Глупый купидон

Since I kissed his loving lips of wine,

The thing that bothers me is that I like it fine!

Hey, hey — set me free

Stupid cupid, stop picking on me.

• ────── ✟ ────── •

Воздух тяжело и влажно качается вокруг Нила, нагретый ранне-весенним солнцем, которое безнадежно застряло в предвечернем небе, зацепившись за верхушки дальних зданий, разливая по небу расплавленный мед и заставляя все вокруг плавиться в этом цвете. Где-то на периферии, в самом углу зрения, мелькает едва заметный радужный блик — отражение или капля воды на свету, но Нил моргает и сосредотачивается на том, что перед ним. Ладонь Нила плотно сжимает пистолет у пояса — прохладный металл давно нагрелся до температуры его собственной кожи, и теперь это единый живой механизм, продолжение руки, продолжение воли — в то время как глаза цепко сканируют комнату сквозь распахнутое окно. Нилу пришлось перелезть через подоконник, чтобы одной ногой неловко, почти неуловимо подвинуть тяжелую раму внутрь комнаты, имитируя движение случайного порыва ветра, заблудившегося на третьем этаже старого общежития, потому что иначе разлитое медовое небо с застрявшими на нем сотами неподвижных облаков отражалось и расплывалось маслянистыми пятнами в стекле, закрывая весь обзор. И вот, Нил замер: одной ногой внутри комнаты, пяткой на нагретом за день подоконнике; второй ногой на узком карнизе, где под ступней крошится старая известка и осыпается вниз мелкой пылью; слегка подрагивая нижней парой крыльев — маленькими, мягкими, почти бесполезными обычно, но сейчас отчаянно необходимыми для равновесия, для того чтобы удержаться на этой тонкой грани между мирами, пока ветер с улицы перебирает его перья. Закатное солнце бьет прямо в спину, нагревая лопатки до липкого жара, и тень от его крыльев ложится на подоконник причудливым узором, который, к счастью, никто не может увидеть. Задание пришло ему всего полчаса назад, и очень повезло с тем, как близко оказались люди из списка купидона — его рабочий телефон вибрировал и вибрировал бесконечно, настойчиво, выбивая дробь по карману джинс, пока Нилу не пришлось открыть его, чтобы увидеть неизменно приветливое, до тошноты жизнерадостное сообщение. Он ненавидит этот момент — момент, когда тишина разрывается этим дурацким пиликаньем, когда мир его натуры вторгается в личное — нормальное — пространство с очередной нелепой задачей.

╭──────────╯• ✎ •╰──────────╮

Новое задание для вас, дорогой Абрам!

Цель: Кевин Дэй и Эндрю Миньярд.

Срок выполнения: до полуночи.

Всегда с любовью,

ваш Бог.

╰──────────╮• ♡ •╭──────────╯

Нил захлопнул телефон и сунул его в карман, звеня брелоком, каталогизируя информацию в своей голове, формируя план, прежде чем отправиться на поиски по направлению своей внутренней тяги. В этот раз его целями были некие Эндрю и Кевин — соседи по комнате, как быстро понял Нил, устроившись на карнизе и наблюдая за ними сквозь мутноватое стекло. Они копошились последние минут двадцать, собираясь то ли в клуб, то ли на какую-то вечеринку, все время порознь, будто два магнита, отталкивающихся друг от друга одинаковыми полюсами, но Нил знал, что момент влюбленности, безошибочно назначенный системой, наступит вот-вот и тогда Нил сможет пустить две пули в их несчастные сердечки и заставить их стучать в унисон, заставить их любить друг друга — такой восторг! Фу. У Нила были дела — много дел — его задание по математическому моделированию не закончит себя само, а вся эта обязующая работа, предоставленная ему по праву рождения, по праву дурацкой наследственности, является чертовски отвратительным фактом его существования. Но что имеем, то имеем. В любом случае, если он не будет брать телефон — звонки будут становиться громче и настойчивее, переходя в противный визг, от которого закладывает уши и начинает дергаться глаз, а если он попытается сжечь его или разбить в хлам — он появится снова, заботливо упакованный в розовую бумагу с блестящим бантиком, как и десяток раз до этого. Ладно. Нил заставляет себя выдохнуть — глубокий, шумный выдох, который тут же уносит ветром, — и ведет плечами вперед и назад, разминая затекшие мышцы, ставя локоть на колено и взводя курок с тихим щелчком, который тонет в вечернем шуме студенческого городка. Металл приятно холодит пальцы, несмотря на раннюю жару, и это действительно помогает Нилу сосредоточиться. Он может просто выполнить очередное глупое задание, верно? Парень повыше — с темными волосами, которые падают на лоб тяжелыми прядями, и ярко-зелеными глазами, сейчас выражающими легкую панику пополам с раздражением, неловко стоит перед старым, потертым по углам зеркалом в попытках завязать тонкий галстук, который оценила бы Элли. Пальцы у него длинные, но сейчас они кажутся совершенно неуклюжими — путаются в ткани, дергают не за те концы, и узел выходит кривым, съезжает набок, заставляя его шипеть сквозь зубы что-то неразборчивое и злое. Парень пониже — светловолосый, почти белый в этом теплом ламповом свете, с темными глазами, в которых не читается ровным счетом ничего, с черными повязками на запястьях, — уже давно собран и стоит, прислонившись бедром к письменному столу, наблюдая за попытками соседа с каким-то отстраненным, отрешенным интересом. Его руки спокойно сложены на широкой груди, поза расслабленная, даже ленивая, но Нил замечает, как чуть заметно дергается уголок его рта, когда в очередной раз по комнате разносится короткое, злое ругательство. Он молчит, не предлагает помощи, но и не насмехается — просто смотрит, словно абсолютно безразличный к страданиям своей будущей любви. Ну, наверное, это логично, учитывая, что именно сейчас должен случиться тот самый момент, небезызвестная искра, разряд, после которого будет только страсть. Не без помощи Нила, конечно. Блондин отлепляется от стола и Нил наблюдает, как он приближается к зеркалу тоже, делая два коротких, уверенных шага. Он дергает своего друга — пока — за край рукава его рубашки, вынуждая его повернуться к себе лицом, оторвавшись наконец от созерцания своих неудачных попыток. — Эндрю, что ты.. — бормочет парень, очевидно, Кевин, в голосе миксующем удивление пополам с каким-то странным, сдавленным выдохом, когда Эндрю тянет его за галстук к себе, вниз, заставляя наклониться. Жест собственнический, властный, но в то же время до странности интимный, когда Эндрю поправляет узел точным движением, когда его пальцы скользят по шелку, почти касаясь чужой шеи, и Кевин замирает, перестает дышать, глядя на Эндрю в упор, широко распахнутыми глазами. Вот оно. Идеальный момент для финала тропа соседи-любовники. Нил прицеливается — быстро, но тщательно, ловя в прицел сначала грудь Кевина, бесшумно выстреливая в центр, а мгновение спустя на широкую спину Эндрю. Та пуля, что идет в грудь Кевина, вызывает лишь его бесшумный выдох, розовое облачко в виде сердца, видное только Нилу, когда пуля попадает ровно в яблочко, растворяется в ткани рубашки и коже, не оставляя следа. Вторая летит прямо в Эндрю, но вот в чем дело — пуля... Пуля не застревает в его груди. Вместо этого она с очень тихим, но отчетливым стеклянным звоном шлепается в зеркало прямо за спиной Кевина — заставляя Эндрю повернуться, по какой-то, блять, причине, — оставляя на мутной поверхности крошечную розовую кляксу, и падает на пол. Что? Всё это занимает долю секунды, но вот, Кевин немного вздрагивает, отвлекается от галстука и поворачивается к зеркалу, разглядывая то, на что отвлекся Эндрю, разглядывая собственное отражение, встречаясь взглядом с самим собой. Ох, блять. — Чёрт, чёрт, — шипит Нил, убирая пистолет на пояс и дрожащими пальцами доставая из кармана пачку сигарет, — грёбанный нарцисс. — шепчет Нил, пытаясь вспомнить, куда дел зажигалку, чтобы выкурить из Кевина... — Какого хера? Нил в самом деле не сразу понимает, что голос обращен к нему, и Нилу требуется долгая, бесконечно долгая секунда, чтобы поднять глаза и увидеть: Эндрю, мать его, Миньярд, уставился прямо на него. Не сквозь, не мимо, не в пустоту за его спиной, где должен быть только воздух и остывающий свет заката, а прямо в глаза, в зрачки, и в его взгляде ощущается настолько осязаемая угроза, что у Нила холодеет внутри, кровь приливает к лицу и тут же отливает, оставляя после себя лишь звон в ушах и ватную пустоту в голове. Он что, видит Нила? — Какого хера? — глупо дублирует Нил на выдохе, пока Эндрю смотрит, не отрываясь, не моргая, даже не пытаясь отвернуться. Ладно, ладно, так. У Нила нет времени разбираться, почему Эндрю его видит, нет времени думать о последствиях, нет времени даже вдохнуть как следует, нет времени задавать вопросы, на которые все равно никто не ответит — потому что Эндрю отвлекается на секунду, всего на одну короткую секунду, когда пуля подкатывается к его босой ноге, и он наклоняется за ней, поднимая с пола. Этого мгновения хватает Нилу, чтобы оттолкнуться от подоконника и рухнуть вниз, разрезая воздух крыльями, которые работают на автомате, быстрее, чем мозг успевает отдавать им команды. Он падает, пикирует близко к земле, почти задевая асфальт, царапая ладони при скользящем торможении, обдирая кожу о шершавую стену, чувствуя, как камешки впиваются в плоть и оставляют на руках кровавые ссадины, только чтобы сильнее взмахнуть крыльями и рвануть наверх, сбегая. Воздух свистит в ушах, сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить наружу, крылья работают как бешеные, поднимая его все выше и выше и выше, но прежде чем скрыться за парапетом крыши, он смотрит вниз, на Эндрю, который высунулся из окна, перегнувшись через подоконник почти наполовину, рискуя вывалиться следом, и который неотрывно наблюдает за траекторией его полета. Нил, конечно, не останавливается. Он перелетает здание, набирая высоту, закладывая крутой вираж над крышами, едва не задевая провода и вентиляционные трубы, и несется прочь, прочь, прочь от странного, странного мальчика, который увидел его сквозь маскировку, сквозь барьеры, которые Нил считал нерушимыми. Ему бы чертовски понадобилась помощь мамы сейчас.

