Кровь и плоть

      В огромном зале Летнего замка было прохладно даже в полдень. Высокие окна пропускали мягкий свет, играющий на каменных плитах пола. Дейлла и Рей носились друг за другом, толкаясь и смеясь. Рей, которой едва минуло восемь, только что увернулась от Дейллы и спряталась за тяжелой бархатной портьерой, выглядывая оттуда с хитрой улыбкой.       Отец должен был вернуться из столицы со дня на день, но пока они были представлены сами себе. Нет, был, конечно, еще и Дейрон, их старший брат, но после женитьбы он все реже появлялся в замке.       — Не прячься, я все равно тебя найду! — крикнула Дейлла, остановившись перевести дух.       Ей было шестнадцать, тонкая, как тростинка, с большими темно-фиолетовыми глазами на бледном лице. Она поправила выбившуюся прядь и уже собралась нырнуть за колонну, как вдруг замерла.       Звук шагов.       Они были тяжелыми, чуть шаркающими, но не той тяжелой поступью отца или более легкой и быстрой — Дейрона. Дейлла обернулась и увидела его у входа.       Сначала она подумала, что это какой-то чужеземец, наемник или купец, случайно забредший в замок. Он был невысок, но широк в плечах. Кожа загорелая, обветренная. Волосы, и без того белые, выгорели почти до белизны кости, коротко стриженные, они торчали в разные стороны жесткими прядями.       Он стоял, чуть склонив голову набок, и смотрел на них. На его губах играла легкая, почти ленивая улыбка, но глаза… глаза были лилового оттенка, такие же, как у нее, но в них таилось что-то чужое, холодное. Они скользили по фигурке Рей, по самой Дейлле и, казалось, оценивали, взвешивали.       Дейлла вдруг почувствовала, как смех застрял у нее в горле. Она сделала шаг назад и наткнулась спиной на колонну. Рей, заметившая неладное, высунулась из-за портьеры и замерла, приоткрыв рот.       Незнакомец шагнул в зал. Его сапоги из мягкой кожи гулко стучали по камню. На нем была простая, но добротная рубаха из темно-красного сукна, на поясе висел короткий меч с потертой рукоятью. От него пахло приторно-сладко.       Он остановился в нескольких шагах от Дейллы, и солнечный луч упал прямо на его лицо. На мгновение ей показалось, что она видит в его чертах что-то знакомое — линию скул, разрез глаз… как у отца, как у Дейрона. Но что-то в нем было другим, искаженным, словно отражение в мутной воде.       — Дейлла, — произнес он. Голос у него оказался мягким, с хрипотцой, и немного насмешливым. — Ты, должно быть, меня не помнишь.       Он сделал еще полшага вперед, и его тень накрыла ее.       — Я твой брат. Эйрион. Не забыла еще?       Улыбка на его губах стала шире, но глаза остались такими же холодными. Он протянул руку, словно хотел коснуться ее лица, но замер на полпути, давая ей возможность рассмотреть загрубевшую кожу, мозоли на пальцах, тонкий белый шрам, пересекающий костяшки. Конечно, она его помнила.       — Ты выросла, — добавил он задумчиво. — А я вернулся.       Она сморгнула, стараясь сбросить внезапный ступор.       — Рей, иди, скажи леди Кире, что наш брат прибыл. Если найдешь Дейрона, то… тоже расскажи ему. — Она отпустила сестру, что недоверчиво косилась на Эйриона. Тот проводил ее задумчивым взглядом.       Как себя с ним вести, Дейлла не понимала. Когда она была младше, он не интересовался ей и Рей, лишь иногда дразнил, а она, куда более непосредственная, чем сейчас, показывала ему язык.       — Отца нет?       Брат осматривал зал с видом, будто был тут впервые.       Прошелся вдоль колон, уселся в кресло, с деловитым видом шлепнув по подлокотникам, откидываясь назад, разводя ноги.       — Подойди, ну же, — скомандовал он, неотрывно наблюдая за ней.       Дейлла сжалась, трусливо захотела обнять себя за плечи под пытливым взглядом Эйриона. Сейчас он был чужим мужчиной, а не задиристым старшим братом. И все же она сделала шаг, второй, останавливаясь неподалеку от него.       — Отец вернется со дня на день, — голос ее позорно дрогнул. Мысленно она тут же себя отругала. — Он знает, что ты?..       — Боишься, что я сбежал, не исправившись, сестренка? — хохотнул он, покручивая крупный перстень на мизинце. — Знает. Я писал ему. Большая, — протянул он, и это была не констатация факта, а оценка.       Он окинул ее фигуру медленным взглядом — от тонких щиколоток, выглядывающих из-под подола простого голубого платья, до запястий, которые она так и не решилась обхватить руками, до шеи, до губ.       — И худющая. — Он усмехнулся собственным словам и похлопал ладонью по колену. — Садись. Или я должен к тебе подойти и усадить сам?       Это прозвучало не как предложение. Это прозвучало как приказ, за которым последует действие, если его не выполнить. Дейлла почувствовала, как предательски дрожат колени, делая шаг к креслу. Она опустилась на его колено, старясь не садиться полностью, удерживая вес и стараясь сохранить между ними хоть какое-то расстояние, но Эйрион тут же качнулся, сокращая его. Она ощутила запах — кожа, чужие пряные масла. Так пахло от наемников, что иногда заходили в замок к отцу.       Он неожиданно поднял руку и взял прядь ее серебряных волос, пропуская между пальцами, а затем перекидывая ее косу на правое плечо. Горячие пальцы легли ей на заднюю часть шеи, удерживая, поглаживая.       — Помнишь, я сажал тебя так же, когда ты была младше?       