Австрийские манеры

Вильгельм Смит ненавидел похмелье. Но ещё больше — то серое, ни рыба ни мясо состояние, когда уже не похмелье, но и не трезвость. Голова гудела, как старый холодильник, во рту стоял привкус, будто кошки сдохли, а перед глазами всё ещё плыли кадры вчерашнего кошмара на трассе. Он ненавидел утренние попытки запихнуть в себя еду: желудок сжимался, скручивался, выплёскивал желчь, обдававшую горло кислым привкусом. Веки с самого утра налились тяжестью, плечи — будто кто-то навалил мешков с песком. Тянуло обратно, на кровать, чтобы не вставать ближайшую вечность. Усталость, накопленная за пять месяцев, нависала чёрной амёбой с противными ложноножками. Они липли к коже, оставляли маслянистые следы, которые не смывались. Хотелось спать. Наплевать на работу и наконец отдохнуть. Но Вильгельм знал: сон не поможет. Он перестал помогать после первых же месяцев службы. По ощущениям, он мог вообще не спать — состояние от этого не менялось. Ни бодрости, ни сил. Только движение на автопилоте и ещё один глоток горького кофе. Он сидел в кабинете, уставившись в монитор, где висела фотография новой жертвы. Демоница. Рога спилены, хвост ампутирован. Блёстки под ногтями. Чёртова Карина Рогова, гримёрша Франческо Легранта. Тот ничего толком не сказал: только высказал своё «очень важное мнение», что ему плевать, и убежал дальше снимать. Ни сочувствия, ни сожаления. «Я занят. Мне всё равно». Дело стояло на месте, упёршись ногами в землю. Адам, как обычно, развалился на продавленном диване, раскладывая на животе карты Таро. Периодически он поднимал их повыше, чтобы рассмотреть на свету тусклой лампы. Карты были красивыми, сделанными на заказ: на каждой — индивидуальный сложный рисунок, на обороте — тёмно-синее небо с позолотой, обрамлённое в рамку. — Виля, смотри, — позвал Адам, не поворачивая головы. — Убитая — Королева Кубков перевёрнутая. Чувствительность, подавленные эмоции, зависимость. А убийца у неё — Рыцарь Мечей. Жестокий, интеллектуал, действует быстро и хладнокровно. Ну как я могу ошибаться? — Как ты можешь ошибаться? — устало переспросил Вильгельм, потирая шрам на лице. — Элементарно, Адам. Потому что убийца — не карта, а кусок мяса, который мы должны найти, пока он не нарезал ещё кого-нибудь. Адам обиженно надулся, убрал карты в потрёпанный мешочек. Хвост недовольно хлестнул по подушке. Узоры на лице тревожно пульсировали, потом погасли, слившись с кожей. — Ты просто не веришь в энергию Вселенной! — Я верю в доказательства и свидетелей. — Вильгельм отпил из чашки. Кофе давно остыл, горький и противный, разлился по горлу, упал в желудок комом. Тот сжался, но через пару секунд спазм отпустил, стало чуть легче дышать. — Кстати о свидетелях. Надо ещё раз съездить к этому психованному эльфу, подробнее расспросить про Карину. Дверь скрипнула. Вошёл Фридрих. Брюки отутюжены до идеальных стрелок, воротник рубашки накрахмален. В руках — неизменный блокнот, исписанный каллиграфическим почерком. Пахло от него кофе, бумагой и хвоей — наверное, ароматизатором-ёлочкой из машины, запах приглушённый, едва уловимый. На шее висел старый «Зенит». В фотоаппарате — плёнка с трупами, уликами, лесополосой, а иногда и с ними — с Адамом или Вильгельмом. Лица на тех снимках почти всегда были нервными, тревожными, в некоторых читался страх. Вильгельм был благодарен, что это видел только холодный объектив. — Доброе утро, герр Вильгельм. — Фридрих коротко, по-военному, поклонился. — Я подготовил фоторобот протектора по следам на РМ-67. А также проанализировал маршруты патрулей в районе за последний месяц. Территориально убийца смещается на запад, к смешанному кварталу. Он положил на стол несколько листов — цифры, графики, стрелочки. Всё чётко, по-немецки. Возле некоторых стрелок были нарисованы пояснительные рисунки, внизу — расшифровка терминов. Вильгельм посмотрел на бумаги, потом на Фридриха. С этим человеком одновременно легко и трудно. Легко — потому что он делал работу. Трудно — потому что делал её слишком хорошо. В его присутствии Вильгельм острее чувствовал, как сильно устал сам, как пропитался казённой пылью и безысходностью. Но Фридрих был глотком кислорода в этом царстве хаоса. Эльфы молились на каждую веточку, демоны гадали на картах, а тут — педантичность, порядок, структура. Вся жизнь Фридриха словно идеальный архив, где каждая папка подписана, пронумерована и имеет дату. — Спасибо, — буркнул Вильгельм, забирая бумаги. — Присядь пока. Чай будешь? — Если можно, зелёный. Без сахара. Фридрих сел на стул рядом со столом. Его фиолетовые глаза скользнули по разбросанным папкам, по пустой кружке Вильгельма, по крошкам от печенья, которые Адам рассыпал на полу. Вильгельм почти физически ощутил, как немец сканировал этот беспорядок и мысленно заносил в блокнот с пометкой «неудовлетворительно». Он вздохнул, полез в тумбочку за второй кружкой. Нашёл там засохший лимон, понюхал, выкинул. Вторая кружка — из толстого чёрного стекла с надписью: «Лучшему работнику». Подарок на день рождения, про который он давно забыл. — Зелёный есть только в пакетиках. — Пойдёт. Пока Вильгельм возился с чайником — древним, со сломанной крышкой, который свистел так, будто его резали, — Фридрих достал блокнот и начал что-то писать. Или рисовать: судя по обрывистым линиям, скорее второе. Периодически он поднимал взгляд, вытягивал руку с ручкой вперёд, отмечал ногтём участок и переносил длину в блокнот. Адам, заинтригованный, подполз ближе, заглянул через плечо. — О, а это кто? — ткнул он пальцем в каракули. — Это Виля? Вылитый! — Адам, — предупреждающе рыкнул Вильгельм, не оборачиваясь. Фридрих совершенно спокойно закрыл блокнот и убрал во внутренний карман пиджака. Ни тени смущения, будто его поймали не за тайным рисованием начальника, а за самым обычным делом. — Профессиональная деформация. Я фиксирую детали. Это помогает запоминать людей. — И что ты про меня нафиксировал? — Вильгельм поставил перед ним дымящуюся кружку. Фридрих посмотрел на него своими невозможными фиолетовыми глазами: — Что вы не высыпаетесь, пьёте много кофе, чёрный, без сахара. Что у вас проблемы с коленом — вероятно, старая