• ────── ✟ ────── •

За университетом и немного дальше, будто кто-то небрежно разлил зеленую краску из огромной банки, раскинулись зеленый парк и луг — очаровательные в своей почти-заброшенности. Немного слишком высокая для газона трава, обросшие разноцветными лоскутами диких цветов края, но идеально, чтобы студенты, которые не против прошагать вверх по склону, могли раскинуться здесь после пар, особенно в такую погоду, как сейчас, когда небо такое синее, что глазам больно, а облака плывут медленно-медленно, будто специально давая себя рассмотреть во всех деталях. Дэн называет это детоксом от цивилизации, хотя Нил не считает, что отсутствие компьютеров в течение часа можно назвать детоксом — он все равно поддерживает название. Они приносят бутерброды и средство от мошек, карточные игры и напитки в пластиковых бутылках, расстилают старые пледы прямо на траве, будто случайные пиксели на сломанном экране, и компания вокруг гудит, заполняет пространство, но Нил слишком на иголках последнюю неделю, чтобы участвовать в этом бедламе. А потому он просто лежит, раскинувшись на спине, позволяя солнцу греть свой нос, щеки, закрытые веки, играть с волосами, выгорающими на концах до почти рыжего цвета, игнорируя, когда пальцы Эллисон наносят на его лоб и щеки холодноватые мазки SPF, слишком отвлеченный попытками понять, что ему делать дальше. Облака плывут, меняют форму, складываются в причудливые фигуры — раскрытая книга, кошка, знакомый профиль, сопровождаемый воображаемым тяжелым взглядом золотистых глаз, и Нил морщится, отгоняя это видение, переключаясь на травинку, которую крутит в пальцах. На самом деле, еще в первый вечер, только вернувшись в свою комнату и рухнув на кровать, не раздеваясь, не в силах пошевелиться от удара адреналина, он был достаточно самонадеян в том, что касалось его невидимости. Никакой дозвон по его рабочему телефону, конечно, не дошел, никакое смс не отправилось, и сознание Нила странным образом затерло то, что он видел в комнате — а именно осознанный, прямой, немигающий взгляд Эндрю. Нилу ведь могло показаться, верно? Может быть, он просто не заметил птицу за своим плечом, отвлекшую внимание Эндрю, может быть, это была игра света, которая на секунду повредила маскировку, исказила ее, да, но ведь не могла же она убрать ее полностью, чтобы Эндрю увидел не просто смутный силуэт? Так или иначе, спросить Нилу было не у кого. Телефон непривычно молчал, хотя по сути задание не было выполнено — пуля в Кевине застряла, пуля в Эндрю пролетела мимо, отскочила от зеркала, и Нил должен был получить как минимум десяток уведомлений, визгливых, настойчивых, от которых закладывает уши, и головную боль до самого утра, но нет — все было тихо, что заставляло думать, что промаха не было. Хотя, было бы даже лучше, если бы Нил попросту промазал мимо Эндрю. Это был бы первый промах в его жизни, да, но все бывает впервые. Может быть именно Эндрю суждено было стать его первым? Нил старательно убеждал себя, заставлял поверить в эту версию, чтобы встав до рассвета, толком так и не уснув — большую часть ночи глядя в потолок, считая овец и трещины на стенах, проваливаясь в липкую дрему и выныривая из нее через каждые полчаса — он решил, что будет хорошей идеей просто проверить обстановку. Может быть, он бы увидел Эндрю и Кевина спящих в обнимку на одной кровати — или пьющих кофе на двоих, хоть что-то, что доказывало бы, что пуля все-таки сработала, что задание действительно выполнено, что Нилу показалось и никакого странного взгляда не было, — и тогда все бы разрешилось само собой. Он поднялся с кровати, прошел в центр своей комнаты, вдохнул поглубже, чувствуя, как утренний воздух холодит горло, и призвал униформу, задержав палец на телефоне. Знакомая розовая дымка окутала его тело с головы до ног, давая ощутить, как его обычная одежда — старая футболка, на которой уже не разобрать рисунка, и потертые домашние треники с вытянутыми коленками и неловкой дыркой на шве у внутренней стороны бедра — меняет форму и оттенки, становится ярче, насыщеннее, почти светится в полумраке комнаты. Нил чувствует, как ткань на спине расходится, подстраиваясь, открывая кожу прохладному воздуху, и тогда он так же расслабляет лопатки, выправляя крылья, разминая, потягиваясь, чувствуя, как каждая мышца, каждое перо, каждая клеточка встает на место. Нил привычно встал на край подоконника, убедился, что никого нет снизу, и шагнул в пустоту, доверяя крыльям удержать его. Он осторожно и медленно облетел общежитие Эндрю и Кевина по кругу, держась на безопасном расстоянии, вглядываясь в окна, в тени за ними, в каждое движение, в каждую мелькнувшую фигуру, убеждаясь, что никто его не поджидает, никто не стоит на крыше с биноклем. После, почти невесомо касаясь стены кончиками пальцев, едва дыша, затаив дыхание настолько, что в ушах зашумело, Нил пробрался по узкому выступу, чтобы заглянуть в закрытое окно знакомой комнаты на третьем этаже. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить наружу, ладони вспотели, несмотря на прохладу утра, и он проклинал себя за эту идиотскую идею, но остановиться уже не мог. Гребаный Эндрю — вот кого он увидел сразу же. Стоило Нилу мелькнуть в темноте стекла, всего на секунду появиться в углу окна — тень скользнула по мутной поверхности и Эндрю мгновенно перевел свой взгляд прямо на него, в глаза замершему Нилу. А потом Эндрю выпрямился, чтобы потянуть ручку окна, и Нилу снова, как и вечером, пришлось лететь так быстро, как он только мог, отталкиваясь от стены, распахивая крылья на полную мощь, разрезая воздух со свистом, уносясь прочь, подальше от человека, который видел слишком много и, кажется, не собирался это забывать. Холодный воздух обжигал горло, сердце грозилось проломить грудную клетку, но Нил слышал дерзкое — эй! — за своей спиной, будто бы Эндрю окликал убегающую кошку, будто бы Нил собирался останавливаться в своем побеге. Итак. Прошла неделя. Целая неделя, которая тянулась для Нила бесконечной чередой тревожных дней и бессонных ночей, и, вероятно, чудесная неделя для Кевина Дэя, влюбленного в собственное отражение и неспособного противостоять этой любви. И, конечно, прекрасная неделя для Эндрю, раскрывшего существование мелких божеств — или, скорее, ангелов, для его восприятия, но Нил не был уверен. Нил не знал, как ему теперь выкручиваться, потому что он банально не знал, что кто-то вообще был способен его видеть. Ему бы стоило добраться до Джереми из Калифорнии — такого же купидона, как он, — но, ради всего святого, видит Бог, Нилу не нравился Джереми. Жестяной ключик от банки с газировкой отскакивает от руки Нила и падает в траву, отвлекая его наконец, заставляя приподняться на локте, нашарить ключик в густой зелени, и бросить обратно отправителю — Мэтту, очевидно. — Брось, чувак, — фыркает Мэтт, легко отражая обстрел и отправляя ключик в бумажный мусорный пакет, — ты сам не свой последние дни. — Да, — встревает Эллисон, отвлекаясь от своей миссии по обыгрыванию Сета в карты пятый раз подряд, — даже более чудаковатый, чем обычно. А это, поверь мне, достижение. Нил хмурится на нее и выпрямляется на своем месте, подтягивая колени к груди, чтобы заглянуть в ее карты через плечо. — Ходи красными, — говорит Нил Сету, но не пытаясь понизить голос, за что получает мгновенный щелчок по лбу от Эллисон, и поднятый вверх палец Сета, который все равно не выиграет эту партию, но по крайней мере заставит Эллисон отвлечься от Нила. Мэтт продолжает обеспокоенно смотреть на него, сверля взглядом, и Нил чувствует этот взгляд кожей, даже когда отворачивается в другую сторону. Он решает, что сегодня ему больше всего нравится Дэн, которая кажется уснула рядом с бедром Мэтта, уткнувшись носом в его джинсы, накрыв лицо глупой панамкой Сета — старой, выцветшей, с разбросанными по ней надписями, которые давно потрескались и выстирались до нечитаемости, потому что Сет, судя по всему, носит эту панаму с тех пор, как его голова окончательно выросла, а по мнению Нила это случилось еще где-то в средней школе. — Нил, правда, — снова начинает Мэтт, немного тише, склоняясь к нему через спящую Дэн, постукивая кончиками пальцев по центру ее ладони, лежащей на его ноге, — все в порядке? — Конечно, — пожимает плечами Нил, чувствуя, как мышцы спины сводит от напряжения, подавляя желание расслабить крылья, — просто учеба, ага. Я в норме. Нил откидывается на локти и подставляет лицо солнцу, жмурясь от яркого света, который просачивается сквозь сомкнутые веки оранжевыми всполохами, и раздумывает, есть ли смысл вообще что-то делать? Его рабочий телефон молчит уже который день — ни уведомлений, ни заданий, ни наказания от системы. Нил думает, что наличие одного нарцисса в мире ничего не испортит, — если только партия не изберет его правителем, как это иногда бывает, — а странные всевидящие глаза Эндрю по большей части не проблема для Нила, потому что, ну, вряд ли они когда-либо встретятся снова. В конце концов, Нил всегда мастерски скрывался. Мэтт продолжает обеспокоенно смотреть на него, буравить взглядом, будто он, как и все здесь присутствующие, не знает, что с Нилом всегда все в порядке, а потому Нил резко выпрямляется, чувствуя, как хрустят позвонки, и выхватывает оставленную без присмотра банку фанты Мэтта из травы, чтобы сделать большой, жадный глоток сладкой шипучки, под полувозмущенное — ну-у, — а после поднимается на ноги, отряхивая волосы от налипших травинок и мелкого мусора, прилипшего к коже, чувствуя, как солнце греет макушку. — Я пойду в библиотеку, — говорит Нил и машет ладонью своим друзьям, намереваясь действительно заняться чертовым мат анализом хоть раз за эту неделю. К тому времени, как Нил заканчивает со своей домашкой, весенний вечер постепенно вступает в свои права, заполняя эту часть здания приглушенным золотистым светом, который льется сквозь высокие окна длинными, косыми полосами. В это время университет почти пустой: случайные группы студентов, которые продолжают бродить по коридорам, люди, что пришли на дополнительные занятия, и такие же бедняги, как сам Нил, штудирующие курс, пытаясь впихнуть в голову пятилетку за два дня. Нил копошится в своей сумке, стоя посреди коридора, напротив входа в библиотеку, пытаясь сложить все учебники по возрастанию размера, — маленькая мания, от которой он никак не может избавиться, даже если ему больше не нужно летать с сумкой на плечах. Он аккуратно выравнивает корешки и параллельно обдумывает идею о том, что мог бы успеть забежать в кафе внизу, пока оно еще открыто. Какой-то шум сбоку отвлекает его, заставляя наконец сдвинуться с места, застегивая сумку, но Нилу приходится пройти несколько метров, чтобы заметить прожигающее ощущение слежки на своем виске. Холодок, бегущий по позвоночнику и между лопаток, там, подрагивающие перья, мурашки, рассыпающиеся по рукам мелкой дрожью, интуитивное знание, что за ним наблюдают. Нил поворачивает лицо как раз в нужный момент, чтобы увидеть, как Эндрю в противоположном конце коридора перекидывает свою сумку какому-то смуглому парню, уставившись на Нила в упор, и сразу делает несколько широких, уверенных шагов вперед. Вот же черт. Нил решает не менять свою работающую до этого тактику — и, ну, как говорится, Бог любит троицу, — так что он срывается с места, почти врезаясь в какую-то девушку с цветными прядями, которая выходит из-за угла, но у Нила нет ни единой секунды, так что он только выкрикивает короткое — прости! — на бегу, даже не оборачиваясь, и несется дальше, петляя по коридорам, влетая в двери и чуть не врезаясь в стены на поворотах, не оборачиваясь, не давая себе ни секунды на раздумье. Он бежит так быстро, как только может, намереваясь приблизиться к оживленному первому этажу, где всегда толпится народ, где можно затеряться в потоке студентов, раствориться, а оттуда — к главному выходу, на улицу, где он сможет взлететь, если придется совсем туго. Нил бежит и бежит, легкие горят огнем, сумка бьет по его спине, недостаточно затянутая, и он оборачивается на секунду, только чтобы увидеть, что Эндрю на самом деле следует за ним — не так уж быстро, но определенно целенаправленно, не сбавляя темпа. Азарт, как ни странно, поднимается по горлу Нила острым, пьянящим чувством, от уверенности в том, что Эндрю не догонит его. Надо было делать больше кардио! — злорадно думает Нил, чувствуя, как губы растягиваются в дикой ухмылке, когда он сворачивает на узкую лестницу к первому этажу, перепрыгивая через ступеньки, перелетая сразу по три-четыре, зная, что он быстрее, слыша топот позади, но прыгая и прыгая и прыгая, пока каким-то образом он, вдруг, не спотыкается. Вот же сука — ноги Нила задевают что-то, чего он не видит, и он влетает в стену плечом, врезается в холодный бетон с глухим стуком, немного теряясь от удара, теряя драгоценные секунды, которых как раз хватает Эндрю, чтобы добежать, схватить Нила за руку и резко развернуть к себе лицом, впечатывая в стену всем своим телом, прижимая к шершавой поверхности с силой, от которой у Нила темнеет в глазах. Одну руку Нила Эндрю прижимает к стене сразу, фиксируя запястье жестко и безжалостно, так что пальцы начинают неметь, и он эффективно перехватывает вторую руку, когда Нил делает жалкую попытку оттолкнуть это пушечное ядро от себя, упираясь ладонью в грудь, пытаясь создать хоть какое-то пространство между ними, что оказывается абсолютно бесполезным, учитывая, что Эндрю сложен как хренов булыжник. Нил ерзает, дергается, пытается вывернуться, совершает немного отчаянную попытку ударить коленом куда-то в район бедра, целясь по чувствительному месту, но Эндрю даже не вздрагивает, только сильнее вжимает его в стену, давя коленом в его ногу, так что Нил наконец выдыхается, обмякает, сползает немного ниже по стене, чувствуя, как бетон холодит спину, и поднимает глаза, чтобы наконец посмотреть в лицо своего преследователя. Скулы Эндрю, его лоб и даже кончики ушей покраснели от бега — яркие, лихорадочные пятна на бледной, почти фарфоровой коже, выдающие, что ему все-таки пришлось постараться. Он тяжело дышит, приоткрытым ртом хватая воздух, и его выдохи — горячие, частые, рваные — облаком касаются лица Нила. От Эндрю, как ни странно, пахнет выпечкой, сладкой сдобой, вишней и ванилью. Нилу становится совсем немного интересно, не шел ли Эндрю из столовой, в которую направлялся сам Нил. — Ты, — выдыхает Эндрю, хмурясь на Нила, сдвигая густые брови к переносице так, что между ними появляется глубокая недовольная складка, пока в темных глазах горит что-то тяжелое, нечитаемое, что-то, от чего у Нила мурашки бегут по коже совсем по другой причине, чем прежде. Интенсивно. Нил готовится услышать раскрытие своей сущности, готовится к тому, что Эндрю выкрикнет ему в лицо — гарпия, купидон, ангел, монстр, чудовище, — готовится к отвращению, ненависти, но Эндрю открывает рот и выдает совершенно не то, чего Нил ожидал: — Гребанный вуайерист. Нилу кажется, что он немного подвис. В прямом смысле, вообще-то, он перестает дышать на пару долгих секунд, переваривая услышанное, прокручивая это слово в голове снова и снова, пытаясь понять, не ослышался ли он, а как только смысл доходит до его затуманенного адреналином сознания — его сотрясает один короткий, хриплый, почти испуганный смешок, который вырывается из горла помимо воли, прежде чем он смыкает губы и заставляет себя замолчать. — Что? — переспрашивает Нил, искренне недоумевая, хлопая глазами, чувствуя, как уголки губ все еще дергаются в попытке улыбнуться. — Вуайерист? — Что ты сделал с Кевином? — продолжает давить Эндрю, игнорируя вопрос Нила, сжимая пальцы на его запястье еще сильнее, так что Нил чувствует, как кости трутся друг о друга. Нил решает притвориться идиотом, потому что это его вторая тактика, которая всегда срабатывает. — Кто такой Кевин? — спрашивает Нил, глядя на Эндрю максимально невинными глазами. Эллисон называет это взглядом Бэмби. Нил называет это третьей тактикой. Эндрю прищуривается, сужает глаза, и немного ослабляет хватку, чтобы отодвинуться и осмотреть Нила с ног до головы, изучить его лицо, одежду, тело. Нил пользуется этим, чтобы сделать глубокий вдох, расправить плечи, и в голове проносится мысль: может быть, Эндрю не мог видеть его крылья в тот вечер и ночь? Может быть, он видел что-то другое? Интересно, как тогда должен был выглядеть его полет со стороны? — Каким-то образом ты сидел на окне моей комнаты, — говорит Эндрю, утверждая, а не спрашивая, и его голос звучит ровно, холодно, без единой эмоции, отвлекая Нила от его лихорадочных мыслей. — Каким-то образом ты летел на чем-то, что выглядело как чертовы крылья, — продолжает он, и каждое слово падает тяжело, как камень в воду, расходясь кругами в сознании Нила. Упс. — Объяснишь? Нил прищуривается в ответ, собираясь спросить, какого хрена Эндрю вообще решил, что может требовать объяснения, что дает ему право вот так вжимать людей в стены и допрашивать. Эндрю, видимо, читает что-то по его лицу, несмотря на все попытки Нила сохранить Бэмби-взгляд, а потому наклоняется ближе, чтобы тихо и вкрадчиво, с явной, осязаемой угрозой, от которой у Нила волосы встают дыбом на затылке, сказать: — Имей в виду, что я ненавижу лжецов. Нил дергается, пытаясь вырваться снова, больше инстинктивно, потому что угрозы вызывают в нем автоматическую реакцию — бежать, бежать, — но Эндрю сжимает его руки так сильно, что кости почти трещат, и Нилу приходится зашипеть сквозь зубы от резкой боли, пронзившей запястья. — Бля, ладно, хорошо, хорошо, — выдыхает Нил, понимая, что деваться некуда, что этот разговор все равно состоится, рано или поздно, и