Ходзича, от которого он без ума

Все, что я знала о Хашираме, — это его навязчивое желание заключить мир. Слова о преданности старой дружбе с Мадарой уже отложились у меня камнями в почках. Мне пришлось, быть может, не отречься от своего прошлого представления об этом человеке, но подкорректировать его. После подписания перемирия от меня ждали, что я буду одной из первых, кто представит клан Учиха на мировой арене. К моему неудовольствию, война продолжилась, только перешла с поля на бумагу. Нам с Тобирамой поручили бюрократические тонкости. Мой почерк был неуклюж. Зачастую я оставляла кляксы вместо подписи. Тобирама учил меня экономить чернила с видимым раздражением, которое просачивалось в его речь в виде сарказма, и маска ледяного спокойствия, которую он носил с тех пор, как Мадара и Хаширама пожали руки, трещала по швам. «Лицемер», — думала я, нося в сердце замысел проучить его. Надменность по отношению к лидеру клана Сенджу испарилась в тот момент, когда наемники из других стран решили напасть на новообразованную деревню, и Хаширама в одиночку защитил нас. Мне не доводилось в полной мере прочувствовать на себе всесокрушающую мощь этого человека, которого отнюдь не за красивые глазки прозвали богом шиноби, поскольку все мое внимание было приковано к Тобираме. Он не позволял моему взгляду найти его старшего брата на поле боя. Наверное, на этой ужасной войне стать сильными — это все, что мы можем сделать для близких. Мадара не стал возражать против кандидатуры Хаширамы на роль Хокаге. Когда я спросила: «Почему бы вам не править вместе?» — Мадара угрюмо ответил, что тогда они подадут дурной пример следующим поколениям. В этом есть смысл. Сейчас мы строим правила нового мира. Не все будут так дружны, как Мадара и Хаширама. Кому-то власть ударит в голову, и он прикончит равного, чтобы управлять Конохой безраздельно. Настроение Мадары после этого диалога передалось и мне. Печально, что многих людей одурманивает власть. Что такое власть для шиноби? Настоящей политической властью обладает Даймё, натирающий своей гладкой задницей удобный стул в защищённом дворце. Если хочешь власть, зачем мелочиться? Стремиться нужно в столицу Страны Огня. После того как воздух очистился от крови враждующих кланов, я почувствовала себя преданной и пешкой. Я всегда была рьяным сторонником войны, но когда мир наступил, и я увидела, что он возможен, что-то во мне сломалось. Мной двигала не столько жажда мести, сколько отсутствие надежды. А теперь, когда чаяния идеалистов вроде Хаширамы сбылись, мне пришлось признать поражение. Кто или что управляло мной, когда я безжалостно рубила деревья на полигоне, представляя лицо Тобирамы и других Сенджу, которых хотела измельчить? Какие бы чувства мной ни двигали, они были сильнее меня, а значит, я была их рабом. Я презирала Тобираму за его гиперконтроль. За то, что он предусматривал любое действие на десять шагов вперёд, и мирное время лишь усилило эту черту. Он был ответственным до тошноты, не прощающим ни опоздания, ни отговорки. Но именно его строгость — фундамент, который нужно заложить, чтобы ничего не рухнуло. Мне пришлось высоко оценить в нем и это, особенно на фоне ветряных людей, которые в военное время становятся дезертирами. Одним словом, для простоты саму себя я разделила на Изуну военную и послевоенную. Ненависть и мстительность ровно ложились на мой вспыльчивый характер, ослепляя и, как ни странно, лишая собственного мнения. Я не была настолько глупа, чтобы надеяться вырезать клан Сенджу всерьёз, но в мечтах всё было возможно. Сколько раз я мысленно пронзала Тобираму катаной и сколько в действительности? Впору разочаровываться