ягодный вкус лета.

Озеро в тот день было спокойным и тихим, вода лежала ровным стеклом, в котором отражалось светлое летнее небо, и только лишь редкий ветер мягко касался поверхности, оставляя едва заметные круги. Мишель шла по узкой тропинке чуть впереди, аккуратно придерживая плед и корзинку с едой, а Уиллоу – как всегда немного неторопливее, но с тем особенным спокойствием, которое всегда уравновешивало их обеих, – наблюдала за ней с лёгкой, тёплой улыбкой. – Ты как черепаха сегодня, – обернулась Мишель, смеясь одними глазами. – Мы так до заката дойти не успеем. – Черепахи просто знают, что спешить некуда, – Уиллоу догнала её, приобняв за руку. – И потом, кто из нас вчера до трёх ночи переставлял мебель в спальне, потому что «фэншуй требует жертв»? – Это были не жертвы, это была оптимизация пространства, – Мишель фыркнула, уступив место на тропинке рядом с собой. – И, между прочим, ты мне помогала. – Я пила чай и говорила, что ты гений. – Это самая ценная помощь. Им было по двадцать, но Мишель была старше на пару месяцев, и иногда она с мягкой иронией напоминала об этом, будто это придавало ей особое право заботиться о Уиллоу чуть внимательнее, чуть серьёзнее, хотя на самом деле именно Уиллоу чаще брала на себя импульсивность и смелость их маленьких решений. Сегодняшний пикник был её идеей – поехать к озеру, найти уединённое место и провести весь день только вдвоём, отмечая два года вместе, два года тихого счастья, которое не требовало громких слов. Они нашли небольшую поляну чуть в стороне от берега, где трава была мягкой и густой, а деревья образовывали естественную защиту от посторонних взглядов, и Уиллоу аккуратно расстелила плед, расправляя складки с особой сосредоточенностью, словно в этом действии было что-то торжественное. Мишель опустилась рядом, сняла сандалии и вытянула ноги в тёплую траву, ощущая, как солнце мягко ложится на её плечи, и в этом простом моменте уже чувствовалась полнота их дня. Корзинка раскрылась постепенно, без спешки: домашние сэндвичи, нарезанные фрукты, небольшая баночка с клубникой и коробочка с пирожными, которые Уиллоу испекла накануне, стараясь, чтобы тесто получилось особенно воздушным. Мишель, заметив их, посмотрела на неё с тем самым взглядом, который Уиллоу узнавала безошибочно – с благодарностью, с нежностью и с лёгким удивлением, будто каждый раз она не могла поверить, что всё это для неё. – Ты шутишь? – тихо спросила Мишель, беря в руки пирожное. – Это же мои любимые, с лимонным курдом. – Я в курсе, – Уиллоу пожала плечами с деланой небрежностью, но глаза выдавали лёгкое смущение. – Два года всё-таки. Пришлось напрячь память. – У тебя и так вся память – сплошной список моих слабостей. – Ну да. Сладкое, ты, ещё раз сладкое. Мишель засмеялась и потянулась поцеловать её в щёку, но Уиллоу ловко увернулась и поднесла к её губам клубнику вместо себя. Мишель прикусила ягоду, глядя на неё из-под ресниц, и Уиллоу почувствовала, как внутри что-то привычно ёкнуло. Они ели медленно, иногда тихо смеясь, а иногда просто замолкая, чтобы слушать шелест листьев и пение птиц, и в этих паузах не было неловкости, потому что за два года они научились молчать вместе так же легко, как говорить. Мишель время от времени поправляла выбившуюся прядь волос Уиллоу, касаясь её лица осторожно и чуть дольше, чем это было необходимо, а Уиллоу, будто в ответ, опускала голову ей на плечо, позволяя себе полностью расслабиться. – Знаешь, о чём я думаю? – спросила Уиллоу, глядя, как солнце играет в волосах Мишель. – О том, что мне пора постричься? – Что? Нет. – Уиллоу закатила глаза. – Я думаю, что два года назад я даже представить не могла, что буду сидеть вот так, на озере, и мне будет настолько спокойно. – Спокойно – это хорошо? – Это лучше, чем хорошо. Это как... будто я всегда здесь была. Мишель повернула голову и поцеловала Уиллоу в макушку, вдыхая запах шампуня, смешанный с травой и солнцем. – Ты всегда была здесь, – сказала она тихо. – Просто я не сразу тебя нашла. Они замолчали снова, но это молчание было наполненным, тягучим, как мёд. Солнце поднялось выше, и тени от деревьев стали короче. Уиллоу откинулась назад, опираясь на локти и подставляя лицо солнечным лучам, жмурясь, как довольная кошка. Её майка чуть