лучше раньше. — Мне все равно нужно добраться до Кевина. — Нихера ты не доберешься до Кевина, — отрезает Эндрю мгновенно, напрягаясь еще сильнее. — Я ничего не смогу рассказать, если ты продолжишь сдавливать меня, — шипит Нил от прокатившейся волны боли. Наверное, у него останутся синяки. — А еще кто-нибудь сейчас вызовет охрану кампуса. Как только Нил это произносит, он осознает, насколько они не одни тут, посреди лестницы, в такое время, когда вроде бы все должны разойтись. Он поднимает голову, оглядывается по сторонам и замечает на верхнем пролете двух притихших девочек, которые замерли с раскрытыми ртами и круглыми глазами, наблюдая за этой сценой, как за захватывающим кино. Эндрю следит за взглядом Нила, поднимает голову наверх и тоже замечает любопытных зрительниц. На его лице не мелькает ни тени смущения или беспокойства — он просто смотрит на них пару секунд своим тяжелым, немигающим взглядом, от которого девочки синхронно делают шаг назад, а потом переводит глаза обратно на Нила. И тогда Эндрю наконец немного отступает, хотя не отпускает рукав Нила из захвата, только ослабляет давление, позволяя вздохнуть свободнее. Он дергает его за собой, утягивая вверх по лестнице, мимо замерших девочек, которые шарахаются от них, как от прокаженных, потом в коридор и снова по лестнице и еще.. Итак, Нил оказался на крыше. Ветер треплет его волосы, путает их, холодит разгоряченное лицо, забирается под воротник кофты, принося с собой запахи города и цветущих деревьев, сладкий, приторный, почти душный аромат, который смешивается с вечерней прохладой и создает странное ощущение — будто мир замер в ожидании чего-то. Эндрю стоит напротив, все еще держа его за рукав, хотя совсем не крепко, учитывая, что Нил не пытается сбежать, и смотрит с непроницаемым выражением. Может, Эндрю собирается сбросить его и посмотреть, полетит ли Нил на самом деле? — Ну так, — спрашивает Эндрю, и его голос звучит ровно, хотя пальцы немного нервно дергают рукав Нила, привлекая внимание, — объясняй, что это был за перфоманс и как ты не разбился, падая с окна третьего этажа. — Эээ, — тупо тянет Нил, чувствуя, как мысли путаются в голове быстрее, чем волосы на ветру, — я думал, мы обвиняем меня в том, что я извращенец? — О, это второстепенно, — говорит Эндрю, растягивая слоги, лениво, будто Нил слишком глупый на его вкус, — я бы предпочел разобраться с тем, что именно ты нам подсыпал. — Он наступает немного вперед, делая крошечный шаг, но этого достаточно, чтобы Нил почувствовал давление, обещание того, как именно Эндрю вытащит ответы, если придется. — Я ничего не подсыпал, — выпаливает Нил, не особо пытаясь отвертеться. — Просто пустил стрелу купидона. Эндрю смотрит на него как на идиота. Нил цокает языком в ответ. — Ну что? — спрашивает он, наклоняя голову набок. — Ты хотел правду, и именно ее я тебе и дал. — Ты что, — начинает Эндрю тише, и в его голосе прорезается что-то почти презрительное, — думаешь, что я поверю? Нил закатывает глаза так сильно, что почти видит собственный мозг, панически прыгающий внутри черепа. Это все абсолютно по-идиотски — вся ситуация и весь разговор. Он успешно скрывался от простых людей почти двадцать лет, он был в бегах с матерью с самого детства, он прятался, заметал следы, менял имена, города, страны, он не попадался ни на одну камеру, ни одному патрулю, ни одной живой душе, а теперь стоит на какой-то крыше с каким-то слишком глазастым парнем. Нил разочарованно выдыхает, устав придумывать оправдания, и запускает руку в свои волосы, сжимая челку и немного дергая ее, чтобы хоть как-то сбросить напряжение, а потом щипает переносицу, зажмуриваясь на секунду. — Я не знаю, ясно? — бормочет Нил, чувствуя, как голос срывается на хрип. — Я не думал, что кто-то может видеть меня. Мне не у кого спросить, нет инструкций, в которых я мог бы узнать, что мне делать с тем, что ты меня видишь. Я просто... — Нил роняет руку вниз, бессильно, обреченно, и поднимает лицо к небу, уставившись на светящийся за облаками диск солнца, надеясь, что может быть, это он должен отвечать. На самом деле, Нил думает, что он и правда устал. А потому, игнорируя возможную агрессивность Эндрю, игнорируя опасность, исходящую от него, Нил слегка дергает руку, высвобождая ткань своего рукава, и просто обходит Эндрю по широкой дуге, чувствуя, как взгляд сверлит спину, когда Нил падает на край крыши, свешивая ноги в пустоту, уставившись в землю под собой. Нехорошо, если их тут увидят. Нил бы не хотел платить штраф. Секунду спустя Эндрю садится рядом. Нил слышит шуршание пачки, потом щелчок зажигалки — резкий, металлический звук, — чувствует запах дыма, терпкий, горьковатый, смешивающийся с ароматом цветущих деревьев, но не находит сил поднять голову, не находит сил посмотреть на Эндрю, потому просто сидит, уставившись в одну точку, и ждет, что будет дальше. — Докажи, — говорит Эндрю очень спокойно, и в его голосе нет больше угрозы, нет особого давления, только смутное любопытство. Нил фыркает, не сразу понимая, что Эндрю серьезен. Он поворачивает голову, встречается взглядом с подсвеченными солнцем глазами, в которых все еще ничего не читается, и чувствует, как внутри закипает раздражение. — Что, решил поверить? — уточняет Нил, когда Эндрю продолжает молчать, просто смотреть, курить, не отводя взгляда. — Не-а, — тянет Эндрю, выпуская струю дыма в вечернее небо, где она тут же подхватывается ветром и рассеивается без следа, — хочу, чтобы ты сам убедился, что лжешь, Эрот. Нил хмыкает, криво, почти весело, и думает о том, что ему на самом деле не-то чтобы есть, что терять, верно? Эндрю видел его без маскировки в любом случае, видел крылья, видел полет, видел все, так что, либо Нил убедит Эндрю, либо Эндрю перестанет видеть Нила, когда тот призовет униформу, либо Нилу все это снится, и на самом деле он какой-нибудь игрок в лакросс с сотрясением от мяча, прилетевшего в голову. Не плохая версия, кстати. Нил достает свой непримечательный рабочий телефон из кармана джинс — старую раскладушку с потертым корпусом, на котором висит брелок-лисенок с выцветшими ушами, подаренный Дэн на прошлый день рождения, — и зажимает центральную кнопку большим пальцем, чувствуя, как подушечка проваливается в мягкое углубление. Он чувствует, как розоватая дымка начинает сгущаться вокруг его тела, как воздух вибрирует мелкой дрожью, будто где-то рядом включили невидимый генератор, как его одежда меняет оттенки, становится ярче, подсвечивается мягким светом в наступающих сумерках, как ткань на спине расходится, разрывается, подстраиваясь под расправляющиеся крылья, и он чувствует знакомую тяжесть кобуры, проступающей на поясе. Он надеется, что может быть, иллюзия подействует на Эндрю в этот раз, может быть, это была глупая ошибка, случайность, сбой системы, разовый глюк восприятия, но когда он открывает глаза, Эндрю смотрит на него с до ужаса плоским выражением лица, в котором не дрогнул ни один мускул. Взгляд Эндрю скользит по его крыльям, по розовой одежде, открывающей тело, по пистолету, по лицу и по шрамам, которые теперь стали видны особенно отчетливо в этом призрачном свечении. Эндрю выглядит почти что безразлично, и это успокаивает Нила по не совсем ясным для него причинам. Возможно, он просто ожидал какой-то реакции — испуга, нервов, попытки сбежать или ударить, — но Эндрю сидит рядом и только смотрит, не выдавая ничего, кроме спокойного интереса. Нил затаил дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить наружу, но Эндрю не дает ему ни единого повода к тому, чтобы сорваться с места, а потому Нил выдыхает, наконец, и встречается глазами с глазами напротив. Рука Эндрю очень медленно, почти невесомо, поднимается и тянется вперед к его лицу мгновение спустя, и Нил не уверен в том, насколько правильно так делать, насколько безопасно позволять незнакомцу прикасаться к себе в этой форме, но он подставляется, наклоняясь корпусом немного вперед, позволяет, не отворачиваясь, чувствуя, как кончики пальцев касаются его щеки, как они тычутся в кожу, будто проверяя, настоящая ли она, не мираж ли это. Он чувствует тепло чужих пальцев на своем лице — чуть шершавых, но спокойных, уверенных в каждом движении, — и это такое странное, такое интимное ощущение, что что-то отзывается в нем и сжимается в тугой узел внутри. — Я думал, что с ума сошел, — бормочет Эндрю, убирая руку, но взгляд не отводит, — а ты и правда... Амур? Нил пожимает плечом, чувствуя, как крылья колышутся за спиной от этого движения, создавая легкий ветерок. — Вообще-то Нил, — поправляет Нил, кривя губы в полуулыбке, и добавляет, пытаясь придать голосу насмешливости, чтобы скрыть, как сильно бьется сердце и как дрожат пальцы: — Да ладно, столько легенд и мифов, и ты думал, все ложь? — спрашивает Нил, приподнимая бровь. — Люди веками передавали истории о божествах, приносили жертвы, молились, и ты думал, что всё фантазии? Эндрю дергает бровью в ответ — легкое, едва уловимое движение, — и немного прищуривается на поддевку Нила, но продолжает рассматривать его с тем же жадным любопытством, изучая каждую деталь, каждую черточку, каждый изъян. — Я купидон, — уточняет Нил, когда тишина затягивается, чувствуя, как глупо это звучит, — мелкое божество, — на всякий случай добавляет он, будто это что-то объясняет, и неосознанно касается руками шрамов на своей шее и бицепсах, которые теперь открыты полностью, без защиты ткани, выставленные напоказ перед чужим взглядом. Шрамы на его бицепсах, шее и бедрах представляют собой кольца бледной кожи — ровной, гладкой, будто выжженной аккуратным инструментом, — вечные оковы, дарованные Нилу в восемнадцать лет, тогда же, когда система признала его и явилась в форме телефона, кто бы мог подумать. Хорошо, что их обычно не было видно под одеждой, хотя, не то чтобы они сильно выбивались из общей картины его изуродованной кожи. Нил сглатывает свой страх, который поднимается из глубины желудка острой желчью каждый раз, когда кто-то слишком пристально смотрит на его тело, потому что последний человек, который видел его крылья, грозился отрубить их, чтобы Нил мог повторить судьбу матери. Нил прогоняет это воспоминание, заталкивает поглубже, в самый темный угол сознания, куда не проникает свет, и поднимает глаза на Эндрю. Эндрю забыл о своей сигарете — она расслабленно висит в его пальцах, догорая почти до самого фильтра, и пепел осыпается вниз, подхватываемый ветром и уносимый куда-то в вечернее небо, совершенно не замечаемый хозяином, слишком отвлеченным тем, как выглядит Нил прямо сейчас, с расправленными крыльями. Он смотрит на Нила так, будто видит его впервые — хотя они оба знают, что это не совсем правда, — и Нил не замечает в его взгляде отвращения или желания причинить боль, только чистое, незамутненное любопытство и что-то еще, чего Нил пока не может явно определить. — Я не знаю, — осторожно начинает говорить Нил, наблюдая за дымом от сигареты, который поднимается вверх и тает в вечернем воздухе, — по какой причине ты меня видишь. — Он откидывается назад на ладони, чуть отклоняясь корпусом, подставляя лицо, открытый живот и руки последним лучам уходящего солнца, которые золотят выемки и рубцы на его коже, игнорируя, что для Эндрю сейчас все как на ладони. — Я должен был попасть в тебя и Кевина, но твоя пуля прошла сквозь, хотя я уверен, что попал, так что... — Меня и Кевина, — перебивает Эндрю, хмурясь, и в его голосе проскальзывает что-то странное, что Нил не может интерпретировать. — Что за идиот это решил? — спрашивает Эндрю, морща нос и поджимая губы, будто только что понюхал что-то неприятное. Нил хмыкает, криво усмехаясь, и тычет пальцем в небо, в темнеющую синеву, где уже проступают первые звезды — робкие, едва заметные, будто кто-то рассыпал соль по бархатной скатерти. Эндрю прослеживает взглядом его жест, задирая голову, а потом показывает в небо средний палец, выразительно и четко, вызывая у Нила хихиканье. — Я думал, он по крайней мере должен тебе нравиться, — говорит Нил, склоняя голову набок и рассматривая выразительный профиль Эндрю в сгущающихся сумерках. — Кевин симпатичный, — кивает Эндрю легко подтверждая, — но это все плюсы, что у него есть. Нил не совсем верит словам Эндрю, но у него не то чтобы был опыт общения с теми, кого он подстреливал и он, откровенно говоря, понятия не имеет, есть ли у назначения какие-либо условия, так что он не спорит, молча переваривая информацию. Эндрю, однако, что-то читает в его лице, какую-то тень сомнения или непонимания, потому что он фыркает, стряхивает пепел со своей сигареты точным движением пальца и вдыхает последнюю глубокую затяжку, прежде чем продолжить говорить, выпуская слова вместе с дымом: — Кевин просто очень... узколобый. — Эндрю замолкает на секунду, обдумывая что-то, и добавляет уже тише: — Я бы ненавидел свои чувства к нему. — Мх-м, — протягивает Нил, пытаясь вникнуть в слова Эндрю, покусывая нижнюю губу, но он словно не до конца понимает их — как и сами чувства, о которых идет речь. Романтическая любовь для него всегда была абстракцией, чем-то, что он создает для других, но никогда не испытывает сам, но у него все равно были свои представления. — Я думал, что любовь всегда ощущается приятно. — осторожно уточняет Нил, краем глаза наблюдая за Эндрю. — О, Нил, — тянет Эндрю насмешливо, растягивая гласные, — ты такой глупый купидон. Нил выдыхает снова, не желая сейчас спорить, и сгибается, опираясь локтями на колени, дублируя позу Эндрю. Он вытягивает спину, размахивая четырьмя крыльями, чтобы размять их, чувствуя, как воздух проходит между перьями, создавая приятную прохладу. А потом поворачивает голову на Эндрю, который кажется завороженным этим зрелищем — движением крыльев, игрой света на перьях, тем, как они переливаются в закатных лучах. Единственная часть, которую Нил действительно любит в себе, единственное, что кажется ему красивым, так что он может понять Эндрю, позволяя себе немного покрасоваться, расправив крылья чуть шире, чуть медленнее проведя ими по воздуху. Не то чтобы у него было много возможностей для такого. — Мне нужно выкурить пулю из Кевина, — бормочет Нил, возвращаясь к насущным проблемам, — буквально, — уточняет он и достает сигареты из кармана розовой униформы — теперь они в такой же розовой упаковке, под стать всему образу, — надо выдохнуть дым на него, чтобы пуля выпала. — Тук-тук! — перебивает Эндрю Нила, постукивая костяшками по бетону, и Нил вопросительно хмурится. — Кевина нет дома, Кевин уехал в гости, — говорит Эндрю показушно веселым голосом, в котором, впрочем, не чувствуется настоящего веселья. — Надолго? — уточняет Нил, игнорируя шутливое настроение Эндрю. — Мм, — Эндрю делает неуверенное движение ладонью, покачивая ей в воздухе, будто не может сказать однозначно да или нет, — Кевин решил, что заболел, а потому захотел отлежаться дома, в компании своего отца и его новоиспеченной жены-медсестры. — О, — разочарованно тянет Нил, чувствуя, как надежда на быстрое решение проблемы тает на глазах. — О, — передразнивает Эндрю, кривя губы в усмешке, — вероятно, неожиданное обожание собственного отражения действует довольно угрожающе, знаешь ли, — продолжает он уже спокойнее, без дурацкой веселости, и Нил фыркает снова, не зная, что ему теперь делать. Эндрю начинает говорить раньше, чем Нил успевает спросить адрес отца Кевина: — Я мог бы вытащить его на вечеринку Рейнольдс на выходных. — Ой, — говорит Нил, чем привлекает внимание Эндрю, — да, в смысле, я знаю Эллисон, — отвечает Нил, оживляясь, чувствуя, как внутри загорается маленькая искорка надежды, — вы тоже знакомы? — Не напрямую, — Эндрю расслабленно пожимает плечом, — но мой брат встречается с чирлидершей, а она знакома со спортсменами, с которыми общается Рейнольдс. Нил кивает, прикладывая палец к подбородку в задумчивом жесте, и пытается прикинуть, могут ли Сет и Дэн знать брата Эндрю лично. Как тесен мир, думает Нил, глядя на зажигающиеся внизу огни и чувствуя, как вечерняя прохлада постепенно пробирается под одежду. Пока Нил размышляет о причудливых связях вселенной, Эндрю тянется к пачке за новой сигаретой и зажигает ее, чиркая зажигалкой, позволяя огоньку на секунду осветить его лицо снизу, делая черты еще более резкими, яркими. Горбинка носа красиво подчеркивается в этом свете, втянутые при вдохе щеки выделяют скулы грубыми полосами теней, и только сейчас Нил замечает блеск пирсинга под губой — крохотные бусинки, на которые Нил не обращал внимания. Эндрю немного ерзает на месте, будто пытаясь согреться, и Нил вдруг понимает, что уже заметно похолодало — солнце почти село, и ветер на крыше стал пронзительным, неприятным. Он замечает, что Эндрю в одной только футболке с коротким рукавом, и это должно быть чертовски неуютно, мягко говоря. Повезло, что униформа Нила спасает его от погоды — не греет, но и не дает замерзнуть, поддерживает какой-то комфортный баланс, будто встроенный климат-контроль. — Это звучит как план, — говорит Нил скорее сам себе, чем Эндрю, прокручивая в голове детали, и резко встает, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения на жесткой, холодной поверхности крыши. Он поворачивается спиной к уходящему солнцу, к последнему багровому отблеску на горизонте, позволяя лучам греть его лопатки, согревать крылья перед полетом, и зубасто улыбается Эндрю, широко и нахально, — тогда увидимся на выходных, — говорит Нил и, не дожидаясь ответа, выдает небрежный салют двумя пальцами от виска, а сразу после падает с крыши вниз, спиной вперед, разрезая вечерний воздух крыльями, чувствуя, как ветер подхватывает его, оставляя Эндрю одного на крыше.