травма. Что шрам на лице чешется, когда вы нервничаете. И что сегодня вы не брились. Вильгельм машинально потрогал подбородок. Двухдневная щетина колола пальцы. Стало стыдно. Обычно он не позволял себе такого, брился каждый день, но стресс сделал своё дело. — Полегче, Шерлок, — буркнул он беззлобно. — Я просто устал. — Именно, — кивнул Фридрих. — Усталость имеет свойство накапливаться. Вам нужен отдых. — Ага, сейчас. Как только маньяк сам явится с повинной. Фридрих ничего не ответил, только сделал маленький глоток чая. В кабинете повисла тишина — только гудение старого компьютера и сопение Адама, который снова уткнулся в телефон. Вильгельм смотрел на Фридриха. Тот сидел ровно, как аршин проглотил, держал кружку двумя руками, будто это священный Грааль, а не дешёвая посуда из супермаркета. В его присутствии было что-то успокаивающее. И одновременно раздражающее. Слишком правильный. Слишком собранный. Слишком чужой. Но, чёрт возьми, он единственный сегодня сказал Вильгельму, что тому нужен отдых. И в этом холодном, бесстрастном «вам» было столько заботы, что у Вильгельма вдруг защемило под ложечкой. «А может, он просто хочет быть ближе?» — абсурдная, несусветная мысль возникла сама собой. Вильгельм вздрогнул. Всё тело покрылось мурашками, к щекам прилил жар. Он — высокопоставленный полицейский — краснел, как школьник на первом свидании, при мыслях… Об этом даже думать было страшно. Неправильно. Неэтично. Как говорил отец: «Всё это грязь, мерзость, это болезнь». И сейчас Вильгельм чувствовал себя именно больным — будто в мозгу поселилась раковая опухоль, пускающая метастазы. Он рассеянно посмотрел на свои руки, ожидая увидеть синие вены и гнойнички. Но увидел только обычные руки. Чистые, сухие, с мозолями. Никаких следов инфекции. Только жар, который никак не проходил. Вильгельм тяжело вздохнул и пошёл сполоснуть лицо холодной водой, чтобы оно перестало гореть и хоть ненадолго успокоиться, перестать чувствовать в воздухе запах чужого одеколона, запах стирального порошка и мятной зубной пасты.

***

Иногда Вильгельму казалось, что шрам на его лице жил своей собственной жизнью. Старый, давно заживший рубец, пересекающий левый глаз, обладал скверной привычкой начинать чесаться за миг до беды. Перед пьяной дракой, перед звонком о новом трупе, перед тем, как мать в очередной раз сказала, что «отчим не со зла». Шрам был его личным радаром, встроенным детектором лжи, и сейчас он зудел так, что хотелось разодрать кожу в кровь. Врач говорил, что это из-за избытка коллагена, который вырабатывала кожа. Имело ли это что-то с его реальной ситуацией? Навряд ли. Он пользовался мазями, пил таблетки, но ничего не помогало. Симптомы при любой опасности возвращались, поэтому Вильгельм просто позволил этой особенности быть. Это особо не мешало, наоборот, было чем-то вроде шестого чувства. Прямо как у собак. В принципе Вильгельм и чувствовал себя как старая сторожевая собака с выдранной клоками шерстью, печальными глазами и неприличной худобой. Вильгельм сидел в своём кабинете, залитом жёлтым светом настольной лампы, и смотрел, как Фридрих ровным, каллиграфическим почерком заполнял очередной протокол. Немец сидел напротив, его лицо было спокойным и бесстрастным, как у фарфоровой статуэтки. Только кончик ручки мерно двигался, выдавая в нём живую машину для писанины. Он иногда пил чай из выделенной ему белой чашки с надписью: «Закон — смысл жизни». Кофе он в принципе пил довольно редко, ссылаясь на то, что ему нужно здоровое сердце, а не едва дышащий орган, перекачивающий кровь на автомате. Однажды Фридрих даже подсунул самому Вильгельму цикорий вместо кофе и кофеинвыводящее, когда тот пожаловался на головную боль. Боль, конечно, прошла, но на тело, как не самый приятный бонус, навалилась усталость. Адам давно ушёл домой, сославшись на то, что «Марс в Раке требует немедленного отдыха в постели». В кабинете было тихо. Слышалось только гудение старого кулера в углу и шорох страниц. Вильгельм поймал себя на том, что смотрит не на бумаги, а на руки Фридриха. Длинные, тонкие пальцы, идеально выбритые костяшки. Руки хирурга или музыканта. Или палача, который делает свою работу с ювелирной точностью. Эти руки держали пистолет, снимали отпечатки, писали сотни страниц отчётов. Интересно, какие они на ощупь? Что они могут сделать вне работы, если им дать что-то нежнее и чувствительнее? Вильгельм тряхнул головой, отгоняя наваждение. Мысль была настолько дикой, что он мысленно дал себе подзатыльник. Двадцать шесть лет в полиции, пятнадцать из них — в убойном отделе, и вот, пожалуйста, на старости лет его потянуло на лирику. И на кого? На собственного прикомандированного подчинённого, который записывает в блокнот даже цвет его носков. Наверняка тот ещё свою близость записывает и выстраивает вокруг неё расписание, которое включает в себя идеальные дни и время с перерывами на отдых или перекур. Последнее, впрочем, навряд ли, ведь Фридрих не курил. — Герр Вильгельм, у вас всё в порядке? — спросил Фридрих, не поднимая головы. — Вы смотрите на меня уже три минуты семнадцать секунд. Вильгельм вздрогнул, почувствовав себя школьником, пойманным за подглядыванием. — Всё нормально. Глаза устали. И сколько раз тебе говорить, называй меня просто Вильгельм. Или Виля. Я тебе не «герр» какой-то. Тем более когда наедине. При начальстве можешь так обращаться, чтобы не думали, что я тут с вами дружу вместо того чтобы гонять по уголовному кодексу. — Привычка, — Фридрих наконец поднял глаза. Фиолетовые, в свете лампы они казались почти чёрными. — Порядок и субординация помогают структурировать реальность. Это снижает уровень тревожности. — У тебя и так уровень тревожности, как у сейфа, — буркнул Вильгельм, откидываясь на спинку скрипучего стула. — Ты когда последний раз спал нормально? — Шесть часов сорок три минуты назад. Во сне организм восстанавливает нейронные связи и… — Стоп, — Вильгельм поднял руку. — Я не протокол принимаю. Я по-человечески спрашиваю: ты как? Фридрих на секунду замер. В его механическом мозгу, судя по всему, шёл поиск подходящего шаблонного ответа. Но, не найдя его, он просто пожал плечами. Он