Она не помнила. Смотрела не моргая, боясь вздохнуть. Теперь ей было не спрятаться от чужих глаз, так похожих на ее собственные. Вблизи она видела, что сквозь загорелую кожу пробивалась светлая легкая щетина, что на красивом лице прибавилось мелких бледных шрамов.       Он говорил это, не отводя взгляда. Изучал ее.       — Сколько тебе? Шестнадцать? — Он хмыкнул. — В Лисе много нашей крови. И знатные, и шлюхи, все как на подбор беловолосые. Возможно, теперь и у тебя появилась пара племянников, — хохотнул Эйрион. Его палец скользнул по ее подбородку вверх, к щеке, и остановился.       Рука Эйриона, все еще лежащая на ее щеке, скользнула вниз. Медленно. Лениво, словно он и сам не придавал этому значения. Провела по шее — костяшки задели бьющуюся жилку, почувствовали, как часто-часто бьется пульс. Его рука опустилась на плечо, сжала на мгновение, будто проверяя, есть ли там хоть капля плоти, а не одна только тонкая кость.       — Худая, — повторил он задумчиво, скорее для себя.       Его ладонь скользнула ниже, по руке, заставляя ее кожу покрываться мурашками даже сквозь плотную ткань платья. Дейлла замерла, боясь дышать. Это было неправильно. Он просто… он просто проверяет, как она выросла? Старшие братья иногда такие? Она не знала. Дейрон никогда не касался ее так. Дейрон вообще редко ее касался, разве что по плечу похлопает.       Эйрион тем временем продолжил свое неторопливое исследование. Его пальцы добрались до ее колена и мягко, по-свойски, легли поверх ткани, чуть сжимая.       Его ладонь лежала на ее колене тяжело и горячо. Большой палец начал выписывать ленивые круги по внешней стороне, там, где под тканью угадывалась коленная чашечка. Жест был почти успокаивающим, почти заботливым. Почти братским. Если бы не взгляд, которым он смотрел на нее, — тяжелый, маслянистый.       — Скажи-ка мне, сестренка, — голос его стал тише, интимнее, словно они делили одну тайну на двоих.       Ладонь на колене чуть сместилась, пальцы скользнули внутрь, по внутренней стороне бедра, едва заметно, едва ощутимо поглаживая через ткань.       — Ты у отца любимица? — Рука замерла, ожидая ответа. — Ну же. Говори. — Он чуть наклонил голову, и улыбка его стала шире, обнажая неровные острые зубы. — Так что? Любит тебя отец? Или так… терпит?       Лицо его впервые за все время исказилось странной злобной улыбкой, губы — поджаты, зрачки — расширены.       Ответить она не успела, вблизи послышались голоса, и он отпустил ее.       Шаги и голоса приближались. Дейлла узнала мелодичный говор Киры — та всегда говорила с певучим тирошийским акцентом, растягивая гласные, словно напевала. Рядом с ней звучал усталый голос Дейрона. Похоже, Рей все-таки нашла их.       Эйрион отреагировал мгновенно. Рука, только что тяжело лежавшая на ее бедре, исчезла, будто ее и не было. Он откинулся на спинку кресла, широко разведя локти, и на его лице вновь появилась та самая ленивая, почти добродушная улыбка, с которой он вошел в зал. Только глаза — глаза все еще блестели темным огнем, и Дейлла видела, как на шее у него бьется жилка, пульсируя в такт быстрому сердцебиению.       Она вскочила, едва не споткнувшись о собственную юбку, и отступила на два шага. Три. Четыре. Пока спина не уперлась в холодный камень колонны. В груди колотилось так, словно она только что бежала от самого замка до ближайшего леса.       Эйрион не смотрел на нее. Он с интересом уставился на арку, откуда должны были появиться вошедшие. На губах его играла та самая ухмылка — лукавая, почти мальчишеская. Будто и не было только что ничего. Будто не сидел он, поглаживая ее колено и выспрашивая про отцовскую любовь с таким выражением, от которого кровь стынет в жилах.       Первой вошла Кира. Высокая, статная, с выкрашенными в розовый, уложенными в замысловатую прическу волосами и смуглой кожей, выдававшей ее происхождение. На ней было тирошийское платье из синего шелка, глубоко открывающее плечи, — при дворе такие не носили, но Кира была чужеземкой, и ей прощалось. За ней, чуть пошатываясь, плелся Дейрон — осунувшийся, с темными кругами под глазами, от него разило перегаром, хотя день только перевалил за полдень.       — Мой принц! — казалось, Кира была удивлена не меньше самой Дейллы.       Дейрон же удивления не выказал, напротив, смотрел с выражением полного смирения. Эйрион поднялся из кресла, неторопливо, с ленцой, но Дейлла заметила, как напряглись его плечи, как он сжал челюсти. Казалось, все, кроме Дейрона, для него были неважны.       — Брат, — голос Дейрона прозвучал глухо, без особой радости.       Он протянул руку, и Эйрион пожал ее — крепко, по-мужски, но Дейрон почти не ответил на пожатие.       — Дейрон. — Эйрион осклабился, на этот раз вполне дружелюбно. — Удивительно, что пьянство не изменило тебя ни на миг. — Он хлопнул его по плечу, и Дейрон нахмурился. — Или это женитьба так действует, а?       Усмешка, обращенная Кире, не выглядела уважительной или доброй, скорее напротив.       — Невестка, должно быть, хорошо тебя обхаживает, а, братец? — все глумился он под недовольный взгляд жены Дейрона. — Жаль, кузену не помогло.       — Хватит. Дейлла, распорядись, чтобы нашему брату подготовили покои. А мы пока посидим, поговорим, — наконец взял себя в руки Дейрон, устало убирая волосы за уши.       Дейлла кивнула, обрадовавшись возможности сбежать.