• ────── ✟ ────── •

Это смешно, думает Нил, что он был так увлечён своим пафосным падением с крыши, что забыл сообщить Эндрю, что дом Рейнольдс на самом деле его дом тоже. Его и Мэтта, и Дэн, и Сета — пока Сет не расстался с Эллисон снова. Когда Нил только приехал в Пальметто, поступив в университет, — всё, что он знал, это то, что он не желает жить в общежитии, не готовый делить пространство с кем-либо, не желающий снова скрывать свои крылья двадцать четыре на семь, прижимая их к спине. Он также не слишком хочет снимать квартиру в многоэтажках близ университета из-за цены, а потому оставались либо сдаваемые в тех же многоэтажках комнаты, либо сдаваемые комнаты в небольших домиках в пяти минутах от кампуса. Один из таких домиков, как выяснилось после недели поисков, уже снимали Эллисон Рейнольдс и Дэн Уайлдс. Это был симпатичный, удаленный от остальных двухэтажный дом с большой общей зоной, где помещались сразу два дивана и несколько пуфиков, и двумя туалетами, один из которых был больше похож на кладовку — узкий, с унитазом, втиснутым между стеной и раковиной, — но не суть. Нилу предлагалась комната на втором этаже: маленькое личное пространство, старые трубы, стены в дурацких цветочных обоях, которые, кажется, помнили строительство дома, но полностью меблированное кроватью, шкафом и письменным столом у окна. Эллисон, встретившая его в дверях, поставила несколько условий еще до того, как он успел войти: не шуметь по ночам; не мешать игровым вечерам, даже если очень хочется; и мыть посуду за собой, а не складывать в раковину до лучших времён, если он не хочет, чтобы она воткнула вилку ему в зад. Эти условия были хороши. Таким образом Нил обзавёлся двумя соседками, потом появился Мэтт, который сначала приходил к Дэн, становясь, четвёртым неофициальным жильцом, но в итоге снявшим смежную с ней комнату. Последним пришел Сет — то парень Эллисон, то бывший парень Эллисон, в зависимости от фазы луны, как Нил понял. Итак, раз уж он тут и в кои-то веки остаётся на вечеринку — на радость Эллисон, которая пыталась затащить его на свои сборища почти два года, но каждый раз получала отказ под разными предлогами, — Нил вынужден помогать теперь и наблюдать за прибывающими гостями, сидя на сдвинутом к краю стены диване. Нил старается наслаждаться мелочами: соком, который Эллисон сунула ему в руки, и теплым боком Мэтта, подпирающим его слева. В доме играет музыка, но не слишком громкая, свет приглушён ровно настолько, чтобы скрывать недостатки старого дома, но не настолько, чтобы люди спотыкались о мебель, народ прибывает постепенно, без давки и толкотни, и у Нила даже получается расслабиться, вжаться спиной в мягкую спинку дивана и просто наблюдать за происходящим, как за фильмом, в котором он не обязан участвовать. Эллисон сияет где-то в центре комнаты, раздавая указания направо и налево, Дэн смеётся над чем-то в компании незнакомых девушек, Сет делает вид, что ему всё равно, но Нил замечает, как его взгляд то и дело возвращается к Эллисон, что почти мило. В целом, не так плохо, как он думал. Становится намного лучше, а точнее — намного интереснее, когда распахнутые двери снова заполняются несколькими лицами, в которых Нил, сюрприз-сюрприз, с некоторой задержкой узнаёт знакомые черты. Кевин — взлохмаченный, с немного отсутствующим выражением лица; Эндрю, с его этим вечно непроницаемым лицом и тяжёлым взглядом, который, кажется, сканирует комнату быстрее, чем любой радар; ещё один Эндрю; светло-русая девушка, которую второй Эндрю держит за талию и... Чего? Ещё один Эндрю — Нил мысленно окрещивает его дублёром — обнимает девочку-чирлидершу за талию, собственническим жестом, но при этом мягко, почти невесомо, и проводит её вглубь комнаты, прокладывая путь сквозь толпу с удивительной лёгкостью. Нил моргает несколько раз, быстро, часто, пытаясь переварить увиденное, прежде чем до него доходит, что это брат Эндрю. Брат, который, судя по всему, является его близнецом, о чем Эндрю не соизволил сообщить. Вот придурок. Нил усмехается тихо, почти беззвучно, но этого достаточно, чтобы привлечь внимание Мэтта, который приподнимает бровь в немом вопросе, не отрывая головы от спинки дивана. — Ничего, — отвечает Нил на незаданный вопрос, пожимая плечом и чувствуя, как улыбка всё ещё прячется в уголках губ. — Увидел знакомого. Несколько раз. Мэтт хмыкает, явно неубежденный, но не лезет с расспросами — за что Нил ему благодарен, — и возвращается к болтовне с кучкой своих знакомых, имена которых Нил так и не запомнил. Нил отставляет сок в сторону, на журнальный столик, заставленный уже десятком таких же стаканов и бутылок, и поднимается с дивана, чувствуя, как пружины жалобно скрипят под ним. Он собирается пробираться на кухню сквозь толпу — как раз туда, куда ушли Кевин и Эндрю — в животе слегка ёкает от предвкушения и лёгкой нервозности, но Нил привычно заталкивает это чувство поглубже, расправляет плечи и ныряет в толпу, лавируя между танцующими, смеющимися, спорящими людьми, чувствуя локтями чужие тела, слыша обрывки разговоров, вдыхая запахи духов, пота и алкоголя, и двигаясь к своей цели. Он находит Эндрю и Кевина, дублера и чирлидершу в тесном пространстве кухни, где пахнет пригоревшим маслом, дешевым алкоголем и чужими духами — они стоят рядом друг с другом, но не вместе, как будто игнорируют друг друга попарно, создавая странную геометрию напряженных спин и отведенных взглядов. Нил делает то же самое, проходя мимо пары с близнецом — мельком замечает, как тот, второй, провожает его любопытным взглядом, — и направляется прямо к Эндрю, который возится с холодильником, доставая оттуда бутылки с пивом. — Близнец? — сходу спрашивает Нил, опираясь бедрами на край кухонного гарнитура, чувствуя, как угол врезается в кожу, и складывает руки на груди, наблюдая за тем, как Эндрю открывает пиво для себя и для Кевина ловким движением. — Не думал, что мы похожи, — комментирует Эндрю, даже не поворачивая головы. Нил прикусывает щеку изнутри, чувствуя, как острый укол удовольствия прошивает его — Эндрю забавляется на грани абсурда, что Нил находит до ужаса веселым, но чтобы успешно скрыть свою улыбку, он выхватывает открытую бутылку пива прямо из его рук, игнорируя легкое сопротивление пальцев, и тут же отворачивается, чтобы передать её Кевину. — Привет, — говорит Нил и протягивает банку Кевину, как подношение, вместо дружелюбного тона. — Не помню, чтобы ты был тут раньше, — успешно блефует он, когда Кевин обращает на него свое рассеянное внимание, и надеется, что фальшь не просочится в интонации. Кевин принимает пиво и мельком смотрит на Эндрю через плечо Нила, будто ища подтверждения или одобрения, а после возвращает внимание к Нилу, окидывая его внимательным, изучающим взглядом, проходясь по лицу, по шрамам и позе. — Вообще-то был, — говорит Кевин, и в его голосе слышится легкое недоумение, смешанное с любопытством, — несколько раз. Ты знакомый Эндрю? — Ага, — отвечает Нил легко, расслабленно, будто они знакомы сто лет, а не полтора вечера. — Подошел поздороваться и кстати... — Нил немного тычет пальцем в свою челюсть сбоку, нажимая на кожу, указывая направление, смотрит при этом прямо на Кевина, удерживая зрительный контакт, — ...у тебя тут... Кевин замирает на секунду, потом отставляет пиво на ближайшую поверхность — задевает чью-то забытую кружку, та угрожающе качается, но удерживается, — чтобы вместо этого провести пальцами по челюсти, именно там, куда указал Нил, ощупывая кожу, пытаясь найти то, чего нет. Нил немного цокает языком, притворяясь раздосадованным, будто ошибся, и на лице появляется гримаса ложного сожаления. — О, — тянет Нил, прищуриваясь, делая вид, что присматривается внимательнее, — я думаю, это какая-то сыпь? — говорит он, улавливая мгновенно вспыхнувшее паническое выражение на лице Кевина. — Наверху, в ванной, есть зеркало, — говорит Нил, уже шагая в сторону выхода с кухни, делая приглашающий жест рукой. — Я вас провожу, — любезно сообщает Нил и шагает в коридор, доверяя Эндрю увлечь Кевина следом, надеясь, что тот правильно поймет намёк и подыграет. Они пробираются сквозь заполненный людьми коридор, где пахнет потом и сладкими духами, сквозь группу девушек на лестнице, которые оживленно обсуждают эволюцию феминистического движения сквозь десятилетия, перекрикивая музыку и жестикулируя так активно, что Нилу приходится прижиматься к стене, чтобы не быть сбитым с ног чьим-то локтем. Лестница скрипит под ногами, перила холодные под его пальцами, и наконец они добираются до ванной на втором этаже — благо, свободной от прочих посетителей. Нил отходит в сторону, пропуская их внутрь, и смотрит на Эндрю в упор, встречаясь взглядом, доверяя ему задержать Кевина в комнате, чтобы тот не выскочил раньше времени, а сам делает шаг в сторону своей комнаты, чтобы незаметно переодеться. В коридоре пусто, музыка здесь звучит приглушенно, доносится эхом снизу, и Нил быстро проскальзывает прямо по коридору, закрывает дверь, на секунду прислоняется к ней лбом, делая глубокий вдох. Знакомый запах старой мебели, пыли на книгах и своего собственного пространства успокаивает его на мгновение, давая возможность перевести дух, но времени особо нет, так что он достает телефон из кармана, нажимает центральную кнопку и наблюдает, как знакомая розовая дымка окутывает тело, как джинсы из привычных серых становятся белыми, с бледно-розовыми сердечками на коленях, в тон кедам, и с неловкими разрезами на боках, бесстыдно открывающими кожу. Хорошо, что почти никто его не видит, когда он в таком виде. В этот раз кофта Нила сохраняет длину рукавов, что приятно, хотя становится розовой тоже, приобретая дурацкий оттенок персика, но с этим Нил готов смириться. Он выскальзывает обратно в коридор, уже невидимый для обычных глаз, и бесшумно скользит к ванной, стараясь не задеть крыльями случайных гостей. Нил стучит по двери ванной несколько раз — коротко, условным стуком, который они не обсуждали, но который, как надеется Нил, Эндрю поймет правильно, — и дверь открывается почти сразу, будто Эндрю стоял прямо за ней и ждал. — ...какой-то придурок этот твой Нил, Эндрю, — бормочет Кевин, стоя в упор к зеркалу и рассматривая свое лицо с маниакальным вниманием, водя пальцами по коже, пытаясь найти несуществующие дефекты. — Ага, — отвечает Эндрю, смотря прямо в лицо Нилу, стоящему в коридоре, и в его взгляде мелькает что-то похожее на одобрение или насмешку, Нил не может разобрать. — Ты не смешной, — говорит Нил, проскальзывая внутрь ванной и позволяя Эндрю закрыть дверь. Кевин, очевидно, слишком отвлечен своим отражением, чтобы заметить, что Эндрю вообще подходил к двери и вернулся, чтобы заметить, что в комнате стало немного прохладнее, будто сквозняк прошелся, а потому Нил обходит Кевина на максимально возможном в тесном пространстве расстоянии, стараясь не задеть его, и садится на край ванны. Он достает свои розовые сигареты из кармана, вертит пачку в пальцах, подыскивая зажигалку, которая... Вот блин. Он ведь так и не вернул её на место. Кто мог стащить его зажигалку? Разве это не должно работать как с телефоном? — Эндрю, — зовет Нил тихо, и Эндрю поднимает глаза от телефона, где очень увлеченно, судя по звукам и быстрым движениям пальцев, играет в змейку. — Есть зажигалка? Эндрю приподнимает бровь, но не спорит, и пока Кевин включает воду из-под крана, чтобы помыть руки и намазать лицо каким-то кремом, стоящим на полке в углу — Нил мог бы наказать наглеца за воровство, но Эллисон сама виновата, что бросила свои банки тут, на виду, — Эндрю незаметным движением кидает зажигалку прямо в Нила, целясь ему в грудь. Нил ловит её на автомате, пальцы смыкаются вокруг, и он кивает Эндрю в ответ. Он крутит зажигалку в ладонях — маленький металлический прямоугольник, нагретый от пальцев, скользкий от пота, — вытягивает сигарету из пачки и замирает на секунду, глядя на неё. Хм. Нил вообще-то не знает, как работают обычные вещи в его руках, когда он в униформе. Ему никогда не приходилось использовать части окружения, никогда не было нужды прикасаться, пробовать взаимодействовать с миром, будучи невидимым. Так что... Ну, если повезет, Кевин не заметит летающую по комнате зажигалку. Нил зажигает сигарету и делает глубокий вдох, чувствуя, как терпкий, чуть сладковатый дым заполняет легкие, и выдыхает розово-серое облако вверх, просто наслаждаясь вкусом табака, которого нигде больше не найти. Дым поднимается к потолку, завивается спиралями, цепляется за лампочку, медленно тает в воздухе, наполняя ванную странным, приторным ароматом, привычным для Нила и незаметным для Кевина. А потом он приближается к Кевину, который стоит у зеркала, так и не видя его, делает еще одну затяжку, набирая полные легкие дыма, тычет пальцем Кевину под ребра, так что тот пищит и разворачивается, и тогда Нил выдыхает — медленно, целенаправленно, прямо в лицо Кевину, окутывая его розовой дымкой, которая на секунду застывает вокруг его головы, будто нимб, а потом начинает таять. Кевин кашляет — немного неловко, будто подавившись, — слегка затуманенный, дезориентированный, в попытках отмахнуться рукой от невидимого дыма. — Блин, что.. — бормочет Кевин хрипло, смаргивая слезинки из глаз, как раз в тот момент, когда маленькая розовая пуля выпадает из его груди, прямо сквозь ткань футболки, материализуясь из ниоткуда, сверкая в свете лампы. Нил ловит её на лету, еще до того, как она коснется пола, и сразу прячет за спину, в карман. — Неудачный освежитель воздуха, — говорит Эндрю спокойно, успешно переключая внимание Кевина на себя, и голос его звучит ровно, будто ничего необычного не происходит. — Все нормально? — уточняет Эндрю, подходя ближе, и Кевин моргает на него потерянно, растерянно, но довольно трезво, если судить по глазам — фокус возвращается, зрачки сужаются, дыхание постепенно выравнивается. — Да, эм, — Кевин прикладывает ладонь ко лбу, массирует висок, трет переносицу, пытаясь прийти в себя, — немного странно, но нормально, — говорит он и недоуменно моргает, прежде чем наклониться над раковиной, чтобы плеснуть себе в лицо холодной водой, смывая остатки наваждения. — Не знаю, что они добавляют в этот крем, — говорит Кевин, тыча пальцем в тюбик, оставленный на полке, — но я чувствую себя лучше, чем за всю последнюю неделю. Голова прошла, и этот дурацкий туман... Он хватает тюбик с полки, сжимает в кулаке, и выпрямляется, приближаясь к двери. — Я пойду узнаю у Эллисон, где она его купила, — говорит Кевин, уже подходя к двери, и Эндрю требуется несколько долгих секунд пристального взгляда, прежде чем он делает шаг в сторону и позволяет Кевину выйти в коридор. Дело сделано. Кевин свободен от чар, пуля в кармане, система, скорее всего, скоро пришлет новое задание, и Нил возвращается на край ванны, чтобы докурить сигарету в спокойном темпе, наблюдая, как дым лениво поднимается к потолку, и ожидая, что Эндрю пойдет вслед за Кевином — теперь совсем не бойфрендом, — но вместо этого Эндрю провожает Кевина взглядом через открытую дверь вплоть до лестницы, а потом поворачивается, смотрит на Нила, делает шаг вперед и закрывает дверь уже основательно, поворачивая замок. Щелчок — громкий, отчетливый, не оставляющий сомнений, — раздается одновременно с тем, как Нил шумно сглатывает, чувствуя, как в горле пересыхает, а сердце по какой-то причине пропускает удар. Эндрю сокращает расстояние за пару шагов и падает на край ванны, близко, ближе, чем на крыше, почти вплотную, рядом с Нилом, так, что их бедра почти соприкасаются, разделенные только тонкой тканью черных джинс Эндрю и униформы Нила. — Так что это, — говорит Эндрю, указывая подбородком на всего Нила целиком, — за наряды? Нил осматривает себя, хотя и без того знает, как выглядит, и нервно просовывает пальцы в вырезанное на груди сердечко, растягивая край ткани, а потом смотрит на Эндрю, пожимая плечами. — Я тут ничем не управляю, — говорит Нил, стараясь, чтобы голос звучал легко, беззаботно, хотя внутри все дрожит от странной нервозности, которая возникает между ним и Эндрю каждый раз, когда Эндрю так близко. — Система сама подбирает что-то... — он небрежно обводит сигаретой свое тело, очерчивая в воздухе силуэт, — ...