ungebetene

— Может, перестанешь делать вид что ты все про всех знаешь? Дань Хэн смотрел почти что зло. Они снова одни, снова заперты в этом экспрессе, купе сжалось до размера метр на метр и каждый сантиметр между ними был фронтом боевых действий. — Не понимаю о чем ты. Он, конечно, прекрасно все понимал. Залез туда, куда не просили — не желая зла. Он хотел помочь. Переборщил, снова. Дань Хэн не хотел его добра, по крайней мере, не так. Он был готов быть рядом, был готов позволить прикоснуться к себе, чтобы просто потрогать человека — живого, теплого, настоящего. Просто чтобы сломать эту стену под названием «ты нам чужой». Воскресенье глотал эту вседозволенность так, будто бы он задыхался. С Дань Хэном было можно позволить себе лишнее, и, какая жалость, он не мог не воспользоваться этим. Не желая ему ни капли плохого, опять-таки. Он думал, ему теперь можно. Он же позволял. Он же понимал Дань Хэна, в отличии от других. Был особенным. Хотя бы для него. — Не ври, ты прекрасно понимаешь, о чем я. Дань Хэн позволял, а Воскресенье, будто бы и рад идти напролом. Ломая границу его «я не хочу об этом говорить». Если можно так сказать, залез к нему в голову. Вытряс душу и оставил себе. Он только хотел помочь, хотя бы узнать, что творится у него на душе. Узнал. К своему несчастью. — Я не желаю тебе зла. Дань Хэн тоже знал и это, прекрасно понимая, что ведет себя сейчас попросту глупо. Нельзя сжиматься в комок агрессии и защиты, он уже проходил эту историю. Сам себе обещал больше не наступать на те же грабли. Двигаться вперед. Вперед им было по пути. — Я не просил тебя лезть в это. Дань Хэн чувствовал, как Гармония снова окружает его. Не мог не замечать эту дурманящую песнь в своей голове — и точно знал, кто в этом виноват. Еще немного и его мысли будут вторить хору ангельского мычания в мозгах. Дань Хэн заткнул уши. Песнь не уходила. — Перестань. Воскресенье не перестал. Он не давил, скорее, небольшими шажками пытался залезть все глубже. Стать фоновой музыкой, мягкой, чтобы его даже не замечали — стать частью. Сломать стену между ними. Они были рядом, всего в паре сантиметров друг от друга и Дань Хэн, при желании, мог бы уйти. Покинуть зону влияния Гармонии. Отречься от песнопений в своих мыслях. Первый раз Воскресенье сделал это не специально. Дань Хэн спал на его плече, практически что нормальным сном — он слышал, как его дыхание сбивалось, не давая ему покоя. Он почти что был расслаблен, но Воскресенье боялся даже пошевелиться, чтобы не рушить их идиллию. Было почти идеально. Сила вырвалась сама по себе, он просто подумал что мог бы помочь. Одна лишь мысль, и Гармония уже окутывает беспокойство Дань Хэна в теплый маслянистый кокон, из которого не выбраться. Он и не пытался. Только дыхание стало спокойнее. Он впервые за долгие годы спал спокойно. Это повторилось еще раз. И еще. И снова. Воскресенье стоял за дверью почти каждую ночь, окружая Дань Хэна Гармонией. Тот не замечал его. Практически что. Откуда-то взялась привычка расслабляться рядом с Воскресеньем — и позволять. До тех пор, пока Воскресенье не перешел грань. Дань Хэн позволял быть рядом, и позволял петь колыбельные в своей голове. Воскресенье читал проповеди, все подбираясь все ближе к заблудшей душе — Дань Хэн, по уши окруженный вязкой Гармонией, не мог не слушать. Но старался не слышать. — Я попросил перестать. — Дань Хэн отрезал жестко, сопротивляясь помутнению. Ему стоило поддаться и утонуть в этом масле, чем больше он сопротивлялся, тем больнее будет падать на дно. В объятьях сна его ждал покой. — Почему ты не хочешь? «Почему ты не хочешь позволить мне помочь тебе» повисло в воздухе. Дань Хэн вытолкнул его из своей головы, с треском разбив плен грез. — Потому