***

      Вечер опустился на Летний замок синими сумерками. В коридорах зажгли факелы. Дейлла, тревожная больше обычного, не хотела сидеть со всеми за ужасно неловким ужином, а потому отпросилась, сославшись на плохое самочувствие. Кира — со скорбным недовольным лицом, Дейрон был хмур и пил больше обычного, а Эйрион… Эйрион сидел во главе стола, на отцовском месте, и улыбался ей через весь зал. Улыбался так, что кусок в горло не лез.       Теперь дверь заперта. Служанка давно ушла. В камине догорали дрова, бросая на стены пляшущие тени. Дейлла стояла посреди комнаты, и воздух здесь, в ее личном пространстве, наконец-то чист — не пахло чужим потом, вином и той тяжелой, липкой близостью.       Она медленно развязала шнуровку платья. Пальцы слушались плохо, путались в тесемках. Ткань упала к ногам, за ней последовала нижняя сорочка — тонкое полотно, почти прозрачное в свете углей. Дейлла перешагнула через ворох одежды и осталась обнаженной.       В комнате прохладно, но ей жарко.       Зеркало стояло в углу — большое, в тяжелой деревянной раме. Обычно она избегала подолгу смотреть в него. К чему? Она знала, что бледная, худая, что грудь у нее едва наметилась, а бедра все еще угловатые, девичьи. Кира рядом с ней настоящая женщина.       Но сейчас она подошла к зеркалу вплотную, и отражение приблизилось к ней из темноты.       Она видела себя всю. Серебряные волосы рассыпались по плечам, касались острых ключиц, прикрывали груди. Тонкая талия, выступающие ребра, плоский живот, ноги тонкие, длинные, с острыми коленками.       Дейлла подняла руку и медленно, кончиками пальцев, коснулась своей шеи. Там, где сегодня ее касался Эйрион.       Кожа помнила тепло. Странное, чужое, тяжелое тепло мужской ладони. Она закрыла глаза и вдруг увидела это так ясно, словно стоит сейчас не перед зеркалом, а сидит на его коленях. Его лицо снизу, блестящие глаза, расширенные зрачки, неровные зубы в злой улыбке. Как он спросил об отце…       Почему он спросил именно это? Почему ему важно знать, любит ли ее отец?       Пальцы Дейллы скользят ниже — по ключице, по плечу, по руке. Она провела их так же, как вел он. Опустила на грудь, сжала и тут же вздрогнула. Соски затвердели под собственной ладонью, и это ощущение такое острое, неожиданное, что у нее перехватило дыхание.       Она открыла глаза и посмотрела на свое отражение.       — Что со мной не так? — прошептала она вслух.       Она убрала руку и провела ладонями по бокам, по талии, по бедрам. Кожа гладкая, теплая. Она чувствовала себя странно, будто впервые видит свое тело. Будто до сегодняшнего дня оно принадлежало только ей, девочке, ребенку, а теперь…       Теперь на нее кто-то посмотрел. Иначе. Не как на сестру. Не как на ребенка.       Дейлла повернулась боком, рассматривая профиль. Впалый живот, выступающие ребра, круглая линия ягодиц. Она вдруг вспомнила, как его пальцы сжались на внутренней стороне бедра, где кожа особенно нежная. И там, внизу живота, разлилось странное, тянущее тепло, от которого захотелось сжать ноги.       Она не понимала этого чувства. Оно пугало.       Дейлла резко отвернулась от зеркала, схватила сброшенную сорочку и натянула обратно.       Она легла в постель, сжалась в комок, закрыла глаза и приказала себе не думать. Но мысли не оставляли ее:       «Почему он вернулся? Почему смотрел на меня так? Почему я позволила ему касаться себя? Почему не отодвинулась сразу?»       И самое страшное, что она не могла ответить ни на один вопрос.

***

      Следующие несколько дней превратились для Дейллы в странное испытание. Эйрион не делал ничего неподобающего. Ровным счетом ничего. Он вел себя как… обычно? Будто и не было трех долгих лет.       За завтраками он занимал отцовское место во главе стола. Дейрон был слишком пьян по утрам, чтобы возражать, да и вообще редко возражал кому-либо.       Он ей нравился.       Сказать это себе оказалось… удивительно легко. Странно. Но легко.       Очередным вечером, в своей постели, Дейлла перевернулась на бок, подтянула колени к груди. Вспомнила, как впервые заметила это — не с ним, нет. Гораздо раньше. Ей было, наверное, лет двенадцать. Она нашла в отцовской библиотеке книгу с картинками — анатомический трактат мейстера из Староместа. Там были изображения тел, мужских и женских, разрезанных, чтобы показать внутренности.       Дейлла тогда долго рассматривала эту картинку. Листала назад, вперед, возвращалась к ней снова. Внизу живота возникало странное, тянущее чувство, теплое и смутное. Она не понимала, что это, но знала, что об этом лучше не говорить. И так и было, она никогда не говорила об этом. Никому. Потому что приличные дамы не думают о таком. Не замечают такого. Не чувствуют.       Но она чувствовала. Всегда чувствовала. Просто это было что-то эфемерное, лишь образы из головы. А теперь оно собралось в одну точку. Сфокусировалось на нем. На Эйрионе. На ее непутевом старшем брате.       Дейлла села на постели, обхватила колени руками. Луна светила в окно, заливая комнату холодным серебром. Она посмотрела на свою руку — тонкую, бледную, с длинными пальцами. Представила, как эта рука касается его лица. Его плеч. Его груди. Жар разлился внизу живота, знакомый и теперь уже не пугающий.       Она ненормальная. Она знала это всегда. Все Таргариены немного безумны, говорят люди. Может, это безумие так и выглядит? Не в криках и припадках, а в том, чтобы смотреть на брата и чувствовать то, что должна чувствовать только к мужу? Которого у нее нет и, наверное, не будет, потому что кто возьмет ее, такую странную, молчаливую, с вечно угрюмым взглядом?       Дейлла опустила ноги на пол, подошла к окну. Внизу, во внутреннем дворе, горел одинокий факел. Чья-то тень мелькнула и исчезла. Может, стражник. Может, он.       Она улыбнулась собственным мыслям. Глупая. Конечно, не он. У него свои покои, свои дела. Ему нет дела до странной младшей сестры, которая смотрит на него слишком долго и краснеет, когда он рассказывает про лисенийских шлюх.       Но принятие уже случилось.       — Что ж, — прошептала Дейлла в темноту. — Значит, я такая.       Возможно, отец зря не опасался за нее и считал, что молчаливость и скромность — благо.