такое. Под настроение, под задание, может. — Поддержание бренда, — предлагает Эндрю и Нил щелкает пальцами в ответ, соглашаясь, наблюдая, как на губах Эндрю появляется кривая улыбка. Нил не торопится с сигаретой — позволяет дыму медленно, лениво окутывать себя, путаться в прядях волос, цепляться за ресницы, оседать на коже призрачной пеленой, легко растворяться в спертом воздухе маленькой ванной, подпитываемый сладковатым запахом ностальгии, который исходит от самого дыма, и самим моментом, выпавшим из времени, зависшим где-то между. Эндрю с легким любопытством склоняет голову набок, когда Нил делает очередную глубокую затяжку, следит за движением его губ, за тем, как дым медленно выходит наружу, формируя причудливые фигуры в воздухе, и Нил встречается с ним взглядом, не отводя глаз, чувствуя, как в груди что-то странно ёкает от этого наблюдения. — Пахнет... — говорит Эндрю осторожно, будто пробуя слово на вкус, — не как табак. — Ага, — отвечает Нил, вытаскивая пачку из кармана и протягивая её Эндрю, чтобы тот мог рассмотреть ее. — Стрела купидона может вызвать сильную любовную зависимость, — читает Эндрю вслух предупреждающую надпись на упаковке, — вдохните дым, если хотите исправить последствия. — Он несколько секунд рассматривает пачку, стилизованную под Мальборо, хотя вместо привычной надписи там красуется подпись «Arrows», с сердечком вместо обычного логотипа сверху, а цвет упаковки с розовым отливом вместо красного. Эндрю вытягивает одну сигарету, вертит ее в пальцах, изучая. — Можно? — спрашивает он, поднимая глаза на Нила, и Нил немного теряется. Всё дело в том, Нил не уверен, можно ли, потому что на самом деле, ну, это ведь не для людей, да? Это для него, для работы, для выкуривания чар, и он понятия не имеет, что случится, если обычный человек затянется этим дымом. Может, у него вырастут крылья? — Эм, — говорит Нил, раздумывая секунду, а потом протягивает свою, уже выкуренную наполовину сигарету Эндрю, — вот, попробуй мою, для начала. — Он аккуратно проворачивает сигарету фильтром вперед, чтобы Эндрю мог взять её, и кивает, — я вообще-то не уверен, есть ли какой-то эффект на людей. Эндрю хмыкает и странно смотрит на него — долгим, тяжелым взглядом, от которого у Нила мурашки бегут по позвоночнику, — а после склоняется вперед, прямо к пальцам Нила, и затягивается дымом, почти касаясь кожи Нила губами. Он осторожно, медленно вдыхает розоватый дым, и Нил не может оторвать взгляда от светлых ресниц, опущенных на секунду, и вытянутых губ, сомкнутых вокруг фильтра, наблюдая за каждым его движением, готовый вмешаться, если что-то пойдет не так. Эндрю отодвигается, выпрямляясь, и выдыхает — длинно, плавно, пропуская дым сквозь свои волосы, сегодня уложенные немного вперед, растрепанные на челке; светлые пряди, подсвеченные лампой, кажутся Нилу пушистыми, будто хлопок. Нил наполовину отвлечен тем, как близко к нему был Эндрю только что, и тем, как дым проходит сквозь его пряди, цепляясь за них, окутывая, создавая вокруг головы Эндрю персиковое облако, а наполовину — тем, как много пирсинга в ушах Эндрю, которого Нил почему-то не замечал. Маленькие колечки, штанги, черные и серебристые, настолько притягательные, что Нилу вдруг очень хочется рассмотреть их поближе, коснуться, пересчитать. Интересно, разрешит ли Эндрю, если Нил попросит? — Пялишься, — говорит Эндрю хриплым от дыма голосом. — Ну как? — спрашивает Нил, кивая на сигарету и игнорируя полуупрек, потому что ответ важнее, потому что ему действительно интересно, что чувствует обычный человек, попробовав это. — Есть какой-то эффект? — Ничего особенного, — говорит Эндрю, перехватывая сигарету из расслабленных пальцев Нила и делая новую затяжку, более уверенную, глубокую, выдыхая дым в сторону, в воздух между ними, — немного похоже на дым от ароматической свечи, — уточняет он, на что Нил только угукает, позволяя Эндрю курить дальше, наслаждаясь привычным запахом, отзывающимся теплом где-то в глубине его груди. — Моя мама курила только такие, — говорит Нил в приступе внезапной, ничем не спровоцированной честности, и слова вылетают раньше, чем он успевает их остановить, — не уверен, где она их брала, учитывая, что купидоном не была, но... — он притворно пожимает плечом, стараясь сделать вид, что это не так уж важно, что это просто случайное воспоминание. Эндрю заинтересованно смотрит на него, поворачивается корпусом, и в его взгляде появляется что-то новое, более глубокое, более внимательное. — Так крылья передаются тебе по наследству или..? — спрашивает Эндрю осторожно, будто пробуя почву, будто не уверен, стоит ли спрашивать. Нил выдыхает, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть, похожая на ил на дне давно высохшего озера, который годами оседал слоями, спрессовывался, превращался в нечто плотное и незыблемое. Груз, который он носит в себе столько лет, врос в ребра, сросся с позвонками, стал частью скелета, и Нил давно перестал замечать его присутствие — как не замечаешь собственное сердце, пока оно не начинает сбоить. Он никогда не считал, что есть необходимость делиться этим с кем-либо, у него никогда не было желания получить сочувствие или жалость и никогда не было того, кто знал бы эту часть его жизни, принимая его, не осуждая, не пытаясь использовать как инструмент, как оружие. Он, если честно, не думал, что когда-либо захочет сблизиться с кем-то настолько, чтобы раскрыться. Но Нил смотрит на Эндрю — Эндрю, который сидит рядом на холодном краю ванны, который не требует от него рассказа, не давит, не выпытывает, просто ждет, давая пространство для ответа или молчания, — и почему-то Нил уверен, что он может не ответить, и ничего не изменится между ними. Ничего не сломается. Может, это просто знаменитый эффект вечеринок — одиночество двоих посреди шума толпы, когда мир сужается до размеров маленькой комнаты. Тихие разговоры, раскрывающие детали, о которых ты сам не подозревал, интимность, рожденная из случайной близости и осознания, что за дверью — сотни людей, и никому из них нет дела до того, что происходит здесь. А может, это просто Эндрю. Нил не уверен, не может разобрать, где заканчивается магия момента и начинается человек, сидящий рядом, но в любом случае он начинает говорить. — Моя мама была купидоном когда-то, — начинает Нил, слегка заминаясь, сглатывая, пытаясь вспомнить истории, которые она рассказывала ему давным-давно. — Это часть её рода, да, десятки поколений, насколько я знаю. Мой отец знал об этом и смог получить согласие на брак с ней, хотя я не знаю как, — Нил достает новую сигарету из пачки, просто чтобы крутить её в пальцах, чтобы занять руки, чтобы не смотреть на Эндрю. — Он надеялся использовать её силы, чтобы стать кем-то вроде бога, понимаешь? Влиять на людей, на политиков, на бизнесменов, заставлять их любить его, подчиняться ему. Вот только купидон не может влюбить насильно, без слова божьего, так что... — Нил пожимает плечом, притворяясь безразличным. Эндрю немного ерзает, сдвигается ближе, и Нил чувствует тепло его плеча через ткань своего свитера, позволяя себе склониться, опереться на него совсем чуть-чуть. — После, когда я родился, отец надеялся использовать меня для того же. Думал, раз я его сын, то он сможет подчинить меня сразу, так мама ему сказала. А когда оказалось, что это не работает, и что мама ему лгала все эти годы, скрывала правду о системе, о том, что ребенок будет связан теми же оковами, — Нил замолкает на секунду, сглатывает вязкую слюну, пытаясь забыть о кровавых полосах на её спине, о белых, как бумага, простынях, пропитанных красным, о перевязках и тихих, сдавленных рыданиях по ночам, когда она думала, что он спит, — он обрубил ей крылья. Тишина в ванной становится такой плотной, что её можно набрать в ложку и съесть. Нил не смотрит на Эндрю, не может сейчас, а потому просто смотрит в одну точку на кафельной стене, где отслаивается плитка — старый, пожелтевший уголок, от которого в разные стороны разбегаются тонкие, как паутина, трещины. Совсем немного это напоминает ему никогда не заживающие следы на теле Мэри, поэтому Нил отводит взгляд. — Только после этого она решилась сбежать, прихватив меня следом, — заканчивает Нил сиплым, почти неслышным голосом и прячет нетронутую сигарету обратно в пачку, чтобы сползти вниз, на пол, опираясь спиной на холодную ванну, чувствуя, как фаянс леденит голый позвоночник. Он достает телефон из кармана, находит кнопку, нажимает и чувствует, как розовая дымка спадает, как крылья скрываются под тканью и прижимаются к спине, как одежда меняет цвет, возвращаясь к обычной форме. Мгновение спустя Эндрю опускается рядом. Это странно — Нил впервые озвучил эту часть своей истории, впервые сложил в слова то, что годами лежало под рёбрами, но он не чувствует себя плохо. Нет ощущения вывернутости наизнанку, нет липкого стыда, нет желания забрать слова обратно, запечатать их в груди снова. Просто печальная история, рассказанная Эндрю из всех людей, и это не кажется ошибкой. Его мама была чудесной, особенно в детстве, когда мир Натаниэля был еще совсем маленьким и безопасным, умещался в её объятиях, когда любви в ней было больше, чем страха, больше, чем того ужаса, что ждал их впереди. Нил не знает, как именно она освободилась от оков Бога, как она вообще попала к отцу — была ли это любовь, обман, принуждение, — но он и не думает, что должен знать это. Самым важным для него остается попытка не забыть её лицо до того, как злые руки раздавили ее — мягкое, улыбающееся. До того, как страх выжег в её чертах всё, кроме отчаяния. — Мы с Аароном, — начинает вдруг Эндрю, и Нил немного вздрагивает от неожиданности голоса, врезающегося в тишину, как камень в стекло. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть, как Эндрю дублирует его движения — сидит, поджав ноги, крутит свою обычную сигарету в пальцах, изучает фильтр, будто видит впервые. Нил думает, что зажигалка Эндрю всё еще лежит в его кармане, греется от тепла бедра, но не спешит возвращать её, пока Эндрю сам не попросит. — Мы с ним узнали друг о друге, когда мне было одиннадцать. Оказалось, что система разделила нас и я попал в систему фостерных семей, а его нашла Бетси... Странно, но после разговора о болезненном прошлом, после того как Нил вывернул перед Эндрю самое темное, что у него было, разделив несколько сигарет, которые Эндрю протягивает, а Нил поджигает, протягивая обратно, их разговоры становятся легче, мягче по краям. Острые углы сглаживаются, слова текут свободнее, будто лед тронулся, и теперь ничто не мешает течению. Эндрю спрашивает Нила, как он вообще узнал, что делать — когда появились крылья, когда пришло первое задание, как не запаниковал, не сломался, а Нил спрашивает, как Эндрю попал в колонию для несовершеннолетних и как его приемная мама не побоялась забрать Эндрю оттуда. — Так и что, — слегка хмурясь, спрашивает Эндрю, возвращаясь к теме, которая, видимо, не дает ему покоя, — стрела-пуля просто прошла сквозь меня, не застряв? Почему Кевин не влюбился в меня, но безответно? — Я же уже говорил, — цокает Нил, закатывая глаза, — важно, чтобы стрела была у обоих одновременно. — Он тычет пальцем в свою грудь, потом указывает на грудь Эндрю, почти касаясь, но останавливаясь в сантиметрах. — Две пули, два сердца. Формально взгляд в собственные глаза в зеркале — это взгляд в глаза человеку, который попал под действие купидона, так что... Ну, было бы намного лучше, если бы зеркала вообще не было. — Что ты имеешь в виду? — Это правило пяти секунд, знаешь, — слегка усмехается Нил, — надо успеть выстрелить второй раз, иначе первая пуля просто выпадет. — Я почти уверен, что правило пяти секунд работает не так, — говорит Эндрю, и в его голосе проскальзывают нотки насмешки, и Нил криво хихикает в ответ. Эндрю вдруг привстаёт на коленях, чтобы пошарить ладонью в заднем кармане своих джинс, и вытягивает оттуда маленькую розовую пулю — ту самую, что подобрал с пола в самый первый день их встречи. Он протягивает её Нилу, и тот принимает, чувствуя тепло металла, нагретого телом Эндрю. Нил достаёт пулю Кевина из другого кармана — на обеих выбит номер 1003, будто серийный номер, подтверждение, что они были предназначены друг для друга, — и перекатывает их в ладони, рассматривая при тусклом свете. — Так всё-таки, — тихо начинает Эндрю, и в его голосе впервые проскальзывает что-то, похожее на неуверенность, — почему не вышло? Нил смотрит в его глаза, стараясь уловить переливы зеленого в золотистом пространстве радужки, пытаясь найти там ответы. Он ныряет в этот взгляд, как в воду, надеясь, что на дне блеснет золотом ответ, который объяснит всё — почему пуля прошла сквозь Эндрю, почему маскировка не работает, почему именно этот человек оказался исключением. Но в глазах Эндрю нет ответов — только отражение самого Нила, маленькое и растерянное, застывшее в зрачках. — Я не знаю, — честно признается Нил, чувствуя, как слова тяжелеют во рту, — может быть... может быть, твои чувства должны возникнуть без помощи свыше. — Он сжимает пули в кулаке, чувствуя, как они давят на кожу, оставляя вмятины. — Любовь возникает и сама по себе тоже, знаешь? Такие мелкие божества, как мы, просто помогаем, подталкиваем, создаем союзы, одобренные небесами, — Нил усмехается, криво и горько, — или попросту то, что Бог хочет. — Не только стреляете? — уточняет Эндрю, и в его голосе слышится неподдельное любопытство, смешанное с чем-то ещё, что Нил не может определить. — Конечно, нет, — говорит Нил, чувствуя, как на губах появляется улыбка, — мы можем сталкивать людей в нужный момент, подкидывать вещи, чтобы они обратили внимание друг на друга, ставить подножки, оставлять записки, создавать очереди в кофейнях. Всё что угодно, что скажет система. У меня ограниченное количество задач, но существуют сотни других купидонов, и у каждого свои методы. — Звучит глупо, — говорит Эндрю, осуждающий. — Пути господни неисповедимы, — насмехается Нил. Эндрю открывает рот, чтобы сказать ещё что-то — может быть, спросить, может быть, возразить, — но дверь вдруг сотрясается от резких, громких ударов, и они оба подскакивают, уставившись вперёд, выброшенные из интимной тишины в реальность. — Какой засранец курит в моей ванной! — раздается голос Эллисон из-за двери, полный праведного гнева и обещания кровавой расправы, заставляя Нила немного застыть, узнать этот тон, который всегда предвещает неприятности. — Нил, если это ты, маленький рыжий ублюдок, я заставлю тебя мыть швы между плитками зубной щеткой, а потом этой же щеткой — твои зубы, чтобы ты знал, как портить мне ванну! Эллисон расходится в красочных описаниях жестоких методов убийства, перечисляя такие способы пыток, о которых даже Нил не слышал, и в её голосе слышится искреннее возмущение пополам с театральностью. Эндрю разворачивается — резко, но плавно, как кошка, — чтобы встать на край ванны, балансируя на скользком фаянсе, и открыть крохотное окошко над ней, распахивая его наружу, впуская прохладный ночной воздух, в попытках выдворить дым, который уже почти рассеялся, но всё ещё держится призрачным облаком под потолком. Нил почти не может сдержать смех — он рвётся наружу, распирает грудь, даже если он знает, что ему действительно достанется, что Эллисон своего не упустит и припомнит ему это. Он смеётся — тихо, приглушённо, зажимая рот ладонью, чтобы Эллисон не услышала за дверью, и плечи его трясутся, и глаза слезятся от напряжения и абсурдности момента. Нил смеётся, и Эндрю смотрит на него как на придурка сверху вниз — стоит на краю ванны, возвышаясь, и в его взгляде смесь непонимания, лёгкого раздражения и чего-то ещё, очень похожего на зарождающуюся улыбку, которую он тщательно прячет за маской безразличия. — Блин, как думаешь, — спрашивает Нил сквозь смех, вытирая выступившие слёзы тыльной стороной ладони, кивая на открытое окно, — каковы шансы, что мы пролезем в это окно?

