Скрепы

Их динамика была отточенным механизмом из взаимных патологий. Сокджин, омега с пограничным расстройством, был вечным штормом — его эмоции обрушивались на них то яростным поклонением, то ледяной ненавистью. Он нуждался в их постоянном внимании как в воздухе, а страх быть брошенным был его вечным спутником. Чонгук, омега-социопат, служил безэмоциональным якорем. Он наблюдал за бурями Сокджина и нарциссическими спектаклями Намджуна с холодным любопытством клинического исследователя. Его участие в отношениях было сложным социальным экспериментом, данными для анализа. Альфа Намджун с его нарциссизмом был архитектором этого странного союза. Он видел в них идеальное отражение своего величия: завоевать не одного, а двух сложных, «неподдающихся» омег. Их зависимость, их страдания и редкие моменты покоя были живым доказательством его силы. Он кормил их драмой, как режиссер, наслаждающийся игрой своих актеров. Их баланс был хрупким, но работающим. Сокджин выпрашивал подтверждения любви, Чонгук давал ему сухие, логичные объяснения его же состояний, а Намджун любовался этой картиной, как шедевром, автором которого был он сам. Все изменилось, когда Чонгук начал свой настоящий эксперимент. Его холодный ум пришел к выводу, что фаза наблюдения исчерпана. Чтобы понять природу их связей до конца, нужны крайние меры. Нужно убрать один элемент системы и наблюдать за коллапсом. Он выбрал Сокджина. Самый хрупкий, самый предсказуемый в своей непредсказуемости элемент. Все началось с мелочей. Чонгук перестал давать свои безэмоциональные, но успокаивающие анализы его срывов. Он просто молча смотрел, запоминая реакции. Он начал незаметно провоцировать Намджуна на проявления холодности, подбрасывая «случайные» фразы: «Сокджин сегодня опять говорил, что твои подарки — лишь показуха», «Кажется, он нашел в тебе нового идеала — того бариста из кафе». Сокджин, лишенный привычной «логической страховки» Чонгука и чувствуя, как завеса равнодушия Намджуна (искусственно натянутая) становится все толще, начал разваливаться. Его пограничные эпизоды участились, становясь все глубже и опаснее. Он умолял, обвинял, резал себя, пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме всепоглощающей пустоты и паники. Намджун же, вместо того чтобы упиваться драмой, начал испытывать нечто новое — раздражение, переходящее в отвращение. Его нарциссизму требовалось восхищение, красота, сила. А перед ним был трепещущий, окровавленный комок боли. Это было неэстетично. Это портило картину. Он отстранился. Чонгук наблюдал. Фиксировал частоту истерик, глубину порезов, тон голоса Намджуна. Его отчет был почти готов. Кульминация наступила в дождливую ночь. Сокджин, после очередного безрезультатного выяснения отношений, сорвался в настоящую пустоту. Тишину, которая страшнее крика. Он стоял на балконе их многоэтажки, глядя в мокрую тьму, не чувствуя ничего. Ни ненависти, ни любви, только всепоглощающий холод небытия. На балкон вышел Намджун. Увидев его, он не бросился спасать. Его лицо исказила гримаса брезгливости. — Хватит этих дешевых спектаклей, — сказал он устало. — Ты портишь всё. Ты стал уродливым. Это были не слова, чтобы причинить боль. Это была констатация факта его нарциссического восприятия. Сокджин посмотрел на него. Посмотрел на Чонгука, который стоял в дверях в гостиной с блокнотом в руке, просто наблюдая. И в его глазах что-то щелкнуло. Не эмоция. Понимание. Он больше не был нужен ни как объект обожания, ни как объект исследования. Он был помехой. Неживым предметом, портящим интерьер. Он повернулся к ним спиной. И шагнул вниз. Был звук. Глухой и окончательный. Намджун застыл, глядя на пустой балкон. Его эго, его самовосприятие треснуло не от горя, а от ужасной, неприглядной реальности, ворвавшейся в его выстроенный мир. Его шедевр был испорчен самым вульгарным, грязным способом. Он не чувствовал потери. Он чувствовал осквернение. Чонгук подошел к балконной двери, посмотрел вниз на темное пятно на асфальте, озаренное фонарями. Затем вернулся к своему блокноту. Его лицо было бесстрастным. Он сделал последнюю запись четким, ровным почерком: «День 647. Введение переменной "крайнее эмоциональное пренебрежение" привело к полной дестабилизации субъекта Б (пограничное расстройство). Субъект Б самоустранился. Реакция субъекта А (нарциссизм) — фрустрация и отвращение, связанные с порчей "имущества", а не с эмпатией. Гипотеза подтверждена: связи были функционально-симбиотическими, но лишены эмпатической основы. Без внешней структуры (отношений) система нежизнеспособна. Эксперимент завершен. Результаты — отрицательные. Заключение: данная модель не представляет долгосрочного интереса для дальнейшего изучения». Он закрыл блокнот. Посмотрел на Намджуна, который все еще стоял, вцепившись в перила, с широкими от шока и чего-то более гадливого глазами. — Эксперимент окончен, — сказал Чонгук спокойно, как если бы сообщал, что кончилось молоко. — Наши роли сыграны. Данные собраны. Дальнейшее сосуществование нерационально. Он взял свою заранее собранную сумку (он собрал ее неделю назад, предвидя возможные исходы) и направился к выходу. На пороге он обернулся. — Ты был интересным субъектом для наблюдения, Намджун. Но, как и Сокджин, в конечном итоге, предсказуемым. Спасибо за участие. Дверь закрылась. В квартире, пропитанной годами болезненной связи, остался лишь один человек — красивый, пустой, с трещиной в зеркале собственного «Я», перед которым теперь не было никого, кто мог бы это «Я» отражать. А внизу, на холодном асфальте, дождь медленно смывал последние следы того, что они когда-то, в своем искаженном восприятии, называли любовью. Это была всего лишь гипотеза. И она не подтвердилась.