Снег тает только весной

Вскоре я проснулся. Ночной воздух, проникший через проломы в стенах, выстудил лабораторию до костей. Шерсть, ещё влажная от вчерашней росы и не успевшая толком высохнуть, свалялась и почти не грела. Я лежал на старой лежанке, свернувшись в самый тугой клубок, на который только было способно моё тело, но холод всё равно пробирался внутрь — медленно, упрямо, как вода сквозь трещины в камне. Он забирался под шерсть, под кожу, под рёбра, оседал в костях тупой, ноющей болью. Лапы закоченели так, что я почти не чувствовал подушечек. Кончик хвоста онемел. Уши, всегда чуткие, сейчас казались двумя ледяными треугольниками, которые не гнулись и не двигались. Несколько минут я просто лежал, не открывая глаз. Сознание возвращалось медленно, неохотно, как будто не хотело всплывать из темноты в реальность. В этой темноте не было ничего — ни снов, ни мыслей, ни образов. Только пустота. Только покой. Только забвение, которое казалось почти милосердным. Реальность была хуже. В реальности меня ждала разрушенная лаборатория, пустая клетка и пятно засохшей крови на полу. Реальность не хотела, чтобы я забывал. С трудом разлепил веки. Утренний свет, серый и неяркий, пробивался сквозь пролом в стене, заливая помещение холодным, безжизненным сиянием. Пыль, потревоженная моим дыханием или движением, медленно танцевала в этом свете, кружась в воздухе, как крошечные призраки. Лаборатория выглядела так же, как вчера: разрушенные стены, обвалившийся потолок, груды обломков, открытые клетки. Ничего не изменилось. Никто не пришёл. Никто не спас. Никто не вернул Рыжика. Я попытался встать. Лапы не слушались. Мышцы, затёкшие от долгого сна в неудобной позе и ослабленные голодом, отказывались работать. Первая попытка подняться закончилась тем, что я просто завалился на бок, больно ударившись плечом о прутья клетки. Со второй попытки удалось сесть. С третьей — встать на все четыре лапы, хотя они дрожали и подкашивались, будто я только учился ходить. Голод. Он напоминал о себе тупой, непрекращающейся болью в животе, которая то затихала, то вспыхивала с новой силой. За всё время пути я съел только горсть каких-то ягод на опушке леса да пожевал травы у ручья, чтобы хоть как-то заглушить пустоту в желудке. Этого не хватило даже на то, чтобы поддерживать тепло в теле, не говоря уже о силах для долгого пути. Организм требовал еды — громко, настойчиво, не считаясь с моими душевными терзаниями. Ему было всё равно, что я потерял Рыжика. Ему было всё равно, что моя жизнь потеряла смысл. Ему нужно было топливо, и он требовал его с безжалостностью биологической машины. Я вышел из клетки. Остановился на пороге, оглядывая коридор. Вчера я пробежал его насквозь, не замечая ничего, движимый только паникой и надеждой. Сейчас, при свете дня, он выглядел ещё более удручающе. Коридор был завален обломками почти наполовину — куски штукатурки, бетонная крошка, осколки стекла, обрывки каких-то проводов, свисающих с потолка, как лианы в мёртвом лесу. В лужах застоявшейся воды плавали обрывки бумаг — страницы отчётов, протоколов, графиков. На стенах — тёмные разводы там, где протекала крыша. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом плесени, сырости, ржавчины и всё того же, не выветривающегося запаха страха. Я пошёл. Медленно, с трудом переставляя лапы. Каждый шаг давался с усилием, каждый поворот коридора казался непреодолимым препятствием. Но я шёл. Не потому что надеялся что-то найти. А потому что не мог просто лечь и умереть. Что-то внутри — то ли инстинкт выживания, то ли остатки человеческой воли, то ли простое упрямство, которое не дало мне сдохнуть ещё в лаборатории, — заставляло двигаться вперёд. Или, может быть, я ещё надеялся. Самую малость. Самую глупую, иррациональную, безнадёжную надежду. Что Рыжик где-то здесь. Что он спрятался в каком-нибудь углу, выжил, дождался меня. Что пятно крови на полу — не его. Или его, но он выжил. Рана оказалась не