***

      Лицо у Эйриона было… живое. Очень живое. Не такое, как у Дейрона, вечно усталое, осунувшееся, с темными кругами под глазами от его снов и вина. У Эйриона каждая эмоция отражалась мгновенно — брови взлетали, губы кривились в усмешке, уголки глаз собирались лучиками морщин, когда он смеялся. И при этом в лице его сохранилось что-то почти мальчишеское.       Стоял жаркий вечер и Рей с Дейллой лениво лежали на террасе, пока Дейрон о чем-то говорил с Эйрионом, сидя у фонтана.       У него пухлые губы. Когда он не улыбался, они складывались в мягкую линию, почти обиженную. Но стоило ему улыбнуться, и на щеках появлялись ямочки. Глубокие такие, отчетливые. Дейлла вдруг поймала себя на том, что хочет потрогать эти ямочки пальцем. Провести по щеке, почувствовать, как кожа проваливается под подушечкой.       Она отогнала мысль и перевела взгляд ниже.       Он был невысок. Сидя рядом с Дейроном — а Дейрон пошел в отца, высокий и худой, — Эйрион казался почти приземистым, но дублет сидел на нем ладно.       В какой-то момент он откинулся на спинку стула, потянулся, и дублет чуть распахнулся на груди. Дейлла увидела полоску белой кожи — резко контрастирующей с загорелыми руками и лицом. Интересно, весь ли он такой белый под одеждой?       Она вспомнила тот день, когда отец и братья вернулись с турнира. Ей было тогда тринадцать. Она стояла во дворе Летнего замка и смотрела, как въезжают вороные кони. Отца она узнала сразу — его прямую спину, тяжелый взгляд. Дейрона — бледного, молчаливого, со шрамом на щеке. А Эйриона…       Она почти забыла его лицо тогда. Он сидел не в седле, ехал в повозке. Под глазом расплывался фиолетовый синяк, губа была разбита, на скуле — глубокая ссадина. И он молчал. Впервые в жизни молчал.       Потом она узнала: какой-то межевой рыцарь избил его на турнире. Прилюдно. А до этого — Суд Семерых, где погиб дядя Бейлор. Светлый, добрый дядя Бейлор, который всегда привозил ей сладости и гладил по голове, называя маленькой принцессой.       И все из-за Эйриона. Из-за его глупости. Из-за его наглости. Из-за того, что он не умел держать себя в руках. Дейлла тогда ненавидела его. Короткой, детской ненавистью, которая быстро забывается. А потом его сослали в Лис, и она почти перестала о нем думать. До этой недели.       Позже, ближе к ночи, Дейлла задержалась в библиотеке. Когда она вышла в коридор, факелы уже догорали, отбрасывая длинные дрожащие тени.       Он стоял у окна в нише. Прислонившись плечом к каменному косяку, Эйрион смотрел в темноту во двор. В руке он держал кубок — пустой, судя по тому, как он бездумно его покачивал.       — Сестра, — протянул он. — А я все ждал, когда ты появишься. Думал, может, ты вообще решила меня избегать.       Дейлла остановилась. Сердце забилось часто-часто, но она заставила себя смотреть прямо.       — Я не избегаю. Я искала книгу.       — Книгу. — Эйрион усмехнулся и оттолкнулся от стены. Шагнул к ней нетвердо, но уверенно. Остановился слишком близко. — Ты вся в книгах, да? Прячешься за ними. Думаешь, если будешь тихой и незаметной, никто ничего не заметит?       — О чем ты?       — Обо всем. — Он наклонил голову, рассматривая ее лицо с тем же жадным любопытством, что и в первый день. — О том, как ты на меня смотришь. О том, как ты ерзаешь на скамье, когда думаешь, что никто не видит. Думаешь, я слепой?       Кровь прилила к щекам, она вся покраснела. Дейлла открыла рот, чтобы что-то сказать, но он перебил:       — Глупая, — голос его стал тише, но от этого не мягче. — Глупая маленькая девочка. Думаешь, я не знаю, что у тебя в голове?       Он сделал еще шаг. Она отступила и уперлась спиной в холодный камень стены.       — Ты думаешь, это что-то значит? — Эйрион навис над ней. — Эти твои взгляды? Это дрожание? Ты хоть понимаешь, что если бы я хотел… — Он замолчал, и в тишине было слышно только их дыхание, его ровное и ее сбившееся. — Если бы я хотел, я бы давно это сделал, — закончил он почти шепотом. — Что-то ужасное. То, о чем ты даже думать боишься. И ты это знаешь.       Его рука поднялась и коснулась ее щеки легко, почти невесомо. Провела по скуле, зарылась в волосы у виска.       — Ты боишься меня, — сказал он, — и правильно делаешь. Но дело не в страхе, да? Дело в том, что тебе это нравится. — Дейлла дернулась, пытаясь отвести лицо, но его пальцы сжались крепче, удерживая. — Не дергайся. Я не сделаю тебе больно.       Усмешка тронула его губы, обнажив те самые неровные зубы.       Он отпустил ее так же внезапно, как и схватил.       — Иди спать, сестренка, — бросил он через плечо, уже отворачиваясь. — И не строй иллюзий. Все в твоей голове.              Обида обожгла горло. А следом — злость. Горячая, незнакомая злость на него, на себя, на этот дурацкий вечер.       Злость была новой. Раньше она вообще редко злилась — не на кого было. Отец строг, но справедлив, Дейрон в своих кошмарах, Рей слишком мала, Кира добра, а Эйгон и Эймон далеко. Мир был ровным и тусклым.       А теперь появился он. И мир вспыхнул.

***

      Отец вернулся, и стало только хуже.       Она злилась, когда видела, как Эйрион за завтраком пододвигает отцу вино, ловит каждое его слово, кивает с умным видом, будто не его три года назад с позором выгнали в ссылку. Выслуживается. Павлин перед отцом распускает хвост. И отец, кажется, начинает смягчаться: вчера вечером они о чем-то долго говорили в его кабинете, и голоса не повышались.       Она злилась, когда вспоминала дядю Бейлора. Светлого, доброго, мертвого. Из-за него. Из-за его тупой спеси и желания доказать, что он дракон. Дракон, которому разбили лицо на турнире.       Она злилась, когда ловила его взгляды. Эти насмешливые взгляды, которые говорили: «Я знаю, что я тебе нравлюсь, дурочка. И мне плевать».       А потом до нее дошли слухи.       Кира обмолвилась как-то за шитьем небрежно, устало и раздраженно. Эйрион ходил в бордели. Иногда возвращался под утро, пропахший вином и чужим потом. А иногда… иногда приводил их в замок. И делил их с Дейроном.       Старший брат, вечно пьяный, вечно в своих кошмарах, вечно ищущий забвения на дне кубка и в чужих объятиях. Дейрон, который женился на Кире без любви, который изменил бы ей с кем угодно, если бы нашел силы встать с постели. С Дейроном он ближе, чем с ней! Хотя он его терпеть не может, это видно невооруженным глазом. Но их связывают темные тайны, пьяные ночи, общее падение на самое дно.       