• ────── ✟ ────── •

После того вечера всё становится немного странным — но в хорошем смысле, в том смысле, от которого у Нила внутри что-то переворачивается и замирает, как будто он на американских горках и вот-вот начнется самый крутой спуск. Эндрю теперь как будто постоянно перед глазами Нила — везде, всегда, в каждом углу кампуса. У них пары в соседних кабинетах, о чем Нил целых два года даже не подозревал. Они удобно пересекаются в одном и том же дворике на обеде большую часть недели, будто кто-то специально синхронизирует их расписания. У них даже одни и те же знакомые — через Эллисон, через Мэтта, через Аарона, через этот дурацкий клубок социальных связей, который оплетает весь кампус. И чем дольше Нил смотрит в толпу, чем внимательнее вглядывается в лица проходящих мимо студентов, тем вероятнее он увидит Эндрю — светлую макушку, темную футболку, тяжелый взгляд, который, кажется, ищет его точно так же. Вот и сейчас — пока он сидит на широком подоконнике в полупустом коридоре их универа, болтает ногами, свесив их вниз, надеясь, что охрана не заметит его и не прогонит, — Эндрю тут как тут. Возникает практически из ниоткуда, будто материализуется из солнечных бликов, играющих на земле: бредет по дорожке прямо под его ногами, неторопливо, уверенно, засунув руки в карманы джинс, бликуя прядями волос. Нил не уверен, почему, но он задерживает взгляд на фигуре, провожает его, чувствуя, как что-то в груди странно сжимается, и Эндрю, ожидаемо, словно чувствуя Нила, задирает голову вверх. На секунду — короткую, острую, как лезвие, как тот самый миг между выдохом и вдохом, когда воздух замирает в легких, — их взгляды скрещиваются, и Нил чувствует, как в груди что-то щелкает, будто затвор старого фотоаппарата, запечатлевший этот момент навсегда, отпечатавший его где-то внутри. Эндрю покачивается на пятках, уставившись на Нила, что-то говорит в сторону тех, с кем шел, — кого Нил не видит из-за ракурса, — а после меняет направление и идет к ближайшему входу в универ. Несколько минут спустя Нил слышит шаги в коридоре позади себя, и ему не нужно оборачиваться, чтобы понимать, кто это. — Это профдеформация или ты просто не очень любишь жизнь? — спрашивает Эндрю за его спиной. Нил хмыкает, не оборачиваясь, позволяя Эндрю подойти ближе, чувствуя его присутствие затылком. — Я не собираюсь падать, знаешь? — говорит он, немного оборачиваясь, чтобы бросить взгляд через плечо, и видит, как Эндрю кривит рот, будто Нил сказал что-то неприятное, будто его слова оставляют кислый привкус. Эндрю подходит вплотную, роняет свою сумку рядом с сумкой Нила на пол, и опирается локтями на подоконник рядом с его бедрами. Пока сам Эндрю смотрит вниз, на дорожку, на людей, на муравьиную суету, копошащуюся внизу, Нил смотрит на Эндрю — на светлые волосы, подсвеченные весенним солнцем так, что они кажутся почти белыми, будто прозрачными на концах, на темные глаза, в которых отражается небо и плывущие облака, на красивую линию носа, на тонкие очерченные губы, сложенные в спокойную, расслабленную линию, на то, как ветер играет с прядями, падающими на лоб. Красивый. Нил ловит себя на этой мысли и не отгоняет её, позволяет ей быть, наблюдая, позволяя теплу разливаться по его груди. — Может быть, я тебя столкну, — говорит Эндрю, не поворачивая головы, и в его голосе проскальзывают нотки, похожие на вызов. Нил фыркает от удовольствия — коротко, искренне, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. — Попробуй, — говорит он, наклоняя голову, чтобы лучше видеть лицо Эндрю. — Я вот может и успею перевоплотиться, а ты вряд ли выживешь, когда я потащу тебя следом. Не самый лучший способ закончить день для тебя. Эндрю невпечатленно цокает и отворачивается снова, погружая их в тишину, позволяя Нилу любоваться то небом, то руками Эндрю, расслабленно лежащими рядом, то самим Эндрю, его профилем и спокойствием. — А-а, — понимающе кивает Эндрю спустя минуту молчания, и в этом звуке слышится наигранное озарение. Он щелкает пальцами, привлекая внимание, и тычет в Нила. — Шпионишь за целями? — У меня выходной, — отвечает Нил, пожимая плечами, и улыбается уголками губ. Эндрю хмыкает, но ничего не говорит, просто облокачивается локтями на подоконник еще сильнее, почти ложится на него, свешивая руки с края рядом с Нилом, занимая свое место так естественно, будто всегда здесь был. Они смотрят вниз, на людей, на деревья, колышущиеся на легком ветру, на облака, плывущие где-то высоко, и молчат, позволяя тишине ложиться между ними мягким покрывалом, в которое можно завернуться и чувствовать себя в безопасности. Ветер шевелит волосы Эндрю — светлые пряди танцуют, путаются, то падают на лоб, то убираются с него, повторяя настроение ветра, и Нил разглядывает его, раздумывая о том, почему имя этого человека пропало из его системы, почему задание сгорело, аннулировалось, будто его и не было, будто кто-то стер Эндрю из списков судьбы. И почему такой человек, как Эндрю — с его тяжелым взглядом, который, кажется, видит тебя насквозь, с его умением слушать и молчать в нужные моменты, с его безусловной честностью, — почему он не получил любви, предназначенной ему? Разве любовь — это не основная идея человеческой жизни, не главный двигатель, не смысл, не цель, к которой все стремятся? Разве не для этого существуют такие, как Нил? — Как там Кевин? — спрашивает Нил, чтобы прервать собственные мысли. — Продолжает пялиться на себя в каждое отражение, — отвечает Эндрю ровно, и Нил хмурится, пытаясь понять, шутка ли это, и мог ли эффект остаться даже без пули. — Не больше, чем до твоего выстрела, — продолжает Эндрю мгновение спустя, видимо, улавливая беспокойство Нила, успешно рассеивая его. — Ему не нужна пуля, чтобы быть самовлюбленным индюком. — Никому не нужны пули, — уточняет Нил, легко улыбаясь и Эндрю понимающе кивает в ответ. Эндрю складывает руки удобнее, переплетая пальцы, кладет на них щеку и поворачивает голову, чтобы смотреть вверх на Нила, щурясь от золотистых лучей дневного солнца, которые падают на его лицо, делая черты мягче, нежнее. В этом свете его глаза кажутся светлее, а тени от ресниц ложатся на щёки тонкими полумесяцами. Он приподнимает бровь, когда Нил слишком пристально смотрит, и Нил отворачивается по причине, которую сам не может объяснить. В кармане очень вовремя вибрирует телефон — Нил вытаскивает его, мельком смотрит на экран: Дэн просит купить вишневый сок по пути на вечер игр, напоминает, что Эллисон обещала начос, и добавляет пару смеющихся эмодзи. Нил быстро отстукивает ответ и собирается убрать телефон, когда замечает любопытный взгляд Эндрю. — Это.. — неуверенно начинает Нил, отвечая на неозвученный вопрос. — Я говорил, что это не только для униформы, да? — уточняет он, крутя телефон в пальцах. — Сюда же приходят задания и срок выполнения, уведомления всякие, так что.. ну, это еще и обычный телефон, что довольно удобно, — заканчивает объяснения Нил и небрежно прокручивает телефон в пальцах, подвешивая на брелоке-лисенке, раскачивая над землей. Эндрю протягивает руку к телефону — жест спокойный, уверенный, не спрашивающий разрешения, — и Нил послушно роняет его вниз, прямо в раскрытую ладонь Эндрю, даже не думая сопротивляться. Он знает, что ничего в телефоне не выглядит странным для Эндрю, но тот что-то тыкает большим пальцем, листает меню, изучает, нахмурив брови, и Нил сдерживает свое любопытство, позволяя ему делать то, что он хочет. — Абрам? — уточняет Эндрю минуту спустя, видимо, зайдя в сообщения, и поднимает глаза на Нила. — Мое второе имя, — кивает Нил, — данное Богом. — Мх-мм, — протягивает Эндрю, продолжая смотреть в экран, — у Бога номер телефона как число Пи? — спрашивает он немного недоуменно, и Нил только улыбается в ответ. Эндрю хмыкает — коротко, заинтересованно, будто нашел любопытную вещь, — и выпрямляется, возвращая телефон в руку Нила, касаясь пальцами его ладони на долю секунды дольше, чем нужно, а после забирает свою сумку с пола как раз в тот момент, когда звенит звонок на занятия — резкий, пронзительный, разрывающий тишину коридора на тысячи осколков. Он машет двумя пальцами от виска — тот же жест, что Нил использовал на крыше, — и уходит, не оборачиваясь больше, растворяясь в потоке студентов, спешащих в аудитории. Нил поторапливается, чтобы тоже успеть на свои пары — встает с подоконника, чувствуя, как затекли ноги, хватает сумку, поправляет лямку на плече, — прячет телефон в карман, решительно откладывая просмотр того, что делал Эндрю с его телефоном, на потом. В любом случае, прямо на паре, пока преподаватель бубнит что-то про экономическую теорию, а цифры на доске расплываются перед глазами, Нил чувствует короткую вибрацию в кармане — едва уловимую, но настойчивую. Он осторожно, стараясь не привлекать внимания соседей и преподавателя, достает телефон, пряча его под парту, и видит на экране смс с нового номера, который уже заботливо забит в контакты как Неудачная жертва. Неудачная жертва ● ⎾⠀фото_глупого_голубя.jpg⠀₀₄.₀₂ ₚₘ⠀⏌ Неудачная жертва ● ⎾⠀Следишь за мной?⠀₀₄.₀₂ ₚₘ⠀⏌ На фото — белый голубь, сидящий на подоконнике, снятый из окна аудитории, насколько может судить Нил, нахохлившийся, важный, и Нила пробивает на смех — короткий, неожиданно громкий смешок, от которого несколько человек оборачиваются, а преподаватель бросает недовольный взгляд. Нил закрывает рот ладонью, кивает в попытке пробормотать извинение и усаживается поглубже в стул, пряча улыбку в воротник, чтобы набрать ответ. С того дня, помимо случайных личных стычек, помимо тех моментов, когда их взгляды пересекаются в коридорах или во дворе университета, общение с Эндрю сопровождается постоянной перепиской — тонкой жилкой, пульсирующей между ними сквозь дни и ночи. Она содержит в себе всё: глупые фотографии; дурацкие картинки из интернета, которые Нил присылает в ответ; странные теории об экономическом крахе, которые Нил вычитывает в сомнительных источниках и тоже пересылает; обсуждения концепции, почему Бог так жесток к людям — все эти разговоры тянутся и тянутся, вне зависимости от времени, встречая Нила и утром и глубокой ночью, пока экран телефона не начинает резать глаза. Они переписываются несколько недель к ряду — день за днём, ночь за ночью, — пока оба всё время слишком заняты предстоящими экзаменами, бесконечной учебой, зачетами, курсовыми, чтобы встретиться лично, и именно поэтому, очень вовремя, между ними протягивается эта тонкая нить цифрового общения. Она не рвётся, не ослабевает, только становится прочнее с каждым днём, с каждым сообщением, с каждой маленькой тайной, которой они делятся друг с другом в этом безопасном пространстве экрана. Сегодня они тоже переписывались — пару часов назад, ещё до того, как Нил сел за домашку по теории вероятностей, которая выела ему весь мозг. Сейчас, сидя за столом в своей комнате в одних только шортах, выпрямляясь и потягиваясь до хруста в позвонках, расправляя крылья, потягивая их тоже, — Нил наконец готов лечь спать. Глаза тяжелые, голова гудит от цифр, спина ноет после долгого сидения в неудобной позе. Он не стал бы заходить в переписку снова — нет смысла писать спокойной ночи, если они перестали переписываться ещё четыре часа назад, — но телефон на столе мигает мягким светом, призывая посмотреть новое уведомление, появившиеся пару минут назад. Неудачная жертва ● ⎾⠀Спишь?⠀₀₁.₀₆ ₐₘ⠀⏌ Нил смотрит на экран, чувствуя, как сонливость отступает, сменяясь чем-то другим — легким волнением, любопытством, теплом где-то под ребрами. Он быстро набирает ответ, пальцы сами находят нужные буквы. НД ● ⎾⠀Нет⠀₀₁.₀₈ ₐₘ⠀⏌ Он замирает, глядя, как появляются и исчезают три точки пока Эндрю печатает ответ. Это занимает немного больше времени, чем обычно, дольше, чем нужно для короткого сообщения, и колено Нила уже начинает нетерпеливо подрагивать, когда сообщение всё-таки приходит. Неудачная жертва ● ⎾⠀Я на крыше⠀₀₁.₀₉ ₐₘ⠀⏌ Нил не особо долго думает, не позволяет себе такой роскоши — просто хватает телефон, зажимает центральную кнопку, и спрыгивает с подоконника ещё до того, как униформа полностью скроет его тело. Эндрю ожидаемо на крыше своего общежития — Нил уже знает этот маршрут, эти тёмные углы. Здесь приличное ограждение по краю, высокое, крепкое, в отличие от крыши универа, и на это ограждение Эндрю опирается локтями, сложив на них голову, уставший. Эндрю смотрит за приближением Нила — следит глазами за тёмным силуэтом на фоне звёздного неба, — хотя сам не шевелится, не подаёт признаков сознания, кроме этого взгляда. Когда Нил подлетает ближе, касаясь ногами крыши, складывая крылья, он не видит привычного огонька зажигалки в руках Эндрю и не чувствует знакомого запаха сигарет — только ночную прохладу и тишину. — Эй, — говорит Нил тихо, чтобы не нарушать атмосферу слишком резко, и Эндрю лишь слегка наклоняет голову в его сторону. Нил садится на край ограждения в позу лотоса — достаточно близко к Эндрю, но сохраняя дистанцию, которую пока не готов нарушить, — повернувшись к нему лицом, сложив локти на собственные колени, и рассматривает его профиль, освещённый луной. — Бессонница? — спрашивает Нил, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Существует ли песочный человек? — спрашивает Эндрю в ответ хриплым голосом, игнорируя вопрос Нила, и поднимает лицо от сложенных рук, поворачиваясь к нему, так что Нил замечает глубокие тени под глазами, даже при ночном свете. — Не знаю, — говорит Нил, пожимая плечами, чувствуя, как крылья за спиной подрагивают от ночного ветра, — я не встречал. Эндрю выпрямляется, и немного подпрыгивает, поднимая себя на руках с такой лёгкостью, будто весит не больше пушинки, чтобы забраться на ограждение рядом с Нилом, усесться на узкий край, дублируя позу лотоса в метре от Нила. Теперь они сидят друг напротив друга — два силуэта на фоне ночного неба, освещённые бледным светом полумесяца, который разливает вокруг серебристое сияние, делая всё вокруг призрачным, нереальным, будто нарисованным тонкой кистью на чёрном бархате, — молча разглядывая, как выглядят. Эндрю в огромной футболке со странным радужным принтом, которая висит на нём мешком, закрывая руки почти до локтей, с обычными повязками на запястьях и в огромных спортивных штанах, которые волочатся, прикрывая его ступни. Возможно, штаны принадлежат Кевину, а возможно, Эндрю просто сложно найти одежду на свой рост. Нил допускает оба варианта. Нил на самом деле тоже плохо спит в эти дни, если быть честным, но больше из-за количества учёбы, чем из-за чего-то ещё, так что он понятия не имеет, что такого тревожит ум Эндрю, что он не способен уснуть сейчас. Или, возможно, что-то его разбудило? — Чего ты боишься? — спрашивает Эндрю вдруг, разрезая тишину своим низким, ровным голосом, и Нил смотрит на него, хотя сам Эндрю отвернулся, подняв голову к полумесяцу, рассматривая звезды. — Не уверен, — говорит Нил честный, как и всегда с Эндрю, — раньше я боялся отца, но он умер, так что... — он пожимает плечами и слегка подмахивает нижними крыльями в неуверенном жесте, чем привлекает внимание Эндрю всего на секунду, — не думаю, что в моей жизни будет что-то страшнее него. Он снова смотрит на Эндрю, который только хмыкает в ответ. — А ты? — рискует спросить Нил. — Высоты, — шепчет Эндрю, и в этом шёпоте слышится что-то, похожее на признание, на тайну, которую он никому не рассказывал. — Ты шутишь, — говорит Нил недоверчиво, чувствуя, как брови ползут вверх, — тогда почему мы на крыше? Он кивает вниз, на тёмную пустоту двора, на огни города, мерцающие где-то далеко, и Эндрю возвращает своё внимание от луны к Нилу, медленно моргая. Он снова мычит что-то неразборчивое — звук, к которому Нил привык, — и поднимается на ноги, грузно опираясь на колени, слегка пошатываясь, так что Нил напрягается всем телом, сгибая колени и подтягивая их к себе, готовый сорваться с места в любой момент, если что-то пойдёт не так. Эндрю усмехается, замечая это напряжение, но ничего не говорит. Эндрю делает несколько шагов по самому краю ограждения в сторону Нила, приближаясь так, что его носки в старых, частично порванных тапочках с выцветшими следами каких-то рисунков, касаются кед Нила, упираются в них, останавливаясь. Он стоит ровно, глядя на Нила сверху вниз, ветер треплет его волосы, огромная футболка колышется вокруг тела, делая его почти хрупким на фоне бесконечного неба. — Как думаешь, — тихо начинает Эндрю, — ты мог бы меня поднять? Нил смотрит на него недоумевающе, чувствуя, как в голове проносится тысяча вопросов. — Что? — выдыхает он в итоге, не веря своим ушам, и Эндрю кивает подбородком в сторону его крыльев, сложенных за спиной. Нил быстро понимает, что Эндрю по какой-то причине действительно серьезен. Нил взвешивает все за и против, но решает не пытаться понять причины, не задавать лишних вопросов, просто принять это как данность, и прикладывает ладонь к подбородку, задумчиво потирая кожу. — Я думаю, да, — говорит Нил, оценивая, — если речь о крыльях, то да, я могу удержать довольно много. — Он подмахивает верхними крыльями, выпрямляя их на всю длину, вытягивая руку в сторону, показывая, что крайнее перо уходит далеко за пальцы. — Другое дело — вес, который могут удержать мои руки, — с немного разочарованной усмешкой говорит Нил, пожимая плечами, — я не очень-то сильный, знаешь. «В отличие от тебя» — проглатывает Нил в конце. Эндрю стоит ещё пару секунд, глядя на него сверху вниз, а после спрыгивает на крышу с бордюра — мягко, почти бесшумно, — чтобы встать прямо перед Нилом, лицом немного выше его живота, опираясь руками по обе стороны от его бёдер на край, на котором Нил не двигается. — Попробуй поднять меня? — спрашивает вдруг Эндрю, и голос его звучит ровно, но Нил слышит в нём что-то, от чего ему хочется прикусить губу, — просто за руки, насколько получится? Нил сглатывает вязкую слюну, чувствуя, как пересыхает во рту, думает секунду или две, прокручивая в голове все риски, все возможности, а после кивает. Он выпрямляется, встаёт напротив Эндрю, лицом к нему, расправляя крылья на полную ширину, закрывая собой луну и создавая над Эндрю огромную, всепоглощающую тень, которая в этот раз видна не только ему самому, но и Эндрю, который смотрит на это, затаив дыхание. Лунный свет очерчивает каждое перо тонкой серебристой каймой, делая крылья почти светящимися, нереальными, будто сотканными из звёздной пыли. Нил чувствует, как время замедляется, растягивается, застывает между ними, превращая этот миг в нечто бесконечное. Он наклоняется и тянет руки к Эндрю — медленно, осторожно, давая тому возможность отступить, передумать, остановиться. Эндрю тянет к нему свои — сначала их пальцы скользят по ладоням друг друга, изучая, привыкая, потом ниже, к запястьям. Нил пытается ухватиться за руки Эндрю, но повязки мешают, сминаются под пальцами, скользят, когда Нил тянет, и Эндрю замирает на секунду, выпрямляясь. — Ничего не говори, — бормочет он быстро, почти неслышно, и резким движением стягивает повязки с обеих рук, бросает их на край ограждения, где они повисают лоскутами, и снова вытягивает ладони, снова позволяет пальцам Нила скользнуть ниже, по запястьям, которые теперь, без защиты ткани, открыты полностью. Нил чувствует их — шрамы, грубые полосы истерзанной кожи, бугристые, неровные, местами очень и очень глубокие, местами поверхностные, но такие явные, такие болезненные под пальцами, что у Нила перехватывает дыхание. Он закусывает губу, чтобы действительно ничего не сказать, чтобы не нарушить обещание, данное молча, и крепко сжимает пальцы на руках Эндрю, позволяя тому сжать свои в ответ. Нил делает несколько слабых пробных взмахов крыльями, глядя Эндрю прямо в глаза, пока Эндрю смотрит на него — не отрываясь, не моргая, будто боится, что если отвернётся, то всё исчезнет. А потом Нил толкает воздух сильнее, резче, отрывая Эндрю всего на пару сантиметров от земли — больше подпрыгивая, чем летя, чтобы ощутить вес, понять, как меняется положение тела, как распределяется нагрузка. А после взмахивает всерьёз. Он отрывает Эндрю от земли — меньше чем на метр, и Эндрю немного болтает ногами, потеряв опору, ища её и не находя, но заставляет себя расслабиться, довериться, не отрывая взгляда от Нила. Нил поднимает выше — выше ограждения, и еще немного, и ему кажется, что Эндрю бледнеет — даже в этом лунном свете видно, как кровь отливает от лица, как скулы заостряются, — он сжимает запястья Нила до хруста, до синяков, которые обязательно появятся утром, снова из-за Эндрю, но Эндрю всё равно ничего не говорит, только смотрит на него широко раскрытыми глазами, позволяя поднять себя ещё — на высоту своего роста и выше, на два метра, на два с половиной, и тогда Эндрю вовсе закрывает глаза, не в силах больше смотреть ни вниз, на пугающее расстояние, ни вверх, на бесконечное небо. Нил смотрит на его лицо — напряжённое, бледное, с плотно сжатыми губами и дрожащими ресницами, которые отбрасывают тени на острые скулы, — и делает небольшой скос в сторону, чтобы пролететь по широкой дуге ближе к середине крыши, подальше от опасного края. Тапочки Эндрю падают вниз, соскальзывая с его расслабленных ног один за другим — глухой стук о крышу, мягкий, почти неслышный, — и оба они игнорируют этот звук, слишком поглощённые моментом, слишком занятые тем, чтобы просто быть здесь, вдвоём, в этой странной близости. Нил думает, что мог бы держать Эндрю ближе к себе, прижимая за талию, позволяя обнимать себя за шею, чувствовать тепло его тела через тонкую ткань футболки, — так было бы надёжнее, удобнее, правильнее. Может быть, в следующий раз. Нил начинает постепенно снижаться — осторожный в каждом движении, плавный, как падающее перо, не желая навредить, не желая напугать или разрушить это хрупкое доверие. Он снижается, пока от ног Эндрю до земли не остаётся меньше десяти сантиметров, и тогда ослабляет руки. Эндрю инстинктивно сжимает пальцы ещё сильнее, а после открывает глаза и послушно спрыгивает вниз — сначала на ноги, неловко, неуклюже, а после, не удержав равновесия, падая на задницу. Перевес оказывается немного неожиданным — Нил не рассчитал инерцию, не учёл, как дёрнется тело, когда Эндрю спрыгнет, — так что его самого чуть кренит в сторону, и он с грузным, вырывающимся из лёгких — уф! — взмахивает крыльями несколько раз, широко, мощно, чтобы выровняться, чтобы не рухнуть прямо на Эндрю, а после тоже приземляется вниз, жёстче, чем хотелось бы, но не критично, распластавшись животом по шершавой поверхности крыши. Нил тяжело дышит в попытках выдохнуть, восстановить дыхание, успокоить бешено колотящееся сердце, которое, кажется, пытается выпрыгнуть из груди, а после поворачивает голову к Эндрю, который завороженно смотрит на крыло Нила, лежащее прямо у его бедра, расслабленное, переливающееся в лунном свете всеми оттенками серебра и персика, каждое перо будто светится изнутри. Нил не уверен, что им движет в этот момент — адреналин, всё ещё бурлящий в крови, доверие, выросшее между ними за эти недели, или что-то другое, для чего у него нет названия, — когда он вздрагивает перьями, проводит ими по воздуху, и осторожно, почти невесомо кладёт крыло на колено Эндрю, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения. — Ты словно сновидение, — говорит Эндрю тихо, проводя дрожащими пальцами между перьев — медленно, осторожно, благоговейно, — и по коже под ними, от чего по всему телу Нила пробегают мурашки. Нил может только надеяться, что ночь и поза, в которой он лежит, скроют предательский румянец, разливающийся по его щекам и кончикам ушей.