смертельной, его забрали, выходили, перевезли в другое место. Что я найду хоть какой-то след, хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что укажет мне, куда идти дальше и где искать. Я начал обыскивать лабораторию. Это было долгое, мучительное занятие. Лаборатория оказалась больше, чем я помнил. Или, может быть, она разрослась за время моего отсутствия — построили новые крылья, добавили новые помещения, расширили старые. А может, разрушения исказили пространство, превратив знакомые коридоры в лабиринт, где каждый поворот вёл в неизвестность. Я заглядывал в каждую комнату, в каждую клетку, в каждый закуток. Протискивался под завалами, карабкался по грудам обломков, пролезал в щели, которые были слишком узкими даже для моего гибкого кошачьего тела. Царапал бока об арматуру, резал лапы об осколки стекла, пачкал шерсть в саже и грязи. Пусто. Везде было пусто. Кабинет Танаки — тот самый, с разноцветными глазами, который называл меня Юки и говорил, что я уникален. Его стол перевёрнут, ящики выдвинуты, бумаги рассыпаны по полу гнилым ковром. Тот самый стул, на котором он сидел, допрашивая меня в человеческой форме, сломан и отброшен в угол. На стене — выцветший плакат с анатомической схемой какого-то животного, разорванный пополам. Я обнюхал углы, бумаги, обломки мебели. Запах Танаки, холодный и острый, как скальпель, ещё держался здесь — слабо, едва уловимо, перебитый плесенью и сыростью. Запах Рыжика отсутствовал. Его сюда не приводили — по крайней мере, не в последние недели перед разрушением. Процедурная, где меня кололи, резали, изучали. Металлический стол, к которому я когда-то был пристёгнут ремнями, сейчас опрокинут. Инструменты — скальпели, пинцеты, зажимы, иглы разного калибра — рассыпаны по полу, многие погнуты или сломаны. На кафельной плитке — тёмные пятна, которые могли быть чем угодно: кровью, химикатами, просто грязью. Я обнюхал каждое пятно. Кровь была разной. Собачьей, кошачьей, крысиной — целый букет животных запахов, смешавшихся в единый хор боли. Запаха Рыжика среди них не было. Комната отдыха персонала. Я помнил это место — сюда меня иногда приводили после тестов, если я был слишком слаб, чтобы идти обратно в клетку. Здесь стоял старый диван с продавленными подушками, кофейный автомат, который вечно ломался, и стол с разбросанными журналами. Сейчас диван провалился внутрь, автомат лежал на боку, журналы размокли и слиплись в одну бесформенную массу. На стене висела пробковая доска с графиками дежурств и какими-то объявлениями — всё ещё на месте, но выцветшее так, что буквы почти не читались. Я запрыгнул на диван, обнюхал подушки. Слабый запах Димы — молодого лаборанта, который иногда гладил меня и говорил «держись». Запах Усталости — женщины, которая работала здесь, кажется, круглые сутки. Запах Холода — начальника, от которого вечно пахло ментоловыми сигаретами и равнодушием. Но не Рыжика. Я искал почти весь день. Солнце, невидимое за плотными облаками, поднималось всё выше — серый свет становился ярче, но не теплее. Потом начало клониться к закату — света стало меньше, тени удлинились, поползли по стенам, как чёрные языки. Я обошёл все секции — от первой до седьмой, от подвала, где держали самых слабых и безнадёжных, до чердака, куда никогда не водили животных, но где могли хранить документы или оборудование. Заглянул в каждую открытую клетку, в каждую закрытую, в каждую полуразрушенную. Обнюхал каждую лежанку, каждую миску, каждую игрушку. Прислушивался к каждому звуку — не мяукнет ли кто, не поскулит, не завозится в углу. Ничего. Никого. Он исчез. Рыжик исчез. Его не было ни среди мёртвых, ни среди живых. Ни его тела, ни его следа, ни его запаха — кроме того единственного пятна в нашей клетке. Его забрали. Или он сбежал. Или случилось что-то ещё, чего я не мог понять, не мог представить, не мог осмыслить своим измученным, истощённым мозгом. С каждой пустой комнатой, с каждым пустым углом, с каждым