как бы признавал, что сам без малейшего понятия и у него нет методички на этот случай. — Я устал, — сказал он просто. Это было так неожиданно и честно, что Вильгельм растерялся. Фридрих никогда не жаловался. Он был идеальным напарником: исполнительным, умным, хладнокровным. Но сейчас, в тусклом свете лампы, Вильгельм впервые заметил тени под его глазами и то, как сильно он сжимал ручку. Он подошёл к нему и достал из ослабленных пальцев ручку, а затем поставил её в специальный стакан для канцелярии. Рядом с Фридрихом высилась небольшая стопка заполненных листов, на них сверху лежали очки. Небольшие, круглые, для чтения, когда глаза начинали уставать и всё размывалось, превращаясь в плотную дымку тумана. — Пойдём-ка, — Вильгельм резко встал, накинул куртку. — Хватит на сегодня. Я знаю одно место. — Но протокол… — начал Фридрих. — Подождёт твой протокол. Преступник никуда не денется, а вот если мы с тобой сойдём с ума раньше времени, то кто его ловить будет? Они вышли на улицу. Ночной город встретил их холодным ветром и запахом мокрого асфальта. Вильгельм привёл Фридриха к небольшому круглосуточному бару на окраине, где пахло дешёвым виски и жареным луком, а в углу дремал подвыпивший гном. Неоновая вывеска ярко мигала, переливаясь различными цветами. Окна были зашторены плотной фиолетовой тканью, которая не пропускала свет внутрь. Они прошли мимо охранника и зашли внутрь, где уже грохотала музыка и вспыхивал яркими лучами свет. Потолки были низкими, затянутыми тканью цвета воронова крыла. Вместо люстр — соты из светящихся кристаллов, которые мерцали в такт медленной, тягучей музыке. Кристаллы были не простые, а с памятью: они запоминали мелодии и подсвечивали разными оттенками в зависимости от темпа — синим для джаза, багровым для блюза, зелёным для лаунжа. Стены украшали плакаты рок-групп восьмидесятых и девяностых, но с магической анимацией: гитаристы перебирали струны, вокалисты открывали рты в беззвучном крике, а постеры периодически меняли изображения, словно листали альбомы. Рядом — старые афиши, выцветшие, но защищённые заклинанием «Вечная свежесть», чтобы не рассыпались. В углу на специальной тумбе стоял музыкальный центр — не простой, а гибрид магии и техники: кассетный магнитофон, проигрыватель пластинок и медный рупор, соединённый с живым эфирным кристаллом. Кристалл принимал радиоволны из астрала и транслировал музыку, которую нельзя было услышать больше нигде — старые записи, утерянные джазовые импровизации, голоса давно умерших певцов. Стойка была сделана из чёрного дуба, пропитанного магией — она не впитывала влагу, не царапалась и сама охлаждала бокалы, если на них положить руку. По краю стойки тянулась золотая инкрустация в виде лозы — это были не просто узоры, а магические контуры, поддерживающие температуру напитков: красное вино всегда было комнатной температуры, шампанское — ледяным. За спиной бармена — стеллажи с бутылками, подсвеченные снизу. Бутылки были самыми разными: от дешёвого виски в мутном стекле до элитных настоек в хрустале, внутри которых плавали звёздные искры. Некоторые бутылки меняли цвет в зависимости от того, сколько в них оставалось жидкости — это делали для того, чтобы бармены не гадали на глаз. Кофемашина стояла отдельно — огромный медный агрегат, похожий на паровоз. Она работала на магических кристаллах, которые нагревали воду без огня. Кофе из неё получался с едва уловимой ноткой озона — это считалось «фишкой» заведения. Вдоль стойки тянулись высокие барные стулья — с прорезями для хвостов и крыльев. Сиденья были обтянуты тиснёной кожей, а спинки украшены медными заклёпками. Основной зал разделялся на несколько зон: «Тихая комната» — для тех, кто хотел поговорить. Там стулья стояли круглыми столиками, а в воздухе висели купола тишины (слабые магические поля, которые приглушали звук с соседних столов). «Танцпол» — небольшой, с зеркальным полом, под которым пульсировали световые кристаллы. Танцующие существа иногда оставляли на полу светящиеся следы — это была магия, встроенная в покрытие: оно реагировало на движения. ВИП-ложа — поднятая на полметра, отделённая бархатным канатом. Там стояли низкие диваны из пурпурного велюра, столики из чёрного стекла, а вместо свечей горели парящие огоньки — зачарованные светлячки в стеклянных шарах. Для эбфи в зале были подвесные кресла (сетки под потолком), чтобы они могли сидеть, не зажимая крылья. Для эльфов — кресла с высокими спинками, чтобы острые уши не касались соседей. Для аггилов — низкие диваны без подлокотников, чтобы хвост мог свободно двигаться. Для беспозвоночных рас — отдельные кабинки с гладкими стенами и увлажнёнными сиденьями. На каждом столике стояли магические пепельницы — они поглощали дым и запахи, превращая пепел в безвредную пыльцу. Это было необходимо, потому что половина посетителей курили травяные смеси, а эльфы иногда зажигали благовония прямо за столом. — Держи, — Вильгельм поставил перед немцем стопку коньяка. Не того, что обычно разливают в подобных заведениях. Дорогого. Хорошего. Это можно было понять по следу на стекле и осадку в виде сверкающих звёзд, которые придавали напитку особый ореховый, ягодный или шоколадный привкус. Фридрих посмотрел на алкоголь с таким видом, будто ему предложили выпить цианида. — Я не пью. Алкоголь притупляет реакции и… — Заткнись и выпей, — устало сказал Вильгельм. — Я сегодня добрый. Донос на тебя за употребление алкоголя в нерабочее время писать не буду. Расслабься. Ты не на службе. Фридрих, поколебавшись, сделал маленький глоток. Поморщился, но стопку не отодвинул. Он периодически делал маленькие глотки, также кривясь от вкуса. Так и сидели. Молча. Вильгельм курил, пуская дым в потолок, Фридрих крутил в пальцах стопку, рассматривая янтарную жидкость, которая играла причудливыми бликами в свете прожекторов. — У тебя шрам, — вдруг сказал Фридрих. — Он чешется, когда ты нервничаешь. Ты тёр его весь вечер. Вильгельм убрал руку от лица. Чёрт бы побрал эту немецкую наблюдательность. — Давняя история. Стекло. — Отчим? Вильгельм резко повернулся к нему. Фридрих смотрел прямо, без тени любопытства, просто констатируя факт. — Ты