Любовь на троих не делится

Они были его хрупким миром, его прекрасной, треснувшей вселенной. Юнги, альфа с руками бойца и сердцем сиделки, жил ради двух своих лун, вращавшихся вокруг него в непредсказуемых, болезненных орбитах. Чимин, омега. Его шизофрения была не бурей, а тихим, настойчивым миром, наложенным поверх реального. Он разговаривал с тенями, которые, по его словам, были добрее большинства людей. Они шептали ему, что он недостоин любви, и тогда он забивался в угол, молчаливый и дрожащий, пока Юнги не обнимал его, не прижимал к груди и не бормотал, что он здесь, он настоящий, и его любовь — это факт, а не голос в голове. Намджун, другой омега. Его битва была с самим собой, с отражением в зеркале и тарелкой на столе. РПП раскачивало его, как маятник: дни, когда он поглощал пищу с отчаянием, почти со злостью, и недели, когда вид крошки хлеба вызывал в нем тихий, леденящий ужас. Он выстраивал еду в идеальные линии, считал калории шепотом, а потом срывался, ненавидя и себя, и свою слабость. Юнги готовил ему мягкие, питательные блюда, ел с ним в тишине, никогда не комментируя, просто своим присутствием создавая безопасное пространство. Юнги заботился. Он следил за приемом лекарств Чимина, убаюкивая его после кошмаров. Он изучал диетологию, чтобы помочь Намджуну, и терпел его гневные срывы, когда тому казалось, что забота — это контроль. Их любовь к нему, когда она прорывалась сквозь туман болезней, была для него воздухом. Сияющая, ясная улыбка Чимина, когда он узнавал его, а не голоса. Тихое «спасибо» Намджуна после трудного ужина, который он все же осилил. Они жили в квартире, похожей на мягкую крепость: приглушенный свет, ничего бьющегося, полки, полные книг и успокаивающих безделушек. Иногда, в хорошие дни, они все вместе смотрели фильмы, и Чимин лежал у Юнги на одном плече, а Намджун — на другом, и мир казался целым. Однажды ночью случился кризис. Голоса у Чимина стали слишком громкими, слишком агрессивными. Он плакал, кричал на пустой угол комнаты, умоляя «их» оставить Юнги в покое. В тот же вечер Намджун, доведенный до предела собственным внутренним хаосом, устроил тихую истерику на кухне, пытаясь выбросить всю еду, потому что «она испорчена, она отравлена мыслями». Юнги метался между ними, как щит между двумя пропастями. Он успокоил Чимина инъекцией успокоительного (которую всегда имел наготове), а потом часами сидел с Намджуном в ванной, пока тот дрожал от холода и опустошения. На следующее утро оба омеги, измученные и тихие, как будто сговорились. Чимин сказал голосом, непривычно четким: «Мы убьем тебя. Мы – твоя болезнь». Намджун, не глядя на него, прошептал: «Он прав. Мы высасываем из тебя жизнь. Ты должен быть свободен». Юнги слушал, и его огромное, уставшее сердце, казалось, остановилось. Он видел их боль, их искреннюю, искаженную болезнью заботу о нем. И тогда он принял решение. Самое страшное решение в своей жизни. «Хорошо, — тихо сказал Юнги. — Если вы так хотите… Давайте закончим это». Он не стал спорить. Не стал уговаривать. Он взял их за руки, холодные и маленькие в его ладонях, и повел в спальню. Уложил их обоих в их общую кровать, как всегда, когда им было плохо. Принес им стаканы воды и их таблетки. «Выпейте, — мягко сказал он. — Чтобы не было больно и страшно». Они послушно выпили, глядя на него глазами, полными любви и отчаяния. Он лег между ними, обнял их, прижал к себе. Он шептал, как всегда, слова любви. О том, как они красивы. Как он счастлив, что они есть. Как ему не страшно. Дыхание Чимина и Намджуна стало ровным и глубоким. Успокоительное подействовало. Юнги лежал, глядя в потолок, и ждал. У него не было таблеток для себя. Только тишина. Через час дверь в квартиру открылась своим ключом. Вошел мужчина в белом халате, сопровождаемый двумя санитарами. Он подошел к кровати и с глубокой печалью посмотрел на спящую троицу, а затем — на бодрствующего Юнги. «Вызвать скорую для них?» — тихо спросил санитар. «Нет, — так же тихо ответил врач. — Для него. Это его фантазия. Снова рецидив». Юнги улыбнулся ему своей самой нежной, любящей улыбкой, той, что он дарил только своим омегам. «Не бойтесь, доктор. Это просто голоса. Они всегда здесь. Мои Чимин и Намджун. Они просто спят». Санитары осторожно приблизились к Юнги, который обнимал пустые подушки, прижимая их к груди с безумной, безмерной нежностью. В его личной, непроницаемой реальности он был альфой, спасающим своих возлюбленных. В реальности жестокой и общей он был одиноким шизофреником, чье одиночество было настолько всепоглощающим, что оно создало целый мир, где его безумие называлось любовью, а пустота в его руках — теплом двух хрупких тел.