не в мире, а только в себе. Мне неизвестно, что творилось в голове Мадары, но, кажется, ему был чужд самоанализ, которым потрошила себя я. Он жил в ожидании мира и не принимал его по двум причинам: из-за упрямства и моего недоверия к Сенджу. Я смотрела на соклановцев едва не открыв рот — они учились договариваться. Как будто я единственная, кто застрял в прошлом. Я просматривала и подписывала документы автоматически, не вчитываясь. Очевидно, заметив мою рассеянность, Тобирама пригласил выпить напитки в недавно построенной и уже открывшейся чайной. Поскольку она единственная в Конохе, в ней шумели выстроившиеся в очередь посетители. Вечером все негласно, но дружно делали передышку. Нас с Тобирамой, узнав, пригласили за столик у окна как почётных гостей. Удобно: наш столик был в отдалении от других и располагал к приватной беседе. Тобирама, несомненно, планировал начать издалека, иначе он, как обычно, стал бы насмехаться надо мной, но по его безмятежному — большая редкость! — выражению лица я поняла, что он не намерен выяснять со мной отношения. Тобирама заказал ходзича — зелёный чай с жареными листьями. Я чуть не прыснула от смеха, когда он озвучил выбор. Я же предпочла чёрный чай с добавлением жасмина и лепестков розы. Полная противоположность заказу моего коллеги. Сделав первый глоток (Тобирама даже не подул на горячий чай и наверняка обжёг нёбо; каким бы первоклассным шиноби он ни был, он не мог покрыть нежные участки своей кожи шипами; следует ли его незатейливый жест воспринимать как вызов? Если я — огонь и обжигаю, то он не боится обжечься), Тобирама не стал церемониться: — Ты сегодня рассеянная. Что случилось? — Ничего такого. Просто задумалась. — Твоя задумчивость расточительна. Ради будущего деревни каждый должен стать винтиком в системе. Если бы все задумались, нам бы не удалось построить даже эту чайную. — Обрати внимание на декор этой чайной. Она выполнена в традиционном стиле, но с уважением к традициям наших кланов. Вместо обычного свитка с философскими размышлениями на стене висит бронзовое зеркало — синтай, «тело божества», в котором по преданию обитает дух покровительницы моего клана — Аматэрасу. Заметь, что на крышке чайничка выгравирована тысяча крошечных рук — буквальное воплощение клана Сенджу, если мне не отказывает память. — Всё верно, — сквозь зубы процедил Тобирама. Я торжествовала. — Прежде чем что-то строить, нужно задуматься. Ты ко мне слишком строг, — я обиженно выпятила нижнюю губу. Хоть я и не планировала кокетничать с занудой вроде него, это получалось само собой. Он был слишком серьёзным, чтобы его не дразнить. — Если ты хочешь взять выходной — скажи прямо, — Тобирама отказался от завуалированного диалога в пользу прямоты. — Перестань, будто бы я тебя не знаю. Если я сейчас, в разгар соглашения с Даймё, возьму выходной, ты убедишь старейшин, что я не справляюсь со своими обязанностями и меня нужно заменить. Я хочу войти в историю как кто-то больший, чем младшая сестра Мадары Учиха. — Если ты хочешь войти в историю, нужно поработать не только мозгами, но и ногами. Завтра в составе небольшой делегации ты отправишься в столицу. — Почему я? — Нужно личное присутствие одного из нас. Даймё не сгодятся пешки. Я вздёрнула брови. Он даже не стесняется так выражаться при мне. Слово «пешки» откликнулось во мне, ведь я ощущала себя пешкой в чужой игре. — А ты останешься в деревне распускать грязные слухи про мой клан? Тобирама поморщился — не от горечи чая, к которой давно привык, а от моих слов, но сделал вид, что это не так. — Я не чешу язык о чужие промахи. — Но ты передаёшь слухи о шарингане Хокаге. — Тебе следует