что, экстрасенс? — Нет. Адам раскладывал карты на тебя. — Фридрих сделал ещё глоток, покрепче сжав пальцами стопку. — Я не верю в карты, но верю в логику. Шрам появился в детстве. Ты избегаешь разговоров о семье. При этом ты гиперопекаешь молодых сотрудников. Классический паттерн жертвы домашнего насилия, которая пытается защитить других. Вильгельм молчал. Внутри него поднималась глухая, липкая злоба. На Фридриха — за его аналитический ум, который пробивал любую броню. На себя — за то, что позволил залезть так глубоко. На отчима, который до сих пор, спустя сорок лет, имел над ним власть. Ему не нравилось чувствовать себя так, будто его препарируют на месте, копаются в его голове, додумывают причинно-следственные связи и делают такие жестокие выводы. — Я не… — начал он, но осекся. — Я тоже не люблю, когда ко мне лезут в душу, — тихо сказал Фридрих. — Психиатр сказал, что это защитная реакция. Чтобы контролировать ситуацию, нужно иногда отпускать контроль. Он протянул руку и, прежде чем Вильгельм успел дёрнуться, осторожно коснулся кончиками пальцев его шрама. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Холодные пальцы скользнули по старой, зарубцевавшейся коже, спустились к скуле, к подбородку. Вильгельм замер. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Он смотрел в фиолетовые глаза Фридриха и не мог пошевелиться. Это было неправильно. Они были мужчинами, полицейскими, напарниками. Но от этого прикосновения по спине пробежал ток, и шрам… шрам перестал чесаться. Он, наоборот, нагрелся вместе с щеками, которые в красном освещении были незаметны. Фридрих же вновь пальцами очертил пройденный путь и замер, будто закрепляя. Фиксируя и обозначая пройденный путь. Мол, назад дороги нет. Вильгельм же понимал, что должен дёрнуть головой, уйти от прикосновения, но не мог. Внутри всё билось в сдерживаемой истерике — то ли от желания прижаться, то ли от неправильности происходящего. Тело, оголодавшее по прикосновениям, хотело тепла и ласки, которое давал этот немец. Мозг же упорно держался за догмы и правила, нанося удары психике. «Ты неправильный! Ты больной! Тебе надо засолить этот грех! Ударь себя за эти мысли! Ты должен любить женщин! Ты мусор!» — кричал мозг, заставляя внутренне дрожать от каждого удара, который бил по хрупкому сердцу, уже хотевшему Фридриха. — Что ты делаешь? — хрипло спросил Вильгельм. — Пытаюсь снять напряжение, — спокойно ответил Фридрих, не убирая руки. — Есть разные способы. Таблетки, алкоголь, физическая нагрузка. Или… тактильный контакт. — Тактильный контакт с мужиком в баре — это не способ, это статья, — выдохнул Вильгельм, но не отстранился. — Только если мы друг другу не нравимся. — Фридрих чуть наклонил голову, и в его фиолетовых глазах мелькнуло что-то тёплое, почти улыбка. — А мы нравимся, герр Вильгельм. Мы оба это знаем. — Вы ошибаетесь. Это неправильно. Простите, Фридрих, но я не могу принять ваше признание, — сказал Вильгельм, накидывая пальто. — Прощайте. Он вышел, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Фридрих остался молча смотреть в чужую спину. Потом перевёл взгляд на стакан с коньяком, посмотрел на него ещё несколько секунд и залпом выпил содержимое, кривясь от горечи. Вильгельм шёл по ночной улице, не разбирая дороги. Каблуки ботинок глухо стучали по мокрому асфальту, разбивая отражения неоновых вывесок в лужах. В висках стучала кровь, а в груди словно застрял осколок стекла — дышать было больно, и каждый вдох отдавался колющей резью под рёбрами. Он сунул руки в карманы пальто, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. «Неправильно. Это болезнь. Грязь», — стучало в голове голосом отчима, и Вильгельм почти физически чувствовал тяжёлую ладонь на своём плече, слышал запах перегара и дешёвого табака. Он прошёл мимо круглосуточной аптеки с тускло горящим зелёным крестом. Остановился. За стеклом виднелись ряды пузырьков с успокоительными настойками, яркие коробочки со снотворным. Можно было зайти, купить что-нибудь сильнодействующее, выпить горсть таблеток и провалиться в тяжёлое, липкое забытьё. Он так делал несколько раз, когда становилось совсем невмоготу. Но сейчас Вильгельм просто стоял и смотрел на своё отражение в витрине — высокий, сутулый мужчина с небритым лицом, в мятом пальто и с красным, воспалённым шрамом через левый глаз. Взгляд затравленный, губы сжаты в тонкую линию. Идеальный кандидат на портрет «Разбитая жизнь» в каком-нибудь дешёвом журнале. Он вдруг вспомнил прикосновение холодных пальцев Фридриха к своему лицу. Лёгкое, почти невесомое, но оставившее после себя жгучий след. Как тогда, в детстве, когда он случайно коснулся раскалённой конфорки — больно, но почему-то хотелось повторить. Вильгельм зажмурился, мотнул головой, отгоняя наваждение. Нет. Он не позволит себе этого. Он — старший следователь убойного отдела, уважаемый человек, а не… «Не мусор», — прошептал он сам себе и зашагал дальше, к дому. Квартира встретила его запахом пыли и одиночества. Холостяцкая берлога с минимумом мебели: продавленный диван, заваленный старыми газетами, стол с ноутбуком и пепельницей, полной окурков, да пара стульев. На кухне в раковине громоздилась гора немытой посуды. Вильгельм скинул пальто прямо на пол, не глядя, и рухнул на диван. Потолок с трещиной наискосок смотрел на него равнодушно, как глаз мертвеца. Спать не хотелось, несмотря на свинцовую усталость. В голове крутились слова Фридриха: «А мы нравимся, герр Вильгельм. Мы оба это знаем». — Чёрт бы тебя побрал, — прошептал Вильгельм в пустоту. Он лежал и думал о том, что было бы, если бы он не сбежал. Если бы позволил себе просто сидеть и чувствовать это прикосновение, не анализируя, не вешая ярлыки. Может быть, он смог бы уснуть сегодня без снотворного? Может быть, шрам перестал бы чесаться не на час, а навсегда? Вильгельм вздохнул, перевернулся на бок и уткнулся лицом в пыльную обивку дивана. Глаза жгло, но он не плакал — он разучился плакать ещё в детстве, когда понял, что слёзы только злят отчима. С тех пор внутри была пустыня. И только сегодня вечером в этой пустыне вдруг забил маленький родник, который он сам же и затоптал.

