы мог подумать, а? Покажи это кому-то — и несчастный отъедет в дурку, не сумев принять своим умишком суть происходящих событий. — Ох, это красивое личико… Сильно больно? — почему-то шёпотом спросил Джонни, обводя стянутые края ран на лице — треснувшая от удара маска впилась в кожу так, что проблематично было отдирать. От этого простого, но произнесённого настолько обеспокоенным и искренним голосом засосало под ложечкой. Хотелось ответить: «По сравнению с прошлым — совсем не больно. Всё хорошо, Джонни. Не переживай, Джонни. Как убрать с твоего лица это выражение, Джонни? От него мне почему-то больнее». Но с коротким выдохом вышло лишь: — Как комар укусил. Он даже сумел слегка улыбнуться, и, наверное, из-за этого МакТавиш немного расслабился, перестав являть собой натянутую тетиву. — Ебаные кровососы, — Соуп недовольно цыкнул, а затем слегка склонил голову набок. — Ты же их всех прикончил, а? В синеве радужки вспыхнул кровожадный азарт, и улыбка, растянувшая губы Саймона, стала уже не просто отвлекающей, а искренней. — Всех до одного. — Хороший мальчик, Саймон, — довольное урчание хриплого голоса Джонни пронеслось по нему, скрутив внизу живота, отдаваясь тяжестью в паху. Чтоб тебя, Джонни МакТавиш. Если бы кто-то год назад сказал Саймону, что он — глыба льда, айсберг в океане, потопившая не один «Титаник» монструозная хуйня, коей его часто кличут за глаза, — будет одёргивать себя от того, чтобы не выпрашивать больше: больше прикосновений, больше взглядов, больше проведённого рядом времени — всего больше и больше, сука, — он бы молча всадил острое лезвие ножа прямо в сонную артерию, навеки прерывая поток бредовых мыслей. А сейчас? Кто-то говорил: «Нужно больше золота», — Саймон внутри себя проскрежетал металлом по застывшему льду: нужно больше Джонни МакТавиша. Творящего с ним что-то немыслимое и нереальное. Сам себя Саймон до встречи с Соупом мог бы без иронии сравнить разве что с давно окоченевшим и погребённым под толщей земли и снега — прямо как тот, что сейчас валил за окном, — неопознанным телом. Покоящимся где-то в области вечной мерзлоты. Под толщей многовекового льда. Застывшим глубоким сном безымянным человеком. И как-то ведь получилось: изменение климатических условий или перемена полюсов — но каким-то образом вечные тучи над этим фонящим пустотой местом дали брешь и капризно уступили место первым лучам солнца, едва начавшего пробиваться в узкие щели. Прошли ли тогда короткие мгновения или долгие дни? На неухоженной могилке от прицельно бьющих солнечных лучей образовалась проталина: примятая жухлая трава обнажилась, а придавивший его слой земли едва размягчился. И Саймон начал рыть. Снова. Руками, ногами, пробираясь наружу, потому что там звало и обещало то, чего он не знал раньше и не рассчитывал когда-либо ощутить, — тепло. И, стоя у края могилы, обессиленный и дрожащий, он взглянул на глубокую воронку своего прошлого и, обхватив озябшие плечи, направился в противоположную сторону. С каждым шагом ощущая, как укутывает чем-то нежным. А сейчас, находясь рядом с этим невозможным придурком, Саймон и помыслить уже не мог о том, чтобы сдать назад. Потому что Джонни, чтоб его, — это квинтэссенция солнечного света; настойка из счастья; выжимка из радости. Без него уже нельзя. Без него уже немыслимо. — Ну и сквозит же у тебя, — Джон накинул ему на макушку спавшее на плечи полотенце. — Нужно просушить, иначе заболеешь. Руки аккуратно промакивали пряди. — Этого нельзя допустить, Сай. Мы должны сгонять в город, покататься на коньках, поцеловаться под омелой. Не смей пускать сопли, Саймон Райли! Напускная угроза в его голосе веселила до подрагивающих от сдерживаемого смеха плеч. Закончив с волосами, МакТавиш критично осмотрел творение рук своих и, пожевав губу, будто что-то просчитывая, потянулся ближе, касаясь губами стянутой раны около правого глаза. Рваный выдох всё-таки коснулся смуглой кожи, не имея сил прятаться. — Теперь болеть не будет. — Оно не болело, Джонни, — тихо отозвался Райли, пытаясь не выдать себя с потрохами. Выходило плохо. — Не пизди. У меня заболело — а у тебя не болит? — сильные руки аккуратно обвились вокруг, погружая в кокон из тепла. Джонни ещё что-то бурчал, костеря вслух строителей и материально-технический отдел за то, что не позаботились о более комфортных условиях проживания на базе, но Саймону, пристроившему голову на его макушке, пригретому теплом крепкого тела, спорить не хотелось. Есть не хотелось тоже. То, что притаранил с собой Джонни, можно было закинуть в себя и утром. Хотелось спать. Глаза слипались, и, видимо уловив изменившуюся атмосферу, Соуп затих на пару мгновений, а затем, хмыкнув чему-то, протянул руку к светильнику, выключив его, и уложил оба тела на совсем не предназначенную для этого лейтенантскую койку. Как Джонни и сказал, больно больше не было. Он дышал Саймону в растрепанные волосы, оплетая своими конечностями, и аккуратно перебирал слегка влажные пряди. За окном всё так же завывал ветер, взметая в ночное небо выпавший снег, а где-то в другом месте, в проталине на вырытой могиле, прорастали первые бутоны полевых цветов.