что нормальные люди так не поступают. Он поднялся, собираясь уйти из собственной же комнаты. Может, все-таки спуститься на новую планету — что угодно, лишь бы сбежать. — Я хочу помочь. — Я не просил. Дань Хэн не просил, но Воскресенье и не нужно просить. Он знает, он видит — ему нужна помощь. Так почему же тот не хочет упасть в мягкие объятья, растворившись от невзгод? Воскресенье предлагал ему покой, но Дань Хэн предпочитал собственный путь. Закалить себя ранами, оставив непоправимые шрамы, вместо того, чтобы пропасть в утопии. — Что я сделал не так? Воскресенье пошел следом. Если Дань Хэн уходит, но тоже. — Залез туда, куда не просили. — Раньше ты не был против. — Раньше я не понимал. Дань Хэн остановился перед дверью в архив, оборачиваясь назад. — А тебе было бы приятно? Сперва он коснулся плеч. Воскресенье вздрогнул. Чувствовать чужие руки слишком странно, даже некомфортно. Он не знал, что собирается сделать его спутник. Дань Хэн огладил плечи, спускаясь к локтям. Провел вдоль предплечий, захватывая запястья в свои руки, слегка надавливая на вены. — Если твоего согласия не спрашивали? Он зацепился за край перчаток, стягивая их и бросая на пол. Как грубо. Провел по ладони. Почти что щекотно. И взял его руки в свои, будто бы согревая. Попытался переплести их пальцы, но Воскресенье отдернул руку. Ему было страшно касаться других людей. Ему было страшно, когда касались его. — Не трогай меня. — Вот и я о том же. Он не перестал. Наоборот, стал закатывать рукава его кофты. Страшно, страшно, страшно, страшно. Воскресенье застыл, не в силах пошевелиться. Страшно. Так не было раньше. Он всегда контролировал чужие касания, всегда имел возможность сбежать. Всегда знал, что он может уйти, когда захочет. Уйти он не мог. Только сделал шаг назад, упираясь в стену купе. Чуть приоткрытая дверь манила тонкой полоской света наружу. Дань Хэн рассматривал его руки, проводя вдоль запястья, очерчивая вены, будто бы пытался вскрыть их взглядом. Прожечь насквозь. — Тебе же не нравится. — Мне страшно. Дань Хэн притянул его ближе, почти что обнимая. Если это можно было считать объятьями. Обхватил руками, утыкаясь в чужое плечо. Дышал в шею. Воскресенье только и чувствовал, что чужое дыхание. Жаркий воздух, опаляющий его шею. Оно сожжет его. Ему жарко. И тошнота уже подступает к горлу. Руки повисли безвольно вдоль тела. — Ничего не сделаешь? Он бы хотел. Хотел уткнуться ладонями в чужую грудь, чтобы оттолкнуть. Пока желчь еще не разъела горло. Но не мог, будто бы мышцы атрофировались, не мог даже пошевелиться. — Понятно. Дань Хэн его отпустил. Воскресенье выдохнул. Тошнота не отпускала, только сильнее сжала горло, комом забившись под язык. — Прости. Воскресенье обнял себя руками. Было страшно. Грязно. Все вокруг стало грязным. — Тебе не за что извиняться. Дань Хэну было за что, он поступил ничуть не лучше. Счет сошелся на один-один. — Я больше не буду. Дань Хэн сам отступил на шаг, давая ему пространство. Воскресенье жадно задышал — весь воздух вокруг был такой же жаркий, как и дыхание Дань Хэна. В легких оседал смог. Воскресенье коснулся его сам. Притянул назад, закидывая руки за плечи. Рвота осела в горле, но он только сильнее сжимал чужую кофту, буквально стискивая в объятьях. Пальцы впились в чужое тело, грозя оставить после себя следы. Дань Хэн обнял в ответ. Практически невесомо. Он готов был выдержать секунд, может, пятнадцать, пока не отпустит из душащих объятий, пока не выбежит в коридор, откликнувшись на манящую темноту коридора. Не станет жадно дышать, хватаясь за стены, будто бы ноги подкашиваются, пока не упадет на пол. Пока не посмотрит Дань Хэну в глаза, пока не скажет еще одно: — Прости. — Тебе не за что извиняться.