***

Утро началось с головной боли. Смесь коньяка и нервов дала заведомо известный и крайне неприятный результат. Воспоминания всё ещё бились в голове, как птицы, которых посадили в клетку, напоминая о себе волной горячей боли. Вильгельм чувствовал, как внутри что-то рвётся, нечто очень важное, но проигнорировал это и пошёл умываться. В зеркале отразилось бледное осунувшееся лицо с синяками, казалось, оно даже имело зеленоватый оттенок. К горлу подступила тошнота. Пить не стоило. Этот приступ пришлось подавить двумя таблетками угля. Пальцы колола щетина, которую он так и не сбрил и вряд ли нашёл бы силы сегодня. Вильгельм посмотрел на шрам, пересекающий глаз, и провёл по нему кончиками пальцев. После вчерашних прикосновений он не чесался. Просто был. Как напоминание. «Может, и к лучшему», — подумал Вильгельм, натягивая рубашку. Идти на работу не хотелось, ведь там будет Фридрих. Он должен будет смотреть ему в глаза, указывать на ошибки и возить с собой на дело. А ещё там будет Адам, у которого нюх на такое. Он прекрасно читает Вильгельма с его проблемами, после чего раскладывает карты. А сегодня самый последний день, в который он хотел, чтобы его читали, смотрели с сочувствием и ободряюще хлопали по плечам, как будто это действительно хоть как-то поможет. В любом случае сегодня ему предстояло поехать к эльфу-свидетелю. Искать зацепки, связи и мотивы по делу Карины Роговой. У него просто не было карт-бланша на грусть. Работа — единственное, что держало его на плаву все эти годы. В участок он приехал раньше обычного. Заварил себе кофе, включил компьютер с принтером и сел за рабочий стол. На почту пришло пару новых сообщений от судмедэкспертов, которые он двойным кликом открыл. Там подробно был расписан химический состав блёсток и коктейля, который она пила вечером. Состав обычный и непримечательный. Он пролистал документ дальше, читая статью про травмы. Оказывается, она была беременна. Плод был совсем маленьким. Могли ли её убить из-за этого? Вильгельм сделал глоток кофе и продолжил читать. Кофеин нужен был ему как воздух. Он помогал не думать. Через полчаса в кабинет вошёл Фридрих. Как всегда идеально отутюженные брюки с рубашкой, в этот раз он даже надел галстук. Вильгельм почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, отчаянно выпрыгивая к человеку напротив. Фридрих же никоим образом не выдавал, что вчера произошло что-то из ряда вон выходящее. Только грусть мелькнула на секунду в его глазах. Или Вильгельму показалось? Важно ли это? Вообще нет. Вчера ничего не было. Просто глупость, сказанная под действием алкоголя на эмоциях. Ничего особенного. Мозг был с этим согласен, а тело нет. Тело сотрясала дрожь с жаром, и оно как будто тянулось вперёд. Отчаянно, требовательно, в мольбе снова его принять. — Доброе утро, герр Вильгельм, — сказал Фридрих, коротко кланяясь. — Доброе. Садись. Сейчас Адама разбудим и поедем к эльфу. Фридрих кивнул, сел на свой стул, раскрыл блокнот и начал что-то писать. Вильгельм старался не смотреть на него, но взгляд сам собой возвращался к тонким пальцам, держащим ручку, к сосредоточенному лицу, к тому, как ровно лежал воротник рубашки. Внутри снова поднималась волна жара и стыда. Он вспоминал вчерашнее прикосновение, слова Фридриха, его спокойное «Мы оба это знаем». И свой позорный побег. «Надо что-то сказать. Объясниться. Извиниться», — думал Вильгельм, но слова застревали в горле. Как объяснить человеку, что ты не можешь принять его чувства, потому что тебя с детства учили, что это грех? Как сказать, что ты сам не знаешь, чего хочешь, и что от одной мысли о близости с мужчиной тебя бросает в дрожь — и не только от страха, но и от какого-то тёмного, запретного желания? Адам проснулся, зевнул, потянулся, едва не смахнув хвостом чашку со стола. Посмотрел на Вильгельма, потом на Фридриха, прищурился. — О, какие вы сегодня напряжённые, — протянул он, потирая глаза. — Поссорились, что ли? Виля, ты опять на нервах, у тебя аура вся в красных пятнах. А у тебя, Фриц, — синяя, как зимнее небо. Печаль и спокойствие одновременно. Интересное сочетание. — Адам, заткнись, — беззлобно сказал Вильгельм, допивая кофе. — Поехали. Времени мало. Эльф-свидетель жил в смешанном квартале, на границе между людскими районами и эльфийским анклавом. Это был старый дом с облупившейся штукатуркой и покосившимся балконом, но внутри, как это часто бывает у эльфов, царил идеальный порядок и пахло травами. Сам эльф — тощий, нервный, с длинными светлыми волосами и бегающими глазами — встретил их на пороге и сразу затараторил: — Я уже всё рассказал вашим коллегам! Я не знаю, кто убил Карину! Она была хорошей девушкой, тихой, ни с кем не ссорилась! Вильгельм тяжело вздохнул, прошёл внутрь, не дожидаясь приглашения. Фридрих последовал за ним, доставая блокнот. Адам остался у двери, разглядывая висящие на стенах амулеты. — Мы просто хотим уточнить детали, — сказал Вильгельм, садясь на предложенный стул. — Вы говорили, что видели Карину за два дня до смерти. С кем она была? Может, ссорилась с кем-то? Получала угрозы? Эльф замялся, потёр руки, нервно дёрнул ухом. — Она была одна. Просто стояла у подъезда, курила. Я поздоровался, она кивнула. Ничего особенного. Фридрих перестал писать и поднял глаза на эльфа. — Вы лжёте, — произнёс он спокойно. — Ваше левое ухо дёрнулось три раза за последние десять секунд, зрачки расширены, дыхание участилось. Вы что-то скрываете. Эльф побледнел, отшатнулся. Вильгельм мысленно восхитился — и одновременно разозлился — наблюдательности Фридриха. — Я… я не… — залепетал эльф. — Это