Дни шли своим чередом. Все удивительно быстро адаптировались и привыкли к присутствию Эйриона. Лишь для нее он странный, чужой и до жути бесящий.       — Не сутулься, — голос отца заставил ее расправить плечи, удобнее садясь в седле.       Охота была инициативой Эйриона. И она, и Дейрон меньше всего хотели провести весь день в лесу и теперь сидели на лошадях с кислыми лицами.       Лес встретил их прохладой и запахом прелой листвы. Солнце клонилось к закату, бросая длинные тени между стволами. Дейлла держалась ближе к отцу, но охотничий азарт быстро разбросал всадников по лесу. Мейкар ушел вперед с загонщиками, Дейрон отстал, и Дейлла вдруг обнаружила, что едет одна по узкой тропе, а за спиной слышен только мерный топот еще одной лошади.       Она обернулась. Эйрион. Ну, конечно.       Он ехал в десятке шагов, неспешно, с видом человека, которому некуда спешить.       — Заблудилась? — спросил он негромко.       — Нет.       — А чего тогда встала?       Дейлла сжала поводья и пришпорила лошадь, уходя вперед, но лес становился гуще, тропа — уже, и скоро ей пришлось сбавить шаг. Он догнал ее и поехал рядом.       — Можешь не разговаривать со мной, — сказал он спокойно. — Но если не хочешь заблудиться, держись меня. Я знаю эти места.       — С каких пор?       — С детства. Мы с Дейроном лазали тут мальчишками. — Он усмехнулся чему-то своему.       Дейлла молчала, глядя прямо перед собой.       Впереди послышался лай собак — далеко, значит, охотники ушли в другую сторону. Сумерки сгущались, и лес наполнялся звуками: уханьем совы, треском веток под копытами, шорохом листвы.       — Далеко мы отъехали, — сказала Дейлла больше себе, чем ему.       — Да. — Эйрион осадил коня и прислушался. — Собак почти не слышно. Если рванем напрямик, через час будем у опушки.       Лес качнулся и рухнул куда-то в сторону.       Дейлла не поняла, что случилось — то ли лошадь испугалась внезапно выскочившего зайца, то ли корень под копытом предательски хрустнул. Мир перевернулся: небо, земля, деревья, снова земля. Удар пришелся на плечо, потом на колено, и она покатилась по мху и прелой листве, пока не замерла, прижатая к земле тяжестью собственного тела.       Лошадь ускакала. Топот копыт стих в отдалении.       Дейлла попыталась встать и зашипела от боли. Колено горело огнем, сквозь разорванную ткань брюк сочилась кровь, смешанная с грязью. Ладонь тоже была ободрана глубоко, до мяса, камешки набились в рану. Она оперлась на здоровую руку, приподнялась и замерла.       Тишина. Слишком тихо. Даже птицы замолчали. А потом она услышала фырканье. Тяжелое, низкое, совсем рядом.       Дейлла медленно, очень медленно подняла голову.       Олень стоял в десяти шагах. Огромный, старый, с ветвистыми рогами, темнеющими на фоне сумеречного неба. Черные глаза смотрели прямо на нее без страха, без желания убегать. В них было что-то древнее, спокойное и от этого особенно жуткое. Он фыркнул еще раз, ударил копытом о землю.       Дейлла замерла, боясь дышать. Она знала, что олени обычно не нападают, но этот…       Мысль пронеслась в голове, если он кинется, она не успеет встать. Рога распорют живот, копыта размозжат голову. И никто не найдет ее до утра, а к утру…       Олень сделал шаг вперед. И в то же мгновение что-то свистнуло в воздухе.       Дейлла не увидела стрелу — только услышала мокрый, хлюпающий звук, с которым она вошла в плоть. Олень дернулся, издал странный, почти человеческий хрип, и из его шеи хлынула кровь — густая, черная в сумерках. Он постоял еще мгновение, глядя на нее остановившимися глазами, потом подломились передние ноги, и он рухнул на бок, заваливаясь на мох.       Из-за деревьев вышел Эйрион. Лук в опущенной руке, лицо спокойное, даже равнодушное. Он подошел к оленю, носком сапога перевернул тяжелую голову, посмотрел на стрелу, торчащую точно в яремной вене.       — Хороший выстрел, — похвалил он сам себя, — давно так не попадал. — Потом поднял глаза на Дейллу.       Она сидела на земле, прижимая к себе разбитую руку, и смотрела на него снизу вверх. Колено пульсировало болью, кровь текла по ноге, но она почти не чувствовала этого. Слишком много всего сразу — страх, облегчение, удивление, и снова страх, но уже другой.       Эйрион подошел ближе, присел на корточки рядом. Осмотрел ее быстрым, цепким взглядом.       — Жива? — Она кивнула, не в силах говорить. — Руку дай.       Он с ней не церемонился, поднял рывком, не обращая внимание на ее завывания, промыл колено и руку водой из фляги и усадил на своего коня, усаживаясь сзади. В другой ситуации она, быть может, позорно бы обрадовалась такой близости, но сейчас думала лишь о саднящей ноге и мертвом олене, что остался позади.       Эйрион натянул поводья. Лошадь остановилась. Дейлла почувствовала, как он наклоняется ближе, так близко, что его губы почти касаются ее уха. В следующее мгновение он засмеялся.       — А знаешь, что я сейчас думаю, сестра? Я думаю, вот сидит она, такая теплая, живая, вся в крови. И смотрит на меня своими глазищами. И верит, что я ее спасу. Что довезу до замка, уложу в постельку, пришлю мейстера. — Усмешка стала шире. — Глупая, да? Верит тому, кто бросал людей без оглядки. — Его рука скользнула с ее талии вниз, к бедру. — Так что, Дейлла? — спросил он, и в голосе его не осталось ничего, кроме ледяной насмешки. — Бросить мне тебя? Прямо здесь?       Он замолчал, и в тишине было слышно только дыхание лошади да далекий крик ночной птицы.       И взгляд его — Дейлла чувствовала его затылком, спиной, каждой клеточкой тела — был прикован к ее колену. К темному пятну крови, проступившему сквозь ткань. К красному, живому, пульсирующему.       Он смотрел на кровь.       — Ну? — выдохнул он ей в ухо. — Что молчишь? Испугалась? Или ждешь, что я сам решу?       Лошадь всхрапнула и переступила копытами. Где-то далеко послышался вой — то ли волк, то ли собака из замка. А они все сидели в темноте, прижавшись друг к другу, его рука лежала на ее бедре, и взгляд его был прикован к ее крови. Дейлла не знала, что ответить.       