знать, что человек, которого ты ко мне приставила, вчера был нетрезв. Ему ничего не стоило присочинить. Значит, он обвиняет моего самого преданного шпиона во лжи? Это просто нелепо. — О, если ты с самого начала знал о слежке, то почему не пожаловался старшему брату? — В моих принципах решать подобные вопросы с глазу на глаз. И официальные обвинения, как ты знаешь, усугубили бы отношения между нашими кланами. — Хм-м... — я задумчиво покрутила полупустую чашку. — Я не хочу видеть этого ублюдка, которого несправедливо называют Даймё. Он ни разу не встал ни на сторону Учиха, ни на сторону Сенджу. Как ты знаешь, земли, за которые велась борьба, исторически принадлежали Учиха, пока Сенджу не... — Тема делёжки территории закрыта. Если ты продолжишь поднимать её, то бросишь тень на свой клан. — Самую длинную тень отбрасывает самая яркая свеча. Поскольку ты радеешь о правилах и моральных принципах, беспокойство о тени я бы вернула тебе. Тобирама выдержал паузу. Я поправила волосы, взглянув в окно. Вечерело. Стало заметно прохладнее, женщина-Сенджу плотнее закуталась в кимоно. — Что ты знаешь о характере нынешнего Даймё? Я лениво зевнула и потянулась. — Я наслышана, что у него смелые взгляды, он хорош собой и болтлив, а также питает слабость к прекрасному полу. — Кроме того, только взойдя на престол, он дал шанс на успешную карьеру прямолинейным чиновникам из бедных семей. — Да что ты? — я накручивала прядь волос одной рукой, а второй подлила себе чай. — Все претензии, накопившиеся к нему, ты могла бы высказать без обиняков. Пожалуй, ты справишься с этим заданием лучше меня или Хаширамы. — И ты не боишься, что я подорву дипломатические отношения? — Я считаю тебя безрассудной, но не глупой. Уверен, ты справишься. — Тобирама, а ты хитёр, — я уважительно кивнула, подняв на него глаза. От жара чая даже щёки его не разрумянились. — Ты отправляешь меня, потому что я красивая молодая женщина. Ты полагаешь, Даймё будет ко мне более благосклонен и позволит говорить то, что не может позволить себе на аудиенции мужчина. Неважно, какие слова вылетают из моего рта, пока его взгляд опущен ниже. — Если у моего союзника есть определённые преимущества, будет грешно ими не воспользоваться. — Замечен ли он за непристойностями? — Если ты ему понравишься, он не будет склонять тебя к близости. — А если я захочу? — Это твоё дело. Если захочешь получить дорогие побрякушки, почему бы и нет. — По-твоему, я такая женщина? — Ты сама начала этот разговор. Я не знаю, какая ты женщина. И не собираюсь узнавать. — Я не собиралась это спросить. — Конечно. Как скажешь. Я не люблю недомолвки. На этом мы закончили. Тобирама поднялся из-за стола. Я обратила внимание на то, что его чай недопит. Это интересная деталь о его характере. Разве человек вроде него не привык любое, даже бытовое действие, доводить до конца? Неужели моя компания ему настолько в тягость, что он спешит уйти, даже рискуя оставить недоделанный отчёт, недопитый чай?.. И действительно — мышцы на его спине напряглись под тканью хаори. Он уже мысленно был где-то в другом месте, возможно, перебирал документы, которые ждали его в кабинете. Люди за соседними столиками провожали его взглядами. В свете масляных ламп его белые волосы отливали серебром, алые отметины на скулах казались почти кровавыми. — Подожди, — слово вылетело раньше, чем я успела его остановить. Громче, чем следовало. Пара голов повернулась в нашу сторону. Тобирама замер. Медленно, очень медленно, он повернул голову, и в этом движении было что-то от хищника, почуявшего добычу. Только взгляд оставался непроницаемым. — Тобирама, ты вот так просто уйдёшь? Мы пришли вместе — значит, и уйдём вместе. Подумай о моей чести. Что скажут люди? С каких пор меня волновало, что скажут люди? Тобирама не двинулся с места. Он просто стоял, возвышаясь надо мной, и в его красных глазах плясали отблески ламп. — Твоя честь переживала и худшее. Он сделал паузу — ровно настолько длинную, чтобы я успела решить, засмеяться мне или нет. Потом добавил: — Но если ты хочешь, чтобы я задержался, я это сделаю. Однако в тишине. Я закусила губу. Он опустился на место, тем самым привлекая ещё больше внимания. Многие знают нас в лицо. Наверняка задаются вопросами: «Что между ними происходит?» — Ты так жесток ко мне. — Потому что не хочу перемещать наши отношения в горизонтальную плоскость? Или потому что отказываюсь ревновать тебя к высокопоставленному мужчине, интимная связь с которым может быть выгодна деревне? — И вправду, никаких недомолвок. Сегодня я думала о природе ненависти и поняла, что примитивные эмоции превращают нас в примитивных людей. Наверное, строительство деревни выровняет эмоциональный накал. Вернее, уже выравнивает. Но в то же время без сильной ненависти не будет сильной любви. Не только к людям, но и к родине, о которой ты так печёшься. — Важно не обрасти жиром в мыслях, планах. Дисциплина нужна, чтобы этого не допустить. Если сохранять порядок, сохранится и ясность ума. Самая сильная любовь, о судьбе которой ты так переживаешь, — это любовь осознанная. Он сражался со мной шестнадцать лет. Он не мог меня не понять. В каком-то смысле среди равных врагов умирает тот, кто первым не понял другого, не уловил ход мыслей, не прочитал взгляд. — Поэтому ты так строг к себе и окружающим. Если мы расслабимся, то станем лёгкой мишенью. Но не рановато ли ты начал? Всеобщий энтузиазм я чувствую даже в воздухе. — Никакой энтузиазм не длится вечно. — Ладно. Я допила чай. Пойдём. Когда мы выходили, то люди уважительно расступились. Я похожа на большинство женщин из клана Учиха: чёрные волосы и глаза, бледная кожа и тонкие черты лица. Единственное, что меня выделяет, — высокий рост, но Тобирама всё равно выше меня на десять-двенадцать сантиметров. Он, несомненно, выделялся больше меня. Выйдя на крыльцо, я подставила руку зашумевшему дождю. Помощник Тобирамы передал ему зонт, которым он накрыл меня. — Я провожу тебя. — Пусть моя стихия огонь — это не значит, что я боюсь дождя. Дождь безобиден. — Даже маленькое насекомое может быть смертельно ядовитым. Поскольку скоро ты отправишься в поездку, тебе нельзя простудиться. — Переживаешь? — Настолько, насколько допустимо переживать за ценный ресурс. Было в дожде что-то несчастное, заставляющее чувствовать себя уязвимой. Но сейчас, идя под одним зонтом с Тобирамой, я чувствовала себя счастливой в слабости, которую можно разделить с другим. Пусть даже этот «кто-то» — бывший враг. Дойдя до дома, я, не прощаясь, собиралась раздвинуть фусуму и разогреть себе ванну, но Тобирама окликнул меня: — Изуна. — Да? — Необязательно спать с Даймё. — Почему? Ты же сам говорил, что это может принести по... — Потому что я не хочу использовать тебя таким образом. — Хочешь оставить меня для кого-то ещё? Скажем, для себя? — Да. Я отвернулась, не переживая о том, что он подумает обо мне. Мои щёки пылали. Если он открылся мне, я тоже не хочу играть в гордость. Я смущена. — Тебе так сложно было произнести эти слова, чтобы потешить моё самолюбие? — Если чесать твоё самолюбие, оно скоро станет таким же, как у твоей богини. Я обернулась, отняв руки от красного лица, и рассмеялась. Тобирама накрыл мои губы своими. В мой рот хлынула горечь от его чая. Я ненавижу зелёный чай, но если такова цена губ Тобирамы, я готова ее заплтить.