не моё дело! Я не хочу проблем! — Проблемы у вас уже есть, — Вильгельм подался вперёд, сверля эльфа взглядом. — Убита девушка. И если вы что-то знаете, но молчите, то становитесь соучастником. Говорите. Эльф сглотнул, опустил глаза, затеребил край рубашки. Потом, собравшись с духом, выпалил: — Она встречалась с кем-то! С человеком. Я видел их вместе несколько раз. Он приходил к ней поздно вечером, они о чём-то спорили. Один раз я слышал, как он угрожал ей. Сказал: «Если ты кому-то расскажешь, я тебя урою». Вильгельм и Фридрих переглянулись. Наконец-то зацепка. — Как он выглядел? — спросил Вильгельм. — Высокий, крепкий. Тёмные волосы, короткая стрижка. Одет всегда дорого. И… у него был шрам на лице. Вот здесь, — эльф провёл пальцем по своей левой щеке, от глаза к уголку рта. У Вильгельма внутри всё похолодело. Шрам на лице. Как у него. Он машинально коснулся своего шрама, и тот внезапно зачесался — впервые за последние сутки. Плохой знак. — Вы узнаете его, если увидите? — спросил Фридрих, делая пометки. — Д-да, наверное. — Хорошо. Поедете с нами в участок, составим фоторобот. Эльф побледнел ещё сильнее, но спорить не посмел. Обратно в участок ехали молча. Адам, сидя на заднем сиденье, пытался гадать на картах, но они выпадали невразумительные. Фридрих смотрел в окно, о чём-то размышляя. Вильгельм вёл машину, сжимая руль до побелевших костяшек. Шрам зудел не переставая. В участке эльфа усадили в комнату для допросов, пригласили художника. Вильгельм стоял за стеклом, наблюдая за процессом. Фридрих был рядом, что-то записывал. Их плечи почти соприкасались, и Вильгельм кожей чувствовал тепло, исходящее от немца. Ему хотелось отодвинуться, но тело словно приросло к месту. — Герр Вильгельм, — тихо произнёс Фридрих, не поворачивая головы. — Вчерашний разговор… Я не хотел ставить вас в неловкое положение. Прошу прощения, если перешёл границы. Вильгельм сглотнул, не зная, что ответить. Внутри боролись два чувства: облегчение от того, что Фридрих не давил, и странная досада, что он так легко отступал. — Забудь, — хрипло сказал он. — Работаем. Фридрих кивнул, и они снова сосредоточились на допросе. Фоторобот получался медленно, эльф нервничал, путался в деталях, но постепенно на бумаге проступало лицо. Высокий лоб, тяжёлый подбородок, тёмные глаза, короткий ёжик волос. И шрам. Точь-в-точь как у Вильгельма. — Это он, — выдохнул эльф, глядя на готовый портрет. — Я уверен. Вильгельм вгляделся в рисунок и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал это лицо. Знал слишком хорошо. Это был Марк Волков — бывший полицейский, уволенный пять лет назад за превышение полномочий. Жестокий, циничный, с тёмным прошлым. Они пересекались на службе, и Вильгельм всегда чувствовал к нему глухую неприязнь. А теперь выяснялось, что Волков, возможно, убийца. — Фридрих, — позвал он, не узнавая собственный голос. — Пролей свет на его биографию. Всё, что найдёшь. Связи, адреса, прошлые дела. — Уже, — кивнул Фридрих, листая свой блокнот. — Марк Волков, тридцать восемь лет. Бывший сержант полиции. Уволен за избиение задержанного. После увольнения работал вышибалой в нескольких клубах, последнее место — клуб «Горгона» в смешанном квартале. Холост, детей нет. Проживает по адресу… — Едем, — перебил Вильгельм, хватая куртку. — Герр Вильгельм, нужен ордер, — напомнил Фридрих. — Будет ордер. Позвоню прокурору по дороге. Адам, ты с нами. Адам, до этого тихо сидевший в углу, вскочил и поспешил за ними. Клуб «Горгона» днём выглядел убого и сиротливо. Вывеска не горела, двери были заперты, изнутри не доносилось ни звука. Вильгельм постучал, потом нажал на звонок. Тишина. Он переглянулся с Фридрихом, и тот молча кивнул, доставая отмычки. Через минуту замок щёлкнул, и дверь открылась. Внутри было темно и пахло прокисшим пивом и дешёвыми духами. Они прошли через танцпол, мимо барной стойки, к служебным помещениям. Адам настороженно принюхивался, его хвост нервно подрагивал. — Виля, мне не нравится эта энергетика, — прошептал он. — Здесь было насилие. Много. Вильгельм и сам это чувствовал. Шрам зудел так, что хотелось расцарапать лицо. Они дошли до двери с табличкой «Персонал», и Вильгельм толкнул её. Дверь подалась, открывая вид на небольшой коридор с несколькими комнатами. В одной из них горел свет. Они подошли ближе, и Вильгельм осторожно заглянул внутрь. Увиденное заставило его похолодеть. На полу лежало тело — мужчина, одетый в дорогой костюм, с неестественно вывернутой шеей. Лицо было обезображено, но Вильгельм узнал его. Марк Волков. Фоторобот не врал — шрам на щеке, точно такой же, как у него самого. — Чёрт, — выдохнул Вильгельм, входя в комнату и приседая рядом с телом. — Мёртв. Несколько часов. Убит профессионально — шея сломана одним ударом. Фридрих уже осматривал помещение, делая пометки. Адам стоял у двери, прижав уши и поджав хвост. — Виля, это не всё, — тихо сказал он. — Я чувствую магический след. Здесь был кто-то сильный. Очень сильный. Вильгельм выругался сквозь зубы. Дело принимало новый оборот. Волков был не убийцей — он был очередной жертвой. И тот, кто его убил, либо заметал следы, либо охотился на кого-то ещё. — Фридрих, вызывай группу, — приказал он. — Оцепить здание, проверить все помещения. Адам, попробуй считать след. Мне нужна любая зацепка. Пока немец связывался с участком, а демон ходил по комнате, водя руками в воздухе и что-то бормоча, Вильгельм ещё раз осмотрел тело. Волков был убит быстро и без борьбы — либо знал убийцу, либо тот подошёл незаметно. На запястье мертвеца блеснул браслет — массивная золотая цепь