• ────── ✟ ────── •

Нил не избегает Эндрю. Серьёзно. Это вообще не про избегание — это просто стечение обстоятельств, не более. Их маленькие совместные вечера на крыше, эти разговоры под звёздами, когда мир сужался до размеров тени от его крыльев, попросту не вписываются в расписание занятий, в бесконечную череду экзаменов, зачетов, курсовых, которые съедают все время без остатка. Последние недели весны — самые адские в учебном году, и Нил уверен, что Эндрю тоже занят под завязку, тоже утопает в конспектах и подготовках, тоже не спит ночами, заучивая билеты. Нил всё время немного спешит — всегда куда-то бежит, опаздывает, догоняет, — так что теперь, даже встречая Эндрю в коридорах или во дворе, он не задерживается надолго, предпочитая переписываться, потому что в сообщениях легче контролировать себя и есть возможность подумать перед ответом. Он совсем — совсем — не понимает, почему его чёртово сердце такое непослушное, такое громкое каждый раз, когда Нил видит Эндрю, оно начинает колотиться быстрее, сбивается с ритма, пропускает удары, и Нил каждый раз приказывает ему заткнуться, успокоиться, вести себя нормально, но это имеет мало смысла в контексте внутреннего органа. В любом случае, в их переписках и даже в те редкие моменты личных встреч у них ничего не меняется — Эндрю всё ещё смешной своим сухим, странным юмором, который Нилу совершенно ясен, и всё ещё интересный собеседник, который подкидывает мозгам Нила множество странных идей — от теорий заговора до философских рассуждений о природе реальности, — и Нилу нравится жевать эти мысли, переваривать, возвращаться к ним ночами, когда он не может спать. Нил понимает, что всё плохо, только тогда, когда ловит себя на том, что не знает, как нажать кнопку отправки смс. Он сидит на краю кровати, смотрит на экран, где зависло написанное сообщение, и палец замирает, не в силах сделать последнее движение. Он не уверен, стоит ли ему на самом деле звать Эндрю на вечеринку в честь начала каникул. Эллисон и несколько других студентов снимают несколько домиков у пляжа в двух часах езды от Пальметто — чтобы провести две ночи у костров, у воды, под открытым небом, пока все не разъехались по домам на лето. Прощальная вечеринка, последний аккорд перед долгой разлукой. Нил знает, что точно поедет, но он так и не спрашивал, поедет ли Эндрю. Он нервно стучит пальцами по краю телефона, перепечатывая сообщение снова и снова, меняя слова, порядок, интонацию, и не сразу слышит стук в дверь своей комнаты — тихий, но настойчивый. — Открыто, — говорит Нил, поднимая глаза от экрана, наблюдая, как дверь приоткрывается, впуская Дэн. — Ты готов? — спрашивает она, заглядывая внутрь, — Эллисон просила собраться с вечера, чтобы утром не бегать, так что я всех проверяю, — поясняет она, окидывая взглядом комнату. Нил кивает на собранную сумку в углу кровати — старый рюкзак, доверху набитый вещами, торчит у изножья, готовый к дороге. Дэн смотрит на неё, потом на Нила, потом на телефон в его руках, вероятно замечая напряженную позу, сведённые брови, закушенную губу. А после проходит внутрь, прикрывая за собой дверь, и становится прямо перед ним, сложив руки на груди. — Всё нормально? — уточняет она, и в голосе звучит та особенная интонация, которая не принимает ответа «да» за чистую монету, — я знаю, что ты всегда в порядке, но ты кажешься нервным. — говорит Дэн, и Нил тяжело выдыхает, чувствуя, как напряжение отпускает его совсем немного, — мы переживаем, — добавляет она тише. — Да, да, — говорит Нил, откладывая телефон, будто это поможет скрыть правду, — всё нормально, я просто.. — Он замолкает, не зная, как объяснить то, чего сам не понимает. Он немного качает рукой в воздухе — неуверенный жест, ищущий слова. — Есть один человек, — тихо говорит Нил, и сердце снова пропускает удар только от того, что он произносит это вслух, — я просто не знаю, что мне с ним делать, — уточняет он, чувствуя, как щёки начинают теплеть. Дэн молча падает на кровать рядом с ним — пружины жалобно скрипят под её весом, матрас проседает, сдвигая Нила ближе к краю. — В плохом или в хорошем смысле? — спрашивает Дэн, поворачивая голову к нему, и Нил вопросительно смотрит, не понимая вопроса, — ну, в плане: не знаешь, как сблизиться, или как избавиться? — поясняет она, и в её глазах пляшут смешинки, но голос серьёзный, внимательный. — Сблизиться, скорее, — кивает Нил, чувствуя, как слова выходят тяжело, будто их нужно вытаскивать из себя клещами, — мы уже довольно близки, я просто.. не знаю. — Он замолкает, собираясь с мыслями, и выпаливает на одном дыхании: — Мне кажется, я болен, когда я рядом с ним. Сердце колотится, в груди всё сжимается, мысли путаются. Но мне всё равно хочется быть рядом, постоянно, каждую секунду. Я чувствую себя глупым, но и счастливым одновременно, понимаешь? Это так странно. — говорит Нил и, не выдержав тяжести собственных слов, падает на кровать, закрывая лицо ладонями, прячась от мира, от Дэн, от самого себя. — Почему всё так сложно? — бормочет он в собственные руки, и голос звучит приглушённо. Дэн молчит несколько секунд, а потом Нил чувствует, как её ладонь ложится ему на колено — тёплая, успокаивающая. — Знаешь, — начинает Дэн мягко, и её голос обволакивает, как тёплое одеяло, — то, что ты описываешь, это не болезнь. Это называется по-другому. — Она делает паузу, позволяя словам осесть в тишине комнаты. — Кажется, что он попросту тебе нравится. Сильнее, чем ты думал. Нил раскрывает пальцы одной ладони, чтобы смотреть на неё через щель, и она улыбается, смягчая все вокруг. — Спроси его, — говорит она просто, будто это самое лёгкое в мире. — Что ты теряешь? Самое страшное, что может случиться — он откажется. И что тогда? Ты останешься там же, где и сейчас, сомневаюсь, что это что-то изменит между вами. А если согласится — у вас будет две ночи у океана. Звучит хорошо? Нил смотрит на неё, чувствуя, как внутри отпускает, как распрямляется что-то, сжатое в тугой узел все эти дни, как расслабляются мышцы, о существовании которых он даже не подозревал. Дэн права. Он садится на кровати, поправляя сбившуюся футболку, берёт телефон в руки, смотрит на экран, где всё ещё висит недоотправленное сообщение — несколько слов, простых и страшных одновременно. — Спасибо, Дэн, — говорит Нил тихо, и она похлопывает его по колену, поднимаясь с кровати. — Удачи, — подмигивает она, уже стоя в дверях, и добавляет, чуть задержавшись: — Надеюсь увидеть человека, который так на тебя влияет. Дверь закрывается за ней с мягким щелчком, и Нил остаётся один в тишине своей комнаты. Сквозь неплотно задвинутые шторы пробивается свет вечернего солнца, ложится на пол длинным золотистым клинком, рассекающим темноту комнаты надвое, и в этом лезвии медленно кружатся пылинки — словно маленькие планеты в его личной миниатюрной вселенной. Где-то за стеной тикают часы — монотонно, успокаивающе, отмеряя секунды, которые тянутся бесконечно. Он смотрит на сообщение, перечитывает его в сотый раз, проверяет каждое слово, каждую букву, каждую запятую. Всего несколько слов, простых и понятных. Делает глубокий вдох — носом, медленно, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, как расширяется грудная клетка, — и нажимает отправить. НД ● ⎾⠀Ты будешь на пляже в эти выходные?⠀₀₈.₀₈ ₚₘ⠀⏌ Он замирает, глядя, как появляются и исчезают три точки, пока Эндрю печатает ответ — пульсирующий сигнал где-то в эфире, соединяющий их двоих. Неудачная жертва ● ⎾⠀Ещё думаю⠀₀₈.₀₉ ₚₘ⠀⏌ Нил выдыхает, но тут же экран загорается снова. Неудачная жертва ● ⎾⠀Хочешь, чтобы я поехал?⠀₀₈.₀₉ ₚₘ⠀⏌ Нил смотрит и думает, прокручивает в голове варианты, возможности, последствия. Можно соврать, можно отшутиться, можно сделать вид, что ему всё равно. Но в конце концов — он так и не собирается лгать Эндрю. НД ● ⎾⠀Хочу⠀₀₈.₁₁ ₚₘ⠀⏌ Телефон вибрирует почти сразу — ответ приходит через несколько секунд, так быстро, что у Нила перехватывает дыхание. Неудачная жертва ● ⎾⠀Тогда я буду⠀₀₈.₁₂ ₚₘ⠀⏌ Нил смотрит на экран, и улыбка расползается по лицу сама собой — медленно, как рассвет, неудержимо, как прилив, заполняя каждую клетку чем-то тёплым и светлым. Он ещё какое-то время переписывается с Эндрю, уточняя детали, договариваясь о встрече, обсуждая, кто с кем едет, и желая спокойной ночи такими простыми словами, которые вдруг приобретают совсем другой вес, а когда наконец откладывает телефон в сторону, выключает свет и падает на подушку, проваливаясь в мягкость матраса, он чувствует, как внутри разливается что-то нежное — будто солнечный свет собрался под рёбрами маленьким золотистым шаром и теперь греет оттуда, изнутри. Что-то, чему он пока не готов дать имя, но что уже пустило корни и теперь растёт, расправляет лепестки, цветёт где-то в самой глубине. Утро начинается с безумия, которое зовёт себя Эллисон Рейнольдс. Она врывается в его комнату с первыми лучами солнца, даже не потрудившись постучать — распахивает дверь и застывает в проёме, громкая, яркая, невыносимая в своей утренней активности, с растрёпанными после сна волосами и патчами по всему лицу. Она поднимает всех, носится по дому как ураган, и они помогают загрузить весь заранее купленный алкоголь в её багажник и в фургон Мэтта. Ящики с пивом, бутылки с чем-то покрепче — виски, текила, пара бутылок джина, — пакеты со льдом, огромные сумки с едой, раскладные стулья, — Эллисон командует, раздавая указания направо и налево, и Нил покорно таскает всё это туда-сюда, чувствуя, как мышцы быстро начинают гудеть от непривычной нагрузки. Она заставляет его сменить одежду дважды, прежде чем наряд её устраивает — критически оглядывает его, поправляет воротник, одёргивает подол футболки и довольно кивает, а после выдаёт ему свои солнечные очки в форме губ и сажает в кабриолет как управляющего музыкой, потому что Сет, по её словам, едва ли способен управлять радио и вообще поедет с прочими придурками из своей группы. Ветер раздувает их волосы, когда машина выезжает на трассу, — светлые пряди Эллисон путаются, и она смеется, заправляя их за уши, но ветер снова вырывает их на свободу. Элли непривычно громко подпевает Конни Френсис, завывая в такт ветру, и любезно сообщает, что песню ей посоветовала подруга. — Глупый купидон, прекрати дразнить меня! — поет Элли, выводя особенно высокую ноту, и Нил не может не усмехаться от её слов. Не собирался, — думает он. Спустя несколько часов пути, они проезжают цепь просёлочных дорог, петляя между полями, заросшими дикими цветами, и редкими лесополосами, где ветви деревьев тянутся к небу. Асфальт сменяется гравием, гравий — утрамбованной землёй, и наконец они останавливаются у небольшой базы с кучкой деревянных домиков, разбросанных маленькими группами, — выцветших от солнца, с облупившейся краской на ставнях и покатыми крышами, поросшими мхом. Океан неподалеку пахнет солью и водорослями, кричат чайки, ветер приносит прохладу и влажность, и Нил чувствует, как плечи сами собой расслабляются. Нил как раз помогает разгружать вещи, таская сумки и коробки к их домику, когда видит Аарона, который кричит на Кевина и смуглого парня, которого Нил смутно узнаёт как кузена Эндрю, но самого Эндрю нигде нет, хотя все они столпились у его машины. — Эй, — раздаётся голос прямо за спиной, и Нил шарахается, подпрыгивая на месте и отлетая от Эндрю на добрый метр, едва не выронив сумку из рук. — Не пугай меня! — возмущается Нил, прижимая руку к груди, и Эндрю улыбается достаточно широко, чтобы появились ямочки на щеках, — так что сердце Нила заходится по совсем другим причинам, глупое, непослушное. — Так мы соседи? — спрашивает Нил, переводя тему, кивая на домики, и пытаясь унять это дурацкое сердцебиение. — Все тут соседи, — бормочет Эндрю, оглядываясь по сторонам, и Нил согласно мычит, прослеживая его взгляд, отмечая расставленные по кругу дома. — Мне кажется, Аарон сейчас ударит Кевина, — бормочет Нил, наблюдая за перепалкой у соседней машины. — Они идиоты, но Аарон редко когда способен на реальное насилие, он ведь вр... — О, Аарон ударил Кевина, — перебивает Нил, и они оба замирают, наблюдая, как Аарон и правда шлёпает Кевина полотенцем по голым ногам — длинные ноги, большое пространство для удара, — и Кевин взвизгивает что-то возмущённое, отскакивая. — Бля, — выдыхает Эндрю, качая головой, и переводит взгляд на Нила, слабо отмахиваясь рукой в сторону своей компании, — встретимся позже. — Конечно, — кивает Нил, чувствуя, как улыбка всё ещё прячется в уголках губ, и машет ладонью в ответ, провожая Эндрю взглядом. Мгновение спустя он чувствует взгляды — прожигающие, настойчивые, почти осязаемые, — и поворачивает голову, чтобы увидеть, как Эллисон и Мэтт высунулись в открытое окно их домика и смотрят на него в упор, с выражением чистого, неподдельного любопытства, смешанного с чем-то очень похожим на гордость. Он хмурится на них, чувствуя, как щёки начинают теплеть от внимания, и проводит пальцами по губам в выразительном жесте — рот на замок, — заставляя их хихикать, но молчать. Ради их же собственного блага. Первые часы их отдыха проходят немного хаотично — в суете распаковки вещей, в спорах о том, кто где спит, в бесконечных перетасовках продуктов и алкоголя. Когда компания Нила наконец заканчивает со своими вещами, компания Эндрю уже покинула дом. Пока Дэн и Мэтт решают расстелить для всех постели и поворковать на крыльце, устроившись на старых деревянных качелях, — Нил с Эллисон и Сетом тащат несколько пакетов с провизией, которую не жаль положить в общий холодильник на пляже. Добираясь до места, они заходят на общую летнюю кухню — открытую деревянную постройку с большим гарнитуром, двумя холодильниками и разбросанными там и тут диванчиками, уже