натянулась на груди, и Мишель засмотрелась на линию шеи, на то, как бьётся жилка у основания, на лёгкую испарину над губой, на открытые ключицы. Мишель не сразу заметила, как легла, положив голову Уиллоу на бёдра, чувствуя тепло её тела через джинсовую ткань юбки. Уиллоу опустила руку, перебирая чужие волосы, и это было так привычно, так правильно, что Мишель закрыла глаза. – У тебя голова тяжёлая, – пожаловалась Уиллоу беззлобно. – Врёшь. У меня идеальный череп, средний вес. – Откуда знаешь? – Гуглила. Для уверенности. Уиллоу фыркнула, но руку не убрала, наоборот, стала массировать кожу головы медленными круговыми движениями, и Мишель почти замурлыкала от удовольствия. Так они лежали несколько минут, пока Мишель не повернулась на бок, лицом к чужому животу, устраиваясь удобнее, и её ладонь сама собой легла на бедро Уиллоу, начав поглаживать там, где кончалась длина юбки. – Не щекотно? – спросила она, чуть приподнимая голову. – Нет, – выдохнула Уиллоу, и голос её вдруг сел. Мишель продолжала гладить, медленно, лениво, но с каждым движением её пальцы забирались всё выше, подол юбки сбивался, открывая бёдра, и Уиллоу замерла, перестав дышать. Она чувствовала, как тепло ладони Мишель проникает сквозь кожу, как круги становятся шире, как большой палец очерчивает внутреннюю сторону бедра, почти касаясь кромки нижнего белья, но всё ещё оставаясь ровно на границе. – Мишель, – выдохнула Уиллоу, и в этом имени смешались просьба и предупреждение. – Что? – Мишель подняла на неё взгляд, полный щенячьей невинности. – Тебе не нравится? – Нравится. Слишком. Но здесь же... – Уиллоу обвела взглядом поляну, деревья, просветы между ними, где угадывалась тропинка. – А если кто-то пройдёт? Услышит? – Кто? Птицы? Белки? – Мишель приподнялась на локте, и теперь её лицо было совсем близко. – Мы за два часа ни одной живой души не видели. – Но мало ли... – Ты боишься? – Мишель коснулась губами её колена, едва-едва, и Уиллоу вздрогнула. – Я... – она сглотнула. – Я боюсь, что не смогу… тихо. Улыбка Мишель стала шире, мягче, и в ней промелькнуло что-то собственническое, нежное и хищное одновременно. – А кто сказал, что тебе нужно быть тихой? Мы на природе. Здесь можно всё. И она поцеловала её бедро чуть выше колена, потом ещё выше, поднимая ткань юбки руками, и Уиллоу закусила губу, чтобы не застонать сразу, но понимала, что долго не продержится. Губы Мишель были горячими, влажными, они оставляли дорожку поцелуев на внутренней стороне бедра, приближаясь к цели, но не торопясь, дразня, заставляя Уиллоу выгибаться навстречу, забыв о страхе быть замеченной. – Мишель... – выдохнула она, когда тёплое дыхание коснулось кружева белья. – Пожалуйста... – Что пожалуйста? – Мишель подняла голову ровно настолько, чтобы встретить её взгляд. – Скажи. – Не останавливайся... Мишель одобрительно хмыкнула и, наконец, отодвинула кружево в сторону, размашисто проводя языком по складочкам, собирая влагу, которая уже выступила там в предвкушении. Уиллоу выдохнула, закусывая костяшки пальцев, потому что это было слишком – горячо, влажно, точно, язык Мишель нашёл самое чувствительное место и двигался медленно, выписывая узоры, заставляя мысли плавиться на солнце. – Ты такая сладкая, – пробормотала Мишель, не отрываясь, и вибрация голоса отдалась в теле Уиллоу новой волной дрожи. – И мокрая... это всё из-за меня? – Да... – выдохнула Уиллоу, сильнее откидываясь на локтях и вцепляясь пальцами в плед. – Только из-за тебя... Язык Мишель проник внутрь, тут же углубляясь, и Уиллоу не сдержала стона, громкого, срывающегося, и эхо разнесло его над поляной, смешивая с шелестом листвы. Она замерла на секунду, прислушиваясь – не слышно ли голосов или шагов, но вокруг была только тишина, только ветер и птицы, и горячий рот Мишель между её ног. – Видишь? – выдохнула Мишель, оторвавшись на секунду. – Никого. Только мы. Она снова вернулась к своему занятию, но теперь быстрее, настойчивее, обводя языком контур клитора, мягко посасывая его, вырисовывая зигзаги языком, и ритм был идеальным, будто она чувствовала каждую клеточку тела Уиллоу, знала заранее, когда ускориться, когда замедлиться, когда надавить сильнее. – Я сейчас... – выдохнула Уиллоу, задыхаясь. – Мишель, я... Уиллоу резко выгнулась