Рыбак рыбака

      «Потому и страшно. Почему? Да потому», — весьма содержательный диалог всплыл в голове сам собой. Обычно люди думают через ассоциативный ряд, но тут, казалось, им и не пахло. Хотя… Пахло воском и ладаном — неотъемлемыми атрибутами каждого священнослужителя — и, что логично, сигаретами. Копиа курил с четырнадцати (католическая школа для мальчиков никого не щадила). Возможно, они тоже были пресловутой деталью классического портрета, но Копиа и не старался казаться уникальным, в конце-то концов каждый кардинал курит или, по крайней мере, очень хочет этого. Невозможно не поддаться пороку пьянства или табачному змию, выслушав столь много исповедей. — Как Господь на душу положит, — Терцо мелко облизнулся.       Рубцы на его шее влекли, и Копиа прищурился, всматриваясь. Терцо улыбнулся. Белая рубашка выглядела слишком инородно в темноте помещения; папа, отдавая дань традициям, предпочитал свечи. Странная прихоть, которая не должна существовать сейчас, но неисповедимы пути. Самая зашоренная фраза, без нее как без рук, дарует утешение всем, кроме говорящего. Стоит ли завести осмысленный диалог? — Я бы пошутил, но… — Копиа отвел глаза. — Но не до шуток, — Терцо покивал, многозначительно глянул вверх, фыркнул. — Господь… Ты же понимаешь, да?       Копиа понимал, но на самом деле понимать не хотел. В какой момент началось это паломничество? Вот апостолы после вознесения Христа разбрелись с проповедями по миру, вот раскол христианства, вот многоконфессиональность, вот революция, а вот и… Вот и сошествие в самые недра, в лоно греха. — Это не страшно, — Терцо мерно перекатывал темно-красное вино в бокале, — совсем не страшно. — Геенна огненная, да не внушает ужас? — Копиа цокнул языком.       «Лучше тебе войти в жизнь хромому, нежели с двумя ногами быть ввержену в геенну, в огонь неугасимый, где червь их не умирает и огонь не угасает», — Марк, 9:45. Копиа хромым не был, и это, видимо, стало главной причиной того, что теперь он удостоен столь сомнительной чести. Нет, конечно, не сомнительной, грешно думать так о великой миссии, но страх делает с людьми вещи и похуже, чем просто заставляет усомниться в себе и вере. У людей нет инстинктов — так говорят современные ученые, но Копиа отчетливо чувствовал, как инстинкт самосохранения пищал зашуганной крысой в недрах его души. — Ты ведь хочешь получить право на участие в конклаве, кардинал? — крупное золотое кольцо блестело на безымянном пальце правой руки. — Хочу, но… — Копиа отвел взгляд.       Греховно ли сомнение? Фома Неверующий был апостолом, но он и раны Христа трогал. Копиа же предстояло потрогать нечто другое. Грех во плоти. — Копиа, послушай меня, — Терцо привычно отер шрам ладонью, — ты достоин не только самой возможности участия, ты достоин того, чтобы занять мое место.       Смешно. Терцо — третий папа римский нового времени, незнакомый сводный брат по отцу, всеми любимый и почитаемый, прошедший паломничество в двадцать. Сидит тут, наливает лучшее вино, уговаривает пройти испытание, даже грим, символ отречения от старого, смотрится на нем изысканно. Смотрит на Копиа, странного и извечно одинокого, что в семинарии, что в услужении; тонкоскулый бастард с рыбьими зелеными глазами, обведенными черной подводкой. — Тебя до сих пор называют так? — уголок рта Терцо дернулся.       Дернулись и нервы Копиа. Или вздернулись — это уж как посмотреть. — Крысоловом? — губы, бордовые (почти черные) от густого вина, иронично изогнулись в тонкой улыбке. — Да, конечно. — До сих пор не могу взять в толк, отчего же… — белый глаз Терцо смотрел Копиа прямо в душу.       Греховно ли сомневаться в мотивах его святейшества? Да, конечно, как ни крути — хоть справа, хоть слева. Сомнение греховно, никуда от этого не деться. Копиа покается своему духовнику уже после, потому что времени больше нет. Да и отказаться уже нельзя. Что скажет общественность? Пресса? Братья и сестры, паства? Как Копиа посмотрит в глаза приходу, как сможет он, трус, потом стоять на амвоне и читать проповедь? Никак.       «Человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих», — Иаков, 1:8. Удручающе точен в своем послании. Как корабль назовешь, так оно и поплывет, а тут дуализм не то что читался, он был рожден в дуальности. Каково быть внебрачным сыном папы римского? Рожден во грехе, а кардинал. Тень сводного брата, бубонная чума современной церкви, крысолов, что спасет от смерти, а потом убьет всех детей города. Злосчастное стечение мелких неоднозначностей, которое привело его сюда: в Рим, в Каза Санта-Марта, в покои третьего папы Терцо. — Копиа, посмотри на меня.       