отсутствием его запаха надежда угасала. Медленно, как уголёк, из которого вытягивают воздух. Сначала она горела ярко — когда я только начал поиски, когда каждый поворот коридора мог привести к нему. Потом — тускнела. Начинала мигать. Потом остался только пепел — серый, холодный, безжизненный. Я не заметил, как перестал надеяться. Это случилось не в какой-то конкретный момент. Не было такого: «вот сейчас я понял, что всё кончено». Просто в какой-то момент я осознал, что обнюхиваю углы уже не в поисках Рыжика, а по инерции. По привычке. Потому что не знаю, что ещё делать, куда ещё идти, зачем ещё жить. Голод стал невыносимым. Желудок уже не просто урчал — он болел постоянно, остро, сжимаясь в пустых спазмах. Я чувствовал, как силы покидают меня с каждым шагом, с каждым вздохом, с каждым ударом сердца. Ещё немного — и я просто упаду и не встану. Столовая нашлась в западном крыле, которое пострадало меньше всего. Видимо, взрыв или что там случилось, обошёл эту часть здания стороной — стены были целы, потолок держался, только пара трещин змеилась по углам. Я помнил это место. Сюда приводили персонал на обед — с улицы доносились запахи горячей еды, риса, рыбы, супа, иногда сладкого. Животных сюда не пускали, но я однажды пролез, когда конвоир отвлёкся, и успел стащить кусок рыбы со стола. Это было лучшее, что я ел в лаборатории, лучше, чем безвкусная паста из наших мисок. Тогда мне влетело от охранника, но оно того стоило. Сейчас столовая выглядела заброшенной и мрачной. Длинные столы и скамьи, которые я помнил чистыми и аккуратными, были перевёрнуты или сдвинуты к стенам. Холодильники стояли с распахнутыми дверцами — внутри темнота и запах протухших продуктов, от которого меня едва не вывернуло. Но кое-что уцелело. Сухие пайки, консервы, пакеты с чем-то, что не портится годами. Я нашёл вскрытую коробку с галетами — твёрдыми, как камень, почти безвкусными, но съедобными. Разгрыз пару штук, давясь крошками, запил водой из лужи в углу — дождевая вода, чище, чем та, что была в других местах. Желудок принял еду с благодарностью, боль немного отступила, в теле появилось чуть больше тепла. Но вместе с теплом пришло и осознание. Полное. Окончательное. Бесповоротное. Рыжика здесь нет. Я обыскал лабораторию от подвала до крыши. Я обнюхал каждый угол, каждую клетку, каждое пятно на полу. Я не нашёл ничего, кроме одного пятна крови в нашей старой клетке. Он исчез. И я, скорее всего, никогда не узнаю, что с ним случилось. Никогда не узнаю, жив ли он, спасся ли, погиб ли, забрали ли его в другую лабораторию или он умер здесь, на этом самом полу, а тело унесли и уничтожили, чтобы не оставлять следов. Никогда не узнаю, было ли ему больно. Звал ли он меня. Ждал ли до последнего. Думал ли обо мне в свои последние минуты — если они были последними. Эта мысль была невыносимой. Она давила на грудь, мешала дышать, заставляла сердце биться неровно, с перебоями. Я смотрел на разгрызенную галету, на свои грязные лапы, на пыльный пол столовой — и не чувствовал ничего. Совсем ничего. Пустота, которая вчера была острой, режущей, кричащей, сегодня стала глухой, тупой, бездонной. Она поглотила все эмоции — и горе, и вину, и злость, и надежду. Осталось только серое ничто. Только усталость. Только желание лечь и не вставать. Я вернулся к нашей клетке. Шёл медленно, с трудом переставляя лапы, которые будто налились свинцом. Коридоры, по которым я бежал вчера в панике, сейчас казались бесконечными. Завалы, которые вчера перепрыгивал с лёгкостью, сейчас приходилось обходить или переползать с мучительной осторожностью. Каждое движение давалось с усилием, каждый шаг отдавался болью в затёкших мышцах. Тело требовало отдыха. Тело хотело лечь и забыть обо всём. Но я шёл. Потому что больше ничего не мог сделать. В клетке ничего не изменилось. Пыльная лежанка. Пустая миска. Пятно крови на полу. Игрушечная мышка, которую я смастерил когда-то из обрывка подстилки, всё ещё валялась у