с протяжным стоном, прижимая бёдра к лицу Мишель, забыв обо всём на свете – об озере, о возможных прохожих, о птицах и белках, о том, что они на природе, а не в безопасности собственной спальни. Был только этот момент, только пульсация внутри, только язык Мишель, который продолжал ласкать, продлевая удовольствие, пока последние судороги не стихли. Уиллоу рухнула на плед, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мишель поднялась и легла рядом, прижимаясь, обнимая, утыкаясь носом в мокрый висок. – Ты как? – спросила она тихо. – Я... – Уиллоу попыталась собрать мысли в кучу. – Я умерла. Я в раю. Не уверена. Мишель рассмеялась, целуя её в щёку. – А там есть пирожные с лимонным курдом? – Если нет, то я хочу обратно. – Договорились. Они лежали так, восстанавливая дыхание, и Уиллоу чувствовала, как возвращается способность соображать, а вместе с ней – лёгкое смущение. – Слушай, – прошептала она. – А если бы кто-то всё-таки прошёл? – Ну, – Мишель пожала плечом. – Получили бы бесплатное шоу. – Мишель! – Шучу! – она поцеловала её в нос. – Я бы их отвлекла. Сказала бы, что мы ищем ягоды. – Под моей юбкой? – Ягодники сейчас разные бывают. Уиллоу фыркнула и толкнула Мишель в плечо, но потом вдруг посерьёзнела. – Спасибо. – За что? – За этот день. За два года. За то, что ты есть. Мишель посмотрела на неё долгим взглядом, и в нём было всё – и нежность, и благодарность, и обещание, которое не требовалось произносить вслух. – Это тебе спасибо, – сказала она наконец. – Что терпишь мои дурацкие перестановки по фэншую. – Я не терплю. Я люблю. – Тогда мы квиты. Они поцеловались, медленно, глубоко, и Уиллоу почувствовала на губах собственный вкус – терпкий, солоноватый, будто ещё одно доказательство их близости. Рука Уиллоу скользнула к открытому животу Мишель, поглаживая его, а после забралась под узкий синий топ, касаясь груди и тем самым выбивая из своей девушки рваный выдох. Мишель ощутила, как тело снова отзывается, как тепло разливается внизу живота. – Знаешь, – прошептала Уиллоу, отрываясь от её губ, – я ещё не всё попробовала сегодня. И она потянулась к корзинке, беря самую крупную клубнику, блестящую и спелую. Мишель смотрела, затаив дыхание, как Уиллоу подносит ягоду к её лицу, как проводит ею по нижней губе, оставляя сладкий след. – Открой рот, – тихо сказала Уиллоу. Мишель послушалась, размыкая губы. Клубника оказалась у неё на языке – сочная, тёплая от солнца. Уиллоу наклонилась, забирая ягоду обратно поцелуем, раздавливая её между их губами, отчего сок потек по подбородку Мишель, по шее, и Уиллоу проследила за ним языком, слизывая каждую каплю. – Вкусно, – выдохнула она. – Но я хочу ещё. Она положила обе ладони на талию Мишель, медленно повела ими вверх, цепляя чужой топ и аккуратно стягивая его с чужой помощью. Взяла другую ягоду и неторопливо провела ею по ключице, оставляя влажный розовый след, потом ниже, по груди, и Мишель закусила губу, когда клубника коснулась соска, обводя его по кругу. Уиллоу наклонилась и слизнула сок, а после обхватила горошинку губами, отчего Мишель выгнулась, вцепившись в чужие плечи. – Уиллоу... – Тихо, – улыбнулась та, поднимая голову. – Ты же не хочешь, чтобы белки нас услышали? – Иди ты, – выдохнула Мишель сквозь смех, который тут же превратился в стон, когда Уиллоу повела клубникой вниз по животу. Мишель приподнялась на локтях, глядя, как Уиллоу аккуратным движением стягивает с неё шорты вместе с бельём, а после раздвигает ей ноги и ведёт ягодой по внутренней стороне бедра, приближаясь к самому сокровенному месту. Когда клубника коснулась клитора, Мишель резко выдохнула, дёрнувшись, но Уиллоу удержала её за бедро. – Лежи смирно, – прошептала она. – Я хочу тебя попробовать. И клубнику. Вместе. Она провела ягодой по складочкам, собирая влагу, смешивая её с соком, и Мишель смотрела, заворожённая, как Уиллоу подносит клубнику к своим губам и плавно погружает её в рот. – Идеально, – выдохнула Уиллоу. – Это лучшее, что я пробовала. Она наклонилась, заменяя ягоду языком, и Мишель вскрикнула, выгибаясь, чувствуя, как язык Уиллоу входит в неё, смешивая вкус клубники с её собственным вкусом. Уиллоу двигалась медленно, смакуя, и Мишель чувствовала, что ещё немного – и она не выдержит. Но Уиллоу