с кулоном в виде змеи, кусающей свой хвост. Уроборос. Символ вечности, цикличности. И ещё — символ одного очень закрытого магического ордена, о котором Вильгельм слышал краем уха. — Интересно, — пробормотал он, аккуратно снимая браслет и упаковывая в пакет для улик. — Очень интересно. Вернулся Фридрих, доложил, что группа выехала. Подошёл Адам, всё ещё взъерошенный. — След ведёт на запад, — сказал он. — В сторону промзоны. Но он слабый, я едва уловил. Убийца умеет заметать следы. — Промзона, — задумчиво повторил Вильгельм. — Там полно заброшенных складов. Идеальное место, чтобы спрятаться. Или спрятать что-то ещё. — Или кого-то ещё, — добавил Фридрих. — Герр Вильгельм, я проанализировал маршруты патрулей и время совершения убийств. Все они происходили в районе смешанного квартала и западной промзоны. Убийца явно знает территорию и время смены патрулей. Это может указывать на бывшего или действующего сотрудника полиции. Или кого-то, имеющего доступ к служебной информации. Вильгельм кивнул, потирая шрам. Тот продолжал чесаться, предупреждая об опасности. Она была рядом, он чувствовал её кожей. — Поехали в промзону, — решил он. — Группа сама разберётся здесь. Адам, веди. Промзона встретила их тишиной и запустением. Ржавые остовы заводов, горы строительного мусора, граффити на стенах. Адам шёл впереди, иногда останавливаясь и принюхиваясь, словно ищейка. Фридрих держался рядом с Вильгельмом, его рука лежала на кобуре. Вильгельм кожей чувствовал его присутствие — тёплое, надёжное, успокаивающее. Несмотря на вчерашний инцидент, сейчас они были командой. И это придавало сил. Адам остановился у старого кирпичного здания с выбитыми окнами и покосившейся крышей. — Здесь, — прошептал он. — След обрывается тут. Он вошёл внутрь. Вильгельм кивнул, доставая пистолет. Фридрих последовал его примеру. Они осторожно вошли в здание, стараясь ступать бесшумно. Внутри было темно и пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Запах разложения. Они прошли через пустой цех, заставленный ржавыми станками, и оказались перед лестницей, ведущей в подвал. Снизу тянуло холодом и той самой сладковатой гнилью. Шрам Вильгельма зачесался с новой силой. — Я первый, — сказал он и начал спускаться. Ступени скрипели под ногами, выдавая их присутствие. Внизу было ещё темнее, только слабый свет пробивался через щели в потолке. Они оказались в небольшом помещении, заставленном ящиками и старыми бочками. В углу, на грязном матрасе, лежало тело. Женщина. Молодая, с длинными тёмными волосами, одетая в лохмотья. Она была без сознания, но дышала — грудь едва заметно вздымалась. — Жива, — выдохнул Вильгельм, бросаясь к ней. Фридрих встал на страже, осматривая помещение. Адам подошёл ближе, склонился над женщиной. — Она под магическим воздействием, — прошептал он. — Её держат в трансе. Я могу попробовать снять, но нужно время. — Действуй, — приказал Вильгельм, осматривая женщину. На вид около двадцати пяти, лицо бледное, исхудавшее. На запястьях — следы от верёвок. Одежда грязная, но дорогая. Не похожа на бродяжку. Адам закрыл глаза, положил руки на голову женщины и начал что-то шептать. Его узоры на лице засветились мягким синим светом. Через пару минут женщина вздрогнула, застонала и открыла глаза. — Тише, тише, — сказал Вильгельм, помогая ей сесть. — Вы в безопасности. Мы полиция. Как вас зовут? Женщина испуганно озиралась, потом уставилась на Вильгельма. — Лиза… Лиза Ветрова, — прошептала она. — Где я? Что случилось? — Вы в заброшенном здании в промзоне. Вас держали здесь. Кто это сделал? Вы знаете его? Лиза задрожала, по щекам потекли слёзы. — Я не знаю… Он всегда был в маске. Приходил, приносил еду, воду. Иногда… причинял боль. Говорил, что я — часть какого-то ритуала. Что таких, как я, много. Вильгельм переглянулся с Фридрихом. Дело становилось всё серьёзнее. — Что за ритуал? — спросил Фридрих, присаживаясь рядом. — Он говорил что-нибудь конкретное? Лиза замотала головой, всхлипывая. — Только то, что скоро всё закончится. Что он очистит мир от скверны. И что я должна быть благодарна, что меня выбрали. — Скверна, — повторил Вильгельм, и шрам зачесался особенно сильно. — Это может быть связано с религиозным фанатизмом. Или с магическим культом. Фридрих кивнул, делая пометки. — Герр Вильгельм, нам нужно доставить её в участок и допросить подробнее. А также усилить патрули в промзоне. Если убийца узнает, что мы нашли его логово, он может либо напасть на нас, либо скрыться. — Согласен. Адам, вызывай подкрепление и медиков. Лиза, вы можете идти? Женщина кивнула, но было видно, что она едва держится на ногах. Вильгельм помог ей подняться, поддерживая за плечи. Фридрих встал рядом, готовый в любой момент прийти на помощь. Они начали подниматься по лестнице, когда сверху послышался шум — шаги, скрип двери, чьи-то голоса. — Прячьтесь, — прошептал Вильгельм, увлекая Лизу обратно в подвал. Они спрятались за ящиками, затаив дыхание. Шаги приближались, и вскоре в подвал спустились двое — мужчина и женщина, оба в тёмных плащах с капюшонами, скрывающими лица. В руках у мужчины был фонарь, у женщины — небольшой кинжал с изогнутым лезвием. — Она исчезла, — произнёс мужчина глухим голосом. — Кто-то был здесь. — Полиция, — ответила женщина. — Надо уходить. Ритуал почти завершён, осталась последняя жертва. — А эта? — Пусть живёт. Она всё равно ничего не знает. Уходим. Они развернулись и начали подниматься. Вильгельм, не раздумывая, выскочил из укрытия и направил пистолет. — Стоять! Полиция! Руки за голову! Фридрих последовал его примеру, взяв на прицел