решётки, забытая и никому не нужная. Я посмотрел на неё. Раньше Рыжик с ней играл — подбрасывал лапой, ловил, катал по полу, приносил мне, чтобы я тоже поиграл. Я обычно отмахивался — мне было не до игр, я был занят выживанием, планированием побега, тренировками. А он всё равно приносил. Снова и снова. Смотрел своими жёлтыми глазами, полными надежды, что в этот раз я отвлекусь и поиграю с ним. Я так и не поиграл. Так и не уделил ему достаточно внимания. Так и не показал, как сильно он для меня значил. Наклонился, взял мышку в зубы. Ткань была жёсткой, пыльной, безвкусной, пахла старой слюной и временем. Но это было единственное, что от него осталось. Единственная вещь, которая связывала меня с ним, единственный мостик через пропасть неизвестности. Я не мог оставить её здесь, в этой мёртвой лаборатории, среди руин и пыли. Она должна быть со мной. Она должна быть сохранена. Чтобы помнить. Чтобы не забыть. Чтобы хотя бы что-то, хотя бы крошечная часть Рыжика продолжала существовать. Вышел из клетки, из секции, из лаборатории. Шёл, не оборачиваясь. Сжимал мышку в зубах так крепко, что челюсти сводило, но не разжимал хватки. Позади оставались разрушенные стены, груды бетона, ржавая арматура, открытые клетки, запах страха и смерти. Впереди был лес. И пустота. Мир вокруг меня как-то странно изменился. Краски потускнели, будто кто-то накрыл лес серой марлей. Звуки доносились приглушённо — шум ветра в кронах, шорох листьев, далёкий крик какой-то птицы, — но они не проникали внутрь, не вызывали никаких эмоций, не заставляли прижимать уши или оглядываться по сторонам. Запахи леса — прелая листва, мокрый мох, грибы, смола, — тоже казались разбавленными, слабыми, будто доносились издалека, хотя я шёл прямо по ним. Всё это было где-то снаружи, за какой-то невидимой стеной, которую я не мог преодолеть. Я шёл, не разбирая дороги, не сверяясь с картой в голове, не думая о направлении. Зачем? Какая разница, куда идти? Куда бы я ни пришёл, Рыжика там не будет. Кацуки — Кацуки был там, в своём доме, со своей семьёй. Но я не мог вернуться к нему. Не сейчас. Не с этой пустотой внутри, не с этой мышкой в зубах, не с этим грузом вины, который давил на плечи. Я не мог смотреть в его красные глаза и делать вид, что всё в порядке. Потому что всё было не в порядке. Потому что я потерял того, кого любил. Потому что я снова бросил его — на этот раз не в лесу, не в клетке, а где-то там, в неизвестности, откуда он уже не вернётся. Ветки хлестали по морде, но я не уворачивался. Колючки цеплялись за шерсть, вырывали клочья, но я не обращал внимания. Лапы скользили на влажных корнях, проваливались в ямы, но я просто шёл дальше, не замечая препятствий. Время текло мимо, не задевая меня. Солнце, наверное, садилось — лес становился темнее, тени длиннее. Или, может быть, это были новые облака, закрывшие небо. Какая разница? В голове было пусто. Или, наоборот, слишком полно — мыслями, которые ходили по кругу, как заезженная пластинка. Рыжик. Кровь. Клетка. Мышка. Я опоздал. Рыжик. Кровь. Клетка. Мышка. Я опоздал. Снова и снова, без конца, без перерыва. Мышку я держал в зубах. Единственное, что осталось. Единственное, что имело значение. Я не заметил, как снова вышел к тому самому дубу, на котором ночевал до прихода в лабораторию. Забраться на него не получилось — лапы не слушались, когти скользили по влажной коре, мышцы отказывались работать. Я попытался трижды — и трижды падал, больно ударяясь о корни, выпирающие из земли. С четвёртой попытки плюнул на безопасность, лёг прямо у подножия дерева, в развилке между двумя толстыми корнями, где было относительно сухо и не так сильно дул ветер. Мышку положил рядом с собой, на землю, но придерживал лапой, чтобы не унесло ветром. Прижался к ней боком, чувствуя сквозь шерсть её жёсткую, пыльную поверхность. Лес шумел где-то далеко-далеко. Сова ухала ещё дальше. Звёзды, наверное, зажглись на небе, но я их не видел. Я закрыл глаза, и уснул.