остановилась, поднимая голову, а в её руке оказалась ещё одна клубника. – Хочешь попробовать кое-что? – спросила она, и глаза её блестели. – Что? – выдохнула Мишель, готовая на всё. Уиллоу улыбнулась и медленно, очень медленно, ввела клубнику внутрь Мишель – сначала просто коснулась ею входа, а потом, видя, как Мишель закусывает губу и кивает, погрузила ягоду глубже, одним пальцем проталкивая её внутрь. Мишель ахнула от этого ощущения – чуть прохладное, гладкое, непривычное, сжимающееся внутри неё в такт пульсу. – Нравится? – прошептала Уиллоу, не вынимая пальца, удерживая клубнику внутри. – Ты сжимаешь её. Я чувствую. – Уиллоу... – выдохнула Мишель. – Мм? – Уиллоу наклонилась, проводя языком по клитору, и Мишель громко выдохнула. – Вытащи её... или... я не знаю... Уиллоу улыбнулась и медленно вынула палец. Ягода выскользнула, влажная, блестящая, но Уиллоу не позволила ей упасть, подхватив языком. Сок смешался со слюной и чужой смазкой, своей солоноватостью идеально подчёркивая сладость плода. – Спасибо за десерт, – проурчала Уиллоу, хищно облизнувшись, а после вновь размашисто проводя языком меж складок. – Но ты и безо всяких ягод слаще всего на свете. Язык Уиллоу вновь нашёл клитор и задвигался в том самом ритме, который она знала наизусть – быстрее, медленнее, снова быстрее, вычерчивая круги, посасывая, нажимая. Мишель выгибалась, прижимаясь бёдрами к чужому лицу, чувствуя, как напряжение нарастает, как мир сужается в определённой точке. – Уиллоу… я… Она кончила громко, с протяжным стоном, выгнулась дугой и пальцами сжала плед под собой, чувствуя, как волна накрывает с головой, как тело пульсирует в такт языку Уиллоу, который не останавливается, пока последние судороги не стихают окончательно. Мишель рухнула на плед, тяжело дыша и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. А Уиллоу поднялась, довольно улыбаясь, и легла на бок рядом, подперев голову рукой. – Ты жива? А то мне не по силам унести тебя домой на руках. Мишель приоткрыла глаза и повернула голову на бок, тут же встречаясь с нежным взглядом своей девушки. – Ты сильная. Верь в себя. Уиллоу фыркнула и ткнула её в бок. – Между прочим, некоторые девушки после такого говорят «спасибо». – Благодарю тебя, моя богиня, я твоя навеки, – послушно произнесла Мишель. – Вот. Другое дело. Они некоторое время лежали молча, глядя, как солнце играет в листве, и Мишель вдруг повернулась на бок, носом утыкаясь в чужую грудь. – Слушай, а у нас клубника ещё осталась? – Вроде было ещё несколько. – Хорошо. А то я теперь без клубники жить не смогу. У меня рефлекс выработается. – Какой? – Увижу клубнику – сразу захочу тебя. – О, – Уиллоу впутала пальцы свободной руки в тёмные кудри, массируя кожу головы Мишель. – Это проблема. Потому что клубника сейчас везде. В магазинах, на рынках, в пирожных... – Значит, мы пропали. – Значит, мы пропали, – согласилась Уиллоу и поцеловала свою девушку в макушку. – Но мне нравится наша погибель. Мишель засмеялась и притянула её ближе, обнимая, чувствуя, как тепло разливается по телу – не только от солнца, но и от этого ощущения правильности, уюта, дома. – Я люблю тебя, – сказала она просто. – Я знаю, – Уиллоу поцеловала её в плечо. – Я люблю тебя не меньше. Солнце постепенно склонялось ниже, свет становился теплее, и в этом естественном моменте было всё – прошедшие два года, маленькие ссоры и долгие разговоры по ночам, совместные планы и тихие утренние объятия, и только что пережитые мгновения, которые стали ещё одной нитью, связавшей их крепче. Озеро оставалось таким же спокойным, как и в начале дня, и казалось, что время замедлилось специально для них, позволяя прочувствовать каждую минуту их времяпрепровождения. – Знаешь, – сказала Уиллоу, глядя в небо. – Я хочу ещё много таких дней. – Будет, – пообещала Мишель. – Сколько захочешь. – И чтобы мы всегда брали с собой клубнику. – Обязательно. Это теперь наша традиция. – А пирожные? – И пирожные. Но клубнику – в первую очередь. – Договорились. И когда они, наконец, начали собираться домой, в их движениях не было грусти, потому что это место стало частью их памяти, а впереди было ещё множество таких же дней, которые они проведут вместе, неторопливо, бережно и так же сладко, как этот летний пикник у воды.