полную студентов. Краем глаза Нил замечает чирлидерш — узнаёт их по Кейтлин, — но он не рискует искать взглядом Аарона, всё ещё немного боясь наткнуться на Эндрю. Он правда не знает, что с ним творится, и обещает себе разобраться немного позже, отвлекаясь на задачи, которые ему подкидывает Эллисон — то принеси, то подай, то подержи, то отойди, не мешай, — и это помогает, заглушает внутренний шум, заполняет голову простыми действиями, не требующими думать о светлых волосах и золотистых глазах. Так время тянется до вечера, сгущая сумерки в запахе барбекю и дыма от костра, разведённого ближе к воде, но все еще на полосе леса. Огонь пляшет, бросая оранжевые блики на лица, на песок и листья, вокруг разбросаны скамейки, старые, деревянные, с облупившейся краской и вырезанными на спинках инициалами, на одной из которых Нил и развалился, накинув на лицо полотенце, которое Эллисон сложила, чтобы вытереться после воды. Он немного задремал в приятном тепле вечера, под треск огня и отдалённый смех, под шум прибоя и чьи-то негромкие разговоры. Его будит то, что Сет считает весёлым брызнуть в него водой, на что Нил выдыхает ругательство и запускает в него бутылкой, попадая прямо в грудь. Эллисон приближаясь бормочет что-то о том, что Сет идиот, и забирает полотенце у Нила, падая на скамейку рядом, мокрая, довольная, разгорячённая после купания, и от неё пахнет солью и солнцем. — Ты промочишь скамейку своей мокрой задницей, — ворчит Нил, отодвигаясь. — Отличной мокрой задницей, — поправляет Эллисон, и в её голосе звучит самодовольство, — тебе бы тоже стоило искупаться, между прочим. Нил отмахивается от неё, чувствуя, как раздражение накатывает волной, но тут же отпускает — слишком хороший вечер, чтобы портить его. — Не люблю солёную воду, — бормочет он своё привычное оправдание и выпрямляется, когда замечает Дэн, идущую к ним с подносом в руках, аккуратно лавирующую между компаниями у костра. Дэн протягивает ему смор и Нил принимает его, чтобы укусить один раз, почувствовать, как сахар прилипает к нёбу, и сразу же передать Сету. Слишком сладко для него, хотя он благодарен, что Дэн, взяла солёное печенье вместо сладкого. Эллисон предлагает сыграть в карты, Сет начинает идти на попятную, на что Дэн поддевает его, и их голоса сливаются в общий шум, который Нил отключает, как фоновый, концентрируясь на шорохе листвы, на шуме океана, на ритмичном дыхании природы, на том, как вечер вступает в свои права. И в этой тишине, сквозь шум прибоя и треск костра, он чувствует сверлящее внимание, взгляд, прожигающий дыру в его лбу. Он поднимает голову и видит Эндрю. Эндрю болтает с каким-то парнем с другой стороны костра, но взгляд его то и дело мелькает на Ниле — раз, другой, третий, короткие, быстрые вспышки, — и снова возвращается к собеседнику, будто тот ему интересен. Нил смотрит на них, не в силах отвести взгляд, хотя внутри всё сжимается от желания отвернуться. Парень хорош — выше Нила, хотя не сильно, не настолько, чтобы Эндрю было неудобно с ним разговаривать, зато ровно настолько, чтобы Нилу было неприятно это осознавать. Несколько татуировок покрывают гладкую загорелую кожу на руках и шее — замысловатые узлы, цветы, черепа, — он улыбается Эндрю дружелюбно, открыто, легко, с той особенной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших нравиться другим. Он смеётся какой-то шутке, и Нил замечает, как его рука тянется вперед, хотя пока не касается. Нил поджимает губы, чувствуя, как настроение резко портится, скатывается куда-то вниз по спирали, по какой-то причине, которую он отказывается признавать. Эндрю может общаться с кем угодно. Конечно может, но.. Нил поднимается с места резко, отпугивая Сета движением и привлекая внимание. — Я схожу за соком, — говорит он и игнорирует тот факт, что рядом стоит почти полная коробка. Нил бредёт через тропинку, немного слишком нервный, вышагивая по песку и траве резкими, рваными шагами, чтобы добраться до домика быстрее, чтобы выдохнуть, чтобы понять, что происходит и что ему со всем этим делать. В домике он действительно берёт какой-то сок из холодильника — первое, что попадается под руку, — и опирается руками на столешницу, чувствуя, как холод от камня впивается в ладони. Пол скрипит за его спиной — тихо, но отчётливо, — и Нил заставляет себя успокоиться, сделать лицо нейтральным, чтобы тот, кто зашёл следом, не понял, что с Нилом что-то не так. Он оборачивается, собираясь выйти, может быть, вернуться в свой дом, может быть, погулять по лесу, подышать, прийти в себя, но встречается глазами с... Эндрю. Эндрю, который смотрит на Нила в упор, стоя в майке, открывающей его широкие плечи и ключицы, выглядит как чертов Адонис. Кожа на носу, щеках и плечах покраснела от солнца, обветрилась, покрылась лёгким загаром с розоватым отливом. Волосы взлохмачены солёным воздухом и ветром, торчат в разные стороны мягкими светлыми прядями, и в них запутались песчинки, сверкающие в тусклом свете закатных лучей, пробивающихся сквозь тюль, — маленькие драгоценные камни, вплетённые в хаос его волос. Глаза его кажутся темнее обычного, зрачки расширены, и в них отражается закат, Нил и что-то ещё. Он дышит чуть тяжелее обычного, будто бежал сюда, будто боялся не успеть. Эндрю делает шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё. Нил пятится, чувствуя, как столешница упирается в поясницу, пока Эндрю не подходит вплотную, запирая его в клетке своих рук у кухонного гарнитура, с открытым окном позади, и вечерней прохладой, щекочущей затылок. — Ты избегал меня, — говорит Эндрю, прищурившись, — что не так? Нил хочет отрицать. Он уже открывает рот, чтобы сказать, что Эндрю не прав, что он всё выдумал, что ничего не изменилось, но если честно — это такая глупость, такая бессмысленная ложь, что он просто смотрит и смотрит, надеясь, что Эндрю прочитает этот запутанный клубок его мыслей, распутает его без слов. Но этого, ожидаемо, не происходит, и тогда Нил выдыхает, сдаваясь. — Я не уверен, что могу объяснить, — говорит Нил, чувствуя, как голос срывается, и Эндрю недоверчиво приподнимает одну бровь, — это просто чувство... — Нил разочарованно выдыхает снова, глядя в лицо Эндрю, на проступившие веснушки, рассыпанные по переносице, на тени под глазами, очаровательные на вкус Нила, на губы, которые должны быть солеными, — просто странное чувство, которое есть каждый раз, когда ты рядом, и я просто не уверен, что мне.. как.. Он начинает дышать слишком часто — короткие, поверхностные вдохи, которые никак не могут насытить лёгкие кислородом, — и опускает голову вниз, пряча взгляд, чтобы не смотреть на Эндрю. Но Эндрю тут же делает движение — мягкое, но настойчивое, — поддевая его подбородок кончиками пальцев, тёплыми, чуть шершавыми, и заставляя смотреть в глаза, не позволяя спрятаться, не давая возможности сбежать от этого разговора. Большой палец скользит по линии челюсти, задерживается на ямочке под нижней губой, и этот жест посылает по позвоночнику Нила целую армию мурашек. — Нил, — бормочет он, и это имя в его устах звучит как что-то большее, чем просто имя, — могу я тебя поцеловать? Мир Нила рушится и крушится, ломается и взрывается как сверхновая, разлетаясь на миллионы светящихся осколков, когда слова доходят до сознания — медленно, как сквозь вату, как сквозь толщу воды. Он даже не помнит, когда успел пробормотать тихое, сдавленное — да, — выдохнуть это слово куда-то в пространство между ними, но Эндрю уже целует его, сминает его губы своими, и это нежно, сладко, осторожно в первую секунду — пробник, вопрос, разрешение, — а потом Эндрю лижет его рот, проникает языком, требовательно и жадно. Губы и язык Эндрю на вкус как красное вино — терпкое, чуть сладковатое, идеальное, хотя Нил никогда не любил вино, и он мычит от наслаждения прямо в поцелуй, чувствуя, как ноги подкашиваются, как реальность уходит, и только руки Эндрю на талии удерживают его от падения. Смешно, что он впервые чувствует себя окрыленным. После всё накаляется, будто они голодны, будто они обезвожены и пьют, пытаясь утолить жажду, которая копилась все эти недели, все эти взгляды, все эти недосказанные слова. Эндрю притягивает Нила ближе и ближе, вжимает в себя так, что между ними не остаётся расстояния, и в голове пустота — только ощущения, только тепло его тела через тонкую ткань, только запах соли и солнца от его кожи, только Эндрю. Эндрю просовывает бедро между ног Нила, надавливая на его полунапряжённый член, и Нил несдержанно стонет ему прямо в рот, звякая зубами о бисеринки пирсинга под губой, вцепляясь пальцами в его плечи, выгибаясь навстречу, теряя последние остатки контроля. Он чувствует, как Эндрю отвечает ему — таким же напряжением, такой же нуждой, — и это понимание бьёт под дых, разжигает пожар где-то внизу живота. Они отрываются друг от друга тяжело дыша, с влажным, неприличным звуком, лбы соприкасаются, дыхание смешивается, становится одним на двоих. Нил смотрит на Эндрю в полумраке кухни, на его припухшие, красные губы, на блестящие глаза, в которых плещется удовольствие, на лёгкий румянец, разлившийся по щекам и спускающийся на шею помимо ожога, на то, как быстро вздымается его грудь, и чувствует, как что-то разливается по телу — тёплое, огромное, пугающее в своей интенсивности, заполняющее каждую клетку, каждую трещину. — Ого, — выдыхает Нил, и голос звучит хрипло, незнакомо. Эндрю усмехается напротив него, утыкаясь лбом в его лоб. — Ого, — передразнивает Эндрю, и в его голосе слышится улыбка, — я думал, ты асексуал? — уточняет он тихо, почти шёпотом. — Мх, — выдыхает Нил, пытаясь собрать мысли в кучу, — я тоже так думал, но... никогда не думал, что смогу почувствовать всё это... — Он не может подобрать слов, водит рукой в воздухе, пытаясь обозначить то, что творится у него внутри. — Это? — подсказывает Эндрю, когда Нил слишком зависает. — Тебя, — говорит Нил в итоге и прикладывает раскрытую ладонь к груди, туда, где сердце колотится как бешеное, готовое выпрыгнуть наружу, — вот тут. Только ты. Эндрю хмурится на слова Нила — брови сходятся к переносице, в глазах мелькает что-то сложное, нечитаемое, — хотя сам Нил не верит, что Эндрю по-настоящему сердится. А потом он снова целует Нила, чтобы заткнуть его, чтобы не дать сказать больше, чем можно вынести. А потом снова, и снова, не давая отстраниться, утягивая Нила за собой на старенький диван, стоящий у стены, с продавленными подушками и вытертой обивкой, позволяя оседлать себя, усаживая сверху. Нил расставляет колени по обе стороны от бёдер Эндрю, чувствуя под собой твёрдые мышцы, и Эндрю касается его поясницы — горячими ладонями через футболку, — надавливая так, что Нил упирается своим членом в член Эндрю сквозь тонкую ткань шорт, и стонет громче, чем следует, запрокидывая голову, невольно открывая шею для его губ. Ебать. Нил знает, что домик практически прозрачный — окна открыты настежь, лёгкие занавески колышутся на вечернем ветру, пропуская внутрь звуки смеха и треск костра, — но он просто не способен прекратить, когда это так хорошо, когда Эндрю наконец-то так близко, когда его язык скользит по кадыку, по ключице, слизывая соль с кожи, оставляя влажный след, который тут же холодит ветер. Нил может только тяжело дышать, вцепившись в его волосы, чувствуя, как пряди скользят между пальцами, грубые от соли и песка, как Эндрю выдыхает ему в шею что-то неразборчивое, горячее. Он невольно чувствует, как его нижние крылья начинают подрагивать, вырываясь наружу от переизбытка эмоций — предатели, — шевелят ткань футболки, приподнимают её, и Эндрю замирает на секунду, а потом скользит пальцами под неё, касаясь горячей кожи там, где перья переходят в тело, проводя по позвонкам, изучая, запоминая, когда вдруг из кармана Нила разносится звонок — резкий, пронзительный, совершенно неуместный, пугающий их обоих. Нил отрывает губы от Эндрю с влажным хлопком и дышит ему в рот несколько долгих секунд, пытаясь сообразить, что происходит, пока вибрация не раздаётся снова, настойчивее, громче. Вот черт. Он лезет в карман дрожащими пальцами, вытаскивает телефон, смотрит на экран. Специальное уведомление.

╭──────────╯• ✎ •╰──────────╮

Дорогой Абрам!

Рады сообщить вам, что вы уволены

и больше не являетесь купидоном!

Ваши вещи, кроме телефона,

будут изъяты автоматически!

Навсегда с любовью,

ваш Бог.

╰──────────╮• ♡ •╭──────────╯

— Бля, — выдыхает Нил, и Эндрю смотрит на него с недоумением, пытаясь заглянуть в экран, — сейчас, сейчас, — бормочет Нил и зажимает центральную кнопку, ожидая знакомой розовой дымки, ожидая трансформации, но... ничего не происходит. Он жмёт снова. И снова. Тишина. Нил поднимает глаза на Эндрю, и улыбка расползается по его лицу медленно, как рассвет, как что-то неизбежное, как начало новой эры, как первый день после долгой зимы. Он бросает телефон на диван, замечая, как тот ловит радужный блик, прежде чем утонуть между подушек, и кладёт ладони на щеки Эндрю, чувствуя тепло его кожи, лёгкую щетину под пальцами. Нил улыбается так, словно у него Рождество, день рождения и все праздники сразу, словно вселенная только что вручила ему самый ценный подарок и он держит его в своих ладонях. — Кажется, я больше не купидон, — говорит Нил сквозь улыбку, прямо в губы Эндрю, и эти слова падают между ними, лёгкие, как пёрышки, и важные, как клятва. Эндрю чмокает его в уголок рта — коротко, невесомо, — трётся носом о его нос, тычется в щеку, выдыхая куда-то в шею, и в этом жесте столько нежности, столько непривычной, незащищённой близости, что у Нила перехватывает дыхание, а сердце пропускает удар, прежде чем забиться снова. — Сбежим с вечеринки? — спрашивает Эндрю шёпотом. — Да, — отвечает Нил без тени сомнения.