Голос Эйриона стал совсем тихим, хриплым, тягучим, как мед пополам с ядом:       — А знаешь… — Его пальцы на ее бедре чуть сжались. — Я ведь могу и не бросать. Могу взять тебя прямо здесь. Прямо сейчас.       Он прикусил мочку ее уха и Дейлла вздрогнула всем телом. Его рука скользнула выше по бедру, опускаясь меж бедер, она тихо ахнула.       — Глупая маленькая девочка, которая думает, что ее чувства — тайна. — Его губы снова коснулись ее уха, потом щеки, потом уголка губ. — Скажи: «Да», Дейлла. И я возьму тебя. Здесь, на траве, под этим деревом. И ты наконец узнаешь, что с тобой не так. Шанса больше не будет. Решай.       Она кивнула, и мир сжался до его дыхания, до его рук, до боли, которая пришла сразу, без предупреждения. Он не ждал. Не спрашивал больше. Просто стянул штаны с ее бедер грубо, торопливо, задевая разбитое колено, и она вскрикнула, но он даже не заметил. Или заметил, но ему было все равно.       Земля под спиной оказалась жесткой, холодной, пахло влажной листвой и сыростью. Эйрион нависал сверху тяжелый, чужой.       — Не вздумай орать, — выдохнул он ей в шею, раздвигая коленом ее ноги. — Сама хотела.       Она не хотела. Она хотела чего-то другого — теплого, тягучего, как те сны, от которых просыпалась с жаром между ног. А это было грубо, сухо, больно. Так больно, что она закусила губу до крови, когда он вошел одним резким толчком, без подготовки, без нежности.       Эйрион двигался сверху тяжело дыша, кусая ее плечо, шею, сжимая пальцами тонкие запястья, прижатые к земле. Он не смотрел на нее. Не целовал. Просто брал жадно, торопливо. Дейлла смотрела в небо сквозь ветки. Там загорались первые звезды, холодные и равнодушные, а внизу, на земле, ее брат делал с ней то, о чем она мечтала ночами, и это было совершенно, абсолютно не так, как в мечтах.       Но между ударами боли, острой, разрывающей, проскальзывало что-то еще. Странное, темное, от чего внутри все сжималось и хотелось, чтобы он не останавливался, и это пугало больше, чем боль.       Эйрион кончил быстро. Откинулся на спину, тяжело дыша, глядя в небо. Молчал. Потом сел, зашнуровал штаны и только тогда посмотрел на нее.       — Вставай, — сказал он ровно. — Надо ехать, пока совсем не стемнело.       Он не спросил, больно ли ей. Не помог подняться. Просто пошел к лошади, которая все это время стояла рядом и жевала траву. Дейлла осталась лежать. Смотрела на звезды и пыталась понять: это то, чего она хотела? Это то, что представляла?       И почему, когда он грубо дернул ее за руку, вынуждая встать, и его пальцы сжались на ее талии, садясь в седло, почему внизу живота снова вспыхнуло тем же жаром, несмотря на боль, на грязь, на слезы, которые текли по щекам?       — Не реви, — бросил он, обхватывая ее за талию и прижимая к себе. — Сама согласилась.

***

      В замке с ней нянчилась вся прислуга с мейстером, даже отец в тревоге пришел к ней в покои, спрашивая, как она. Дейлла лишь сухо рассказала как упала, а брат нашел ее и вернул в замок. Вранья оказалось достаточно. Все знали ее как честную и порядочную девушку… Которой она теперь не была.       Меж ног саднило еще пару дней, но самым страшным было не это. Страшнее было безразличие, которое исходило от Эйриона. Брат абсолютно игнорировал ее, смотрел мельком, кривя губы.       Задняя часть замка всегда казалась Дейлле странным местом. Сюда редко заходили: слишком далеко от главных залов, слишком близко к старой стене, которую так и не достроили при деде. Камни здесь были темными, замшелыми, а в щелях между ними рос мох и цепкая зелень. Она пришла сюда, чтобы спрятаться.       Последние дни превратились в пытку. Она избегала Эйриона так тщательно, как только могла — сидела с Рей, болтала с Кирой, Дейроном, уходила в сад, в библиотеку, куда угодно, лишь бы не встречаться с ним взглядом. И это работало. Почти.       Она видела его за ужином скучающего, лениво ковыряющего еду, с отсутствующим взглядом. Он почти не пил, не шутил, не рассказывал историй. Просто сидел и смотрел в одну точку, словно Летний замок был для него хуже темницы.       Сейчас она сидела на груде старых камней, привалившись спиной к стене, на которой когда-то давно нарисовали фреску. Краски выцвели, осыпались, но кое-где еще можно было разобрать лица — король Дейрон, ее дед, и его жена Мирия. Они смотрели друг на друга с той особенной нежностью, какую редко увидишь в официальных портретах. Дейлла задумчиво разглядывала их, пытаясь представить, любили ли они друг друга по-настоящему или это просто игра художника.       В руке у нее был кинжал, старый, с потертой рукоятью, украшенный выцветшими камнями. Она нашла его здесь же, среди мусора и старого хлама, и теперь вертела в пальцах, рассматривая тонкую вязь на клинке. Наверное, кто-то из стражи обронил, или он остался еще с тех времен, когда замок достраивали…       Шорох шагов за спиной заставил ее вздрогнуть.       Рука дернулась, и острое лезвие полоснуло по ладони. Дейлла ахнула, выронила кинжал, и тот со звоном упал на камни. Кровь хлынула сразу — яркая, алая, заливая ладонь.       — Пекло… — прошептала она, зажимая порез другой рукой.       — Аккуратнее надо быть. Сильно? — спросил Эйрион, усаживаясь рядом, с интересом смотря на нее.       — Нет. — Дейлла выдохнула сквозь зубы. Кровь сочилась между пальцами, капала на платье, на камни.       Эйрион проследил взглядом за каплями. На его губах мелькнуло что-то похожее на усмешку — нехорошую, темную.       — Дай посмотрю.       — Не надо.       — Дай, я сказал. — Он схватил ее ладонь, больно сжимая, пачкая собственные пальцы в крови. — Злишься на меня? Ненавидишь?       Они так и сидели среди развалин в траве, на фоне за ними следили с фресок их великие родичи.       — А сам как думаешь? — зло выдохнула она.       — Ты сама хотела, разве нет?       Завороженно Дейлла смотрела, как он сплюнул ей в ладонь, как указательным пальцем размазал по ране, садясь ближе.       — Не этого я хотела. — Она все смотрела за ним, за тем как он наклонился к ране, широко лизнул вдоль слизывая кровь и собственную слюну. — Не так.       Он облизнул губы, пробуя ее кровь на вкус, и усмехнулся.       — А как ты хотела? Чтобы я стихи читал? Дарил безделушки? — Он отпустил ее руку, но не отодвинулся. Сидел слишком близко, колено касалось ее бедра. — Ты хотела меня, Дейлла. Я дал тебе то, чего ты хотела.       