И Копиа посмотрел на его гладко выбритое лицо, на носогубные морщины, прорезавшие тонкую кожу, на наместника Бога на Земле в целом и на Терцо в частности. Посмотрел и тут же захотел отвернуться, спрятаться в гостевой комнате, заскулить побитой псиной где-нибудь подальше отсюда, чтобы не видеть благородного и безгрешного лика понтифика. — Послушай меня внимательно, — Терцо поставил бокал с вином на стол и придвинулся ближе, — нет кардинала достойнее, чем ты. Нет и не будет в ближайшее время, потому что деяния твои благочестивы, а помыслы не имеют значения, пока ты их не воплощаешь в жизнь. Мы все еще живем по Новому завету, а ты стремишься к Ветхому. — Снова возвращаемся к извечной полемике? — Копиа крупным глотком отхлебнул вина. — Ты жаждешь чистоты, и стремление это похвально, но ветхозаветные заповеди невозможно исполнить. Хотя, возможно, вот это вот «не убий», и то сомнительно.       Ему хотелось бы возразить папе со всей самоотдачей и горячностью, но Копиа давно растерял весь пыл, который теплился в нем еще в самом начале, в семинарии. Ни один человек не может быть праведным, если за его плечами тенью стоит смерть. Но можно ли сравнять блаженного убийцу и мирянина, завидующего ближнему? Можно ли к ним в ряд поставить кардинала католической церкви, мыслями уподобившегося великому грешнику? О, грехи наши тяжки; тяжка похоть, что сковывает сердце.       Религия должна отвечать на вопросы, рассеивать крамольное сомнение, с которым живет все человечество поголовно, но Копиа томился от невозможности понимания себя самого, что уж говорить о службах, о тяжком грузе амвона. Когда Копиа шагал к кафедре, прижимая к груди священное писание, он видел перед собой не сцену для проповеди, а виселицу. — Ваше первосвященство, вы же знаете, что моя позиция весьма… — Копиа подпер подбородок рукой. — Весьма взыскательна и критична, — Терцо снова улыбнулся, его лицо искривилось странной восковой маской в полумраке свечей. — Хотел бы я сказать, что вы не правы. — Так скажи.       За окном сгущались сумерки. Облака горели ярко-розовым. Дневные птицы уже отошли ко сну, а ночные еще не были готовы к пиршеству. Копиа прищурился. Понтифик вальяжно откинулся на спинку стула. Белое одеяние слепило глаза. — Сказать? — Искушаю тебя как могу, кардинал, — казалось, что еще чуть-чуть, и Терцо начнет качать ногой под столом. — Что, прости меня, дрянного в том, чтобы сказать то, о чем думаешь?       И вот тут-то до Копиа дошло, что у него остался один-единственный шанс, которым стоит воспользоваться прямо сейчас. Соскользнуть с крючка уже не получится, но… — Скажу, ваше первосвященство. — Скажи, — Терцо мягко рассмеялся.       Бархатный голос, бархатный зукетто. А кожа его ладоней тоже бархатная на ощупь? Бледная. Нежная ли? — Откуда у вас этот шрам?       Вот. Сказал. И мир не схлопнулся, даже потолок не обрушился на голову.       Терцо усмехнулся, стащил зукетто с макушки, кинул на стол. Потер пальцами шрам, мелко сдавил кожу над кадыком. Выдохнул. Пальцы Копиа затряслись. Как же жаждет. — Проходя паломничество, мы умираем, — Терцо расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, оголяя шею еще больше, позволяя взгляду Копиа пожирать открывшийся кусочек кожи, — и попадаем на заслуженный круг, ты сам это знаешь. — На какой вы попали, ваше первосвященство? — голос дрогнул. — На девятый, — Терцо мелко облизнулся, ярко-алый язык прошелся по черной матовой помаде, — я предал тебя, Копиа. — Вы… — Знал о брате, но не спас, — Терцо тяжело поднялся со стула, шагнул к Копиа, — и теперь меня вечно сковывает холод льдов, удерживающих Люцифера и Иуду, Кассия и Брута. И я несу свой крест, ибо велено нести его с гордо поднятой головой. Но мне холодно. Прости.       Понтифик, безгрешный и великий, опустился на колени, снова заглянул прямо в душу белым глазом, выворачивая жаркое нутро Копиа. — Я не хочу проходить паломничество, потому что мне уготован второй круг, — Копиа, словно бесноватый, почти заскулил. — Ты будешь обречен вечно задыхаться, кардинал. С твоей пагубной страстью к курению… — Страстью к вам. — Прости. …и если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится, и скажет: каюсь, — прости ему. От Луки. От Лукавого.       Пальцы потянулись к шее. Терцо позволил. Розовое золото заката вспыхнуло в номере Каза Санта-Марта.