Она сжала пораненную ладонь в кулак, чувствуя, как кровь капает сквозь пальцы.       — Ты даже не посмотрел на меня потом. Три дня. Три дня ты делал вид, что меня не существует.       — А ты хотела, чтобы я при всех начал тебя тискать? Признаваться в любви? — Он хмыкнул.       — Я хотела тебя, но не так! — Голос ее звучал глухо, но твердо. — Чтобы это было приятно. Ты даже не попытался.       Эйрион смотрел на нее странно — не насмешливо, не зло. Впервые в его взгляде появилось что-то похожее на интерес.       — Приятно, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Ты хочешь, чтобы тебе было приятно. После того, как я сделал тебе больно?       — Ты не понял. Я не против боли. Но если это только боль и ничего кроме, тогда зачем… ну… — Она смотрела снизу вверх, и в глазах ее плескалось что-то темное, то самое, что он, кажется, узнавал. — Ты взял меня, как шлюху с улицы. Которую даже не хочешь по-настоящему. А я… — Она запнулась, но заставила себя договорить: — Боги, я хотела не так!       Повисла тишина. Где-то за стеной крикнула птица, ветер шевелил траву, а они стояли друг напротив друга. Эйрион молчал долго. Так долго, что Дейлла уже решила, что сейчас он засмеется и уйдет. Но он не засмеялся.       Он взял ее окровавленную ладонь в свои руки. Поднес к лицу, рассматривая порез — длинный, неровный, все еще сочащийся кровью.       — Хочешь, чтобы я поиграл с тобой, сестренка?       Ее лицо вспыхнуло от снисходительного тона, от обращения, будто они и впрямь обсуждали игры.       — Хочу, — выдохнула она. Пусть это и было чертовски унизительно. — Но если ты снова просто… Я нажалуюсь на тебя отцу. Тебя ведь так волновало, любит ли он меня? Вот и проверишь.       Эйрион вдруг улыбнулся широко, обнажая неровные зубы.       — Ого. А у тебя зубки растут. — Он отпустил ее руку, но не отошел. Стоял близко, касаясь дыханием ее лица. — Хорошо. Я понял. Приятно, значит. — Он помолчал, глядя куда-то поверх ее плеча, на старую фреску с предками.       Она знала: то, что она напросилась сама, — унизительно. Дейлла принцесса, драконья кровь, их отец пересчитал бы все зубы Эйриону, если бы узнал. Но он не узнает, а она тем же вечером неловко мялась в покоях старшего брата.       Дейлла сглотнула. В комнате пахло им, горела одна свеча, бросая на стены дрожащие тени. Она увидела его кровать — широкую, неубранную, со сбитыми простынями.       — Раздевайся, — сказал он просто, отходя к столу и наливая себе вина. — Я хочу посмотреть.       Она замерла. В прошлый раз он просто сорвал с нее одежду, не глядя, не давая опомниться. Сейчас смотрел. Изучал. Ждал.       — Ну? — Он поднес кубок к губам, но не пил, наблюдая поверх края. — Или передумала?       Дейлла покачала головой. Пальцы дрожали, когда она потянула шнуровку платья. Ткань соскользнула с плеч, упала к ногам. Она перешагнула, оставаясь в одной нижней сорочке — тонкой, почти прозрачной.       — Все, — сказал он. — Я сказал — все.       Она сняла с себя сорочку, стояла перед ним голая, синяки на бедрах уже начали желтеть, запястья все еще хранили темные следы его пальцев.       Эйрион медленно обошел ее. Дейлла стояла, не двигаясь, только сжимала и разжимала кулаки.       — Шестнадцать, — проговорил он задумчиво, останавливаясь за спиной. Его пальцы тронули ее затылок, провели по позвоночнику вниз. — Мелкая еще.       Она дернулась было, но он придержал ее за плечо.       — Я не сказал, что это плохо. — Он шагнул ближе, прижимаясь грудью к ее спине, и она почувствовала, что он уже возбужден. — Просто забавно. Моя кровь. Моя маленькая сестра. Стоит голая, ждет. Он наклонился, куснул ее плечо. — И хочет. — Снова укус. — Я ведь не думал, что до этого дойдет, знаешь? И в мыслях не было тебя трахнуть, но ты сама напросилась, а я человек падкий на удовольствия.       Он усмехнулся ей в шею. Развернул к себе, за подбородок поднял лицо.       — Смотри на меня. — Его глаза в полутьме были бездонными, лиловыми, почти черными. — Я буду делать с тобой все, что захочу. Но сегодня так, как ты просила. Чтобы тебе было приятно.       Он подхватил ее на руки легко, будто она ничего не весила, и опустил на кровать. Сам сел рядом, сбросил сапоги, стянул рубаху через голову. Дейлла смотрела, не отрываясь. При свете свечи его тело оказалось не таким, как она представляла. Он был меньше, тоньше и изящнее, а кожа под рубахой и впрямь была белой. И шрамы. Несколько на рёбрах, на руке, длинный, бледный, поперек живота.       — Насмотрелась? — усмехнулся он, ложась рядом и подтягивая ее к себе. — Теперь ты.       Его рука легла ей на живот, погладила, пальцы скользнули выше, к груди, сжали сосок, и Дейлла ахнула.       — Видишь? — шепнул он, продолжая играть с ее грудью, другой рукой гладя бедро. — Я не соврал.       Он наклонился и взял сосок в рот — языком, губами, посасывая, покусывая, и Дейлла выгнулась, вцепившись в его плечи. Внизу живота разливался жар, ноги сами раздвигались, приглашая.       — Тихо, — выдохнул он, поднимая голову. — Шуметь — все еще не лучшая идея.       Пальцы скользнули ниже, в складки между ног, и Дейлла закусила губу, чтобы не шуметь. Он гладил медленно, мучительно медленно, наблюдая за ее реакцией.       — Какая мокрая, — прокомментировал он довольно. — В прошлый раз была сухой до боли. — Он ввел палец внутрь, и она дернулась, хватая ртом воздух. — А сейчас сама течёшь. Для меня.       Дейлла не могла говорить. Могла только смотреть в его глаза, темные и блестящие.       — Хочешь еще? — спросил он, добавляя второй палец и двигая ими медленно, глубоко. — Скажи.       — Да, — выдохнула она. — Да, Эйрион.       Он улыбнулся той самой улыбкой, с ямочками, почти нежной, и убрал пальцы.       — Тогда попроси. Как следует.       — Боги, Эйрион, ты издеваешься. — Она дернулась, недовольная его глупой игрой, но он удержал ее, челюсть его недобро сжалась.       — Ну, я пытался быть ласковым, — это прозвучало как-то зловеще, — ты не хочешь этого сама, маленькая дура, иначе бы послушно попросила.       Рывок, и он вынудил ее встать на колени так, что теперь она видела себя в зеркало, стоящее напротив кровати.       Его руки легли ей на бедра, поглаживая, сжимая, потом одна скользнула вперед, к животу, и ниже, меж ног. Дейлла ахнула, выгибаясь, но он придержал ее другой рукой за талию.       — Тихо. Смотри в зеркало. Видишь, как мои пальцы входят в тебя? Видишь, как ты сама на них насаживаешься?       Она видела. Видела свое отражение, его фигуру сзади, свои раздвинутые колени, его руку между ног.       Эйрион работал пальцами медленно, глубоко, иногда добавляя третий, растягивая, и Дейлла почти скулила, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать.       — А теперь посмотри сюда.       Он убрал руку и развернул ее к себе. Мокрый, взъерошенный, полностью голый. В паху, чуть ниже, почти у самого основания, тянулся длинный неровный шрам — бледный, старый, но все еще заметный.       — Это оттуда? — спросила она, не думая.       Эйрион проследил за ее взглядом и усмехнулся — криво, зло.       — Угадала. Эшфордский турнир. Межевой рыцарь чуть не оскопил меня. Если бы на дюйм выше, сидел бы сейчас без яиц и не трахал тебя.       Дейлла провела пальцами по шраму, чувствуя под пальцами неровную кожу. Странно, но это возбуждало еще больше — знать, что он был так близко к смерти, к увечью, и все равно выжил, все равно стоит здесь, твердый и готовый.        — Иди сюда. — Казалось, игра правда закончилась и он устал строить из себя великого соблазнителя.       Рывком он притянул ее к себе, впервые целуя. Мокро, неуклюже, прикусывая губы, сжимая ее бедра до боли.       Его первый стон казался миражом, будто ей это послышалось. Но нет, Эйрион и вправду стонал, кусался, уже совершенно не играя в изящество, лишь шепча о том, какая она молодец.       — Сожми крепче, да, вот так. — Опять стон, голос его звучит иначе. Дейлла была готова задохнуться от такой картины.       Как неожиданно сменились их роли: стоило проявить немного инициативы, и вот уже он сам лежал под ней, сжимая простынь, разводя ноги и кусая губы, чтобы не привлекать лишнего внимания.       Дейлла и сама толком не знала, что делать, повторяя то же самое, что делал и сам Эйрион до. Кусала его шею, затем зализывала укусы, целовала, зная, что никто в замке не задаст вопросов. Эйрион не девица, и его можно разукрасить до бордовых меток, которые особенно красиво смотрелись на белой, не загорелой коже.       Стыда не было, отвращения тоже, а потому она берет его член в рот, и он все же простонал в голос, переходя в довольный смех, укладывая тяжелую ладонь ей на затылок и направляя.       — Не зря я вернулся, да? Хорошо, что это произошло до того, как папаша выдал тебя замуж, — все смеялся он. Стоило ей взять глубже, он всхлипнул, и смех оборвался. — Боги, Дейлла, вот так…       Горло нещадно болело, челюсть затекла, она почувствовала, как он напрягся сильнее. Эйрион тут же поспешно отстранил ее, притягивая за волосы, целуя снова мокро, развязно.       Ей до безумия жарко, пот стекал по телу, между ног — мокро, волосы сбились и прилипли к шее. Так, как в ее снах.       В этот раз она сверху, и это почти не больно. Просто странно. Но, кажется, ему приятно, судя по сдавленным вздохам, тяжелому взгляду и закушенным губам.       — Двигайся, давай, — шептал он и сам направлял ее бедра.       Это неплохо. Даже приятно. Но будто… чего-то все равно не хватало.       С ней все же было что-то не так. Дейлла замерла, и он недовольно толкнулся сам.       — Ну что? Боги, что не так? — разочарованно шептал он.       — Ты можешь… можешь, как в лесу?.. — Образ в голове было легче представить, чем сказать это вслух.       Он был прав. Ей не понравилось, когда он был мягок. Вернее, это было хорошо, даже лестно, что он согласился, но хотелось другого. Судя по его взгляду, он понял.       Одним движением она оказалась под ним, а его рука — на ее горле.       — Ну и дрянь ты, оказывается, милая. — Рука на горле сжалась.       В комнате стояла жара, пахло потом, а тишину нарушали лишь шлепки кожи о кожу.       Ей не хватало воздуха, брат давил что есть сил, слезы текли по щекам, а он сам не прекращал двигаться ни на секунду.       — Так ты хотела? Сама обвинила меня, а сама ведешь себя не лучше уличных шлюх.       Обидные слова, сказанные с его задушенной сбивчивой интонацией, уже не казались ей такими уж обидными. Потому что, боги, как же это было хорошо.       Горело разбитое колено, порезанная рука, вторая рука — стесана, воздуха не хватало, а слезы все текли по щекам. Она вскрикнула, и рука переместилась с горла на ее рот, закрывая, давя ее крики.       — Открой рот. — Он слегка сменил позу, толкнулся особенно глубже, и она повиновалась.       Тут же его пальцы оказались в ее рту, оттягивая щеку изнутри, создавая максимально унизительную ситуацию.       Эйрион фыркнул, издал очередной хриплый стон и, отпустив ее многострадальный рот, опустил ее так, что она стояла на коленях, ухватившись за спинку кровати, пока он, оставив колено, нещадно толкался внутрь.       — Эйрион, я не могу, это… — Это было слишком много, слишком давяще, так, что ноги начали дрожать.       Но брат не слушал, сжимая ее бедро, удерживая, шлепнул ее по щеке, коротко поцеловал в губы.       — Терпи, — короткий приказ.       Внезапно его правда стало слишком много. Она проскулила, закусила губы, стараясь не расплакаться еще больше… Тело сжалось, задрожало и наконец расслабилось.       Дейлла пыталась отдышаться, понять что только что произошло, но Эйрион не дал ей думать, продолжая трахать чувствительное тело. Слава богам, его хватило ненадолго, и он, упершись в сгиб ее шеи, вышел из нее, кончая на спину, бедра, размазывая семя по коже.       Когда она, дрожащая и вся мокрая, развернулась к нему, то заметила одинокую дорожку слез, прокушенную губу и абсолютно невменяемый взгляд.       — Ненормальная, — прошептал он, без сил падая в простыни, — кто же знал, что ты, чертова серая мышь, окажешься такой…       Слов у него не нашлось, и он так и лежал, голый и разморенный, судорожно облизывая губы.       — Отец меня и вправду любит, — внезапно сказала она, а он скривился.       — Ну так катись к нему, получила что хотела, уходи, — тут же ощетинился он.       Дейлла же не обиделась, напротив, хитро улыбнулась. Вот оно. Папина любовь будет держать его в узде.       Дрожащими руками она справилась с одеждой и уже на выходе, повернулась к нему:       — Эй, Эйрион, — он поднял глаза, — я рада, что ты вернулся.