второго. Мужчина и женщина замерли, потом медленно повернулись. Вильгельм успел заметить, как женщина что-то бросила на пол — маленький стеклянный шарик, который разбился, выпуская облако чёрного дыма. В глазах защипало, запершило в горле. Вильгельм закашлялся, теряя ориентацию. — Фридрих! — крикнул он. — Здесь! — отозвался немец, тоже кашляя. Через несколько секунд дым рассеялся. Незнакомцы исчезли, словно их и не было. Только на полу остался осколок шарика и слабый запах серы. — Магическая дымовая завеса, — выругался Адам, помогая Лизе подняться. — Профессионалы. Вильгельм выругался ещё грязнее и ударил кулаком по ящику. Ушли. Прямо из-под носа. Но теперь у них была зацепка — ритуал, последняя жертва. И Лиза, которая могла описать похитителей. — Уходим, — скомандовал он. — Немедленно. В участке Лизу передали медикам и психологу. Вильгельм, Фридрих и Адам собрались в кабинете, чтобы обсудить дальнейшие действия. На столе лежали фотографии, протоколы, карта с отмеченными точками. — Итак, — начал Вильгельм, потирая шрам. — Что мы имеем? Серийный убийца, или, скорее, группа лиц, проводящих некий магический ритуал. Жертвы — молодые женщины, все из смешанного квартала, все, предположительно, обладают магическими способностями или связаны с магией. Карина Рогова — демоница, гримёрша. Лиза Ветрова — я проверил её данные — полукровка, наполовину эльфийка. Марк Волков — человек, но, возможно, тоже был как-то связан с магией, судя по браслету с уроборосом. — Браслет, — подхватил Фридрих, листая свои записи. — Я навёл справки. Уроборос — символ Ордена Вечного Очищения. Это тайное общество, существующее несколько веков. Они верят, что мир погряз в скверне, и только через ритуальные убийства «нечистых» существ можно очистить его и приблизить приход новой эры. В средние века их преследовали, но, видимо, орден ушёл в подполье и существует до сих пор. — Фанатики, — констатировал Вильгельм. — Это плохо. Фанатики непредсказуемы и готовы на всё. — Есть ещё кое-что, — добавил Адам, раскладывая карты. — Я попробовал погадать на Лизу и на тех двоих в плащах. Карты показывают, что ритуал почти завершён. Осталась одна жертва. И она — ключевая. «Верховная Жрица» перевёрнутая — женщина, обладающая большой магической силой, но не подозревающая об этом. И «Башня» — разрушение, крах, катастрофа. Если ритуал завершится, будет беда. — Кто эта Верховная Жрица? — спросил Вильгельм. Адам пожал плечами. — Карты не говорят имя. Но указывают, что она близко. Возможно, среди тех, кого мы знаем. Вильгельм задумался. Женщина с магической силой, не подозревающая о ней. Кто это может быть? Сотрудница участка? Знакомая? Случайная прохожая? Вариантов слишком много. — Фридрих, — обратился он к немцу. — Составь список всех женщин, связанных с магическими расами, проживающих в смешанном квартале и промзоне. Особое внимание тем, кто недавно переехал или вёл себя странно. — Уже работаю, — кивнул Фридрих, склоняясь над бумагами. Вильгельм откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Усталость наваливалась тяжёлой волной. Он не спал нормально уже несколько суток, а вчерашний эмоциональный взрыв вымотал его окончательно. Перед глазами стояло лицо Фридриха — спокойное, внимательное. И его слова: «Мы оба это знаем». Знал ли он? Знал ли он, что чувствует Вильгельм? Что скрывается за маской сурового полицейского? Он открыл глаза и встретился взглядом с Фридрихом. Тот смотрел на него поверх блокнота, и в фиолетовых глазах читалось что-то тёплое, почти нежное. Вильгельм поспешно отвёл взгляд, чувствуя, как краснеет. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Герр Вильгельм, — тихо произнёс Фридрих. — Когда всё закончится… Нам нужно поговорить. — О чём? — хрипло спросил Вильгельм, хотя прекрасно знал о чём. — О вчерашнем. И о нас. Вильгельм сглотнул, не зная, что ответить. Внутри снова поднялась волна паники, смешанной с желанием. Он хотел этого разговора и боялся его одновременно. — Хорошо, — выдавил он наконец. — Когда закончим. Фридрих кивнул и вернулся к работе. Вильгельм же ещё долго сидел, глядя в одну точку и пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Следующие несколько дней прошли в бешеном темпе. Они проверяли адреса, допрашивали свидетелей, прочёсывали промзону. Лиза Ветрова дала показания, описала похитителей — мужчину и женщину, оба высокие, стройные, с бледной кожей и странными глазами. Фотороботы получились размытыми, но лучше, чем ничего. Фридрих составил список потенциальных жертв — около двадцати женщин, подходящих под описание «Верховной Жрицы». Их всех взяли под негласную охрану. Вильгельм почти не спал, питался кофе и бутербродами из автомата. Шрам чесался постоянно, предупреждая об опасности, которая витала в воздухе. Он чувствовал, что развязка близка, и это нервировало ещё больше. На пятый день после обнаружения Лизы, поздно вечером, когда Вильгельм уже собирался домой, в кабинет ворвался Адам. — Виля! — закричал он с порога. — Карты! Они показали! Верховная Жрица — это… Он осёкся, увидев, что в кабинете кроме Вильгельма находится Фридрих. Но было поздно. — Кто? — резко спросил Вильгельм, вскакивая. Адам замялся, переводя взгляд с одного на другого. — Это… Это Лиза Ветрова. Вильгельм выругался. Лиза! Они отпустили её домой после допроса, выделили охрану, но та была минимальной. Если убийцы узнают… — Срочно к ней! — скомандовал он, хватая куртку. — Фридрих, за руль. Адам, свяжись с охраной, пусть усилят. Они выбежали из участка, прыгнули в машину и помчались по ночным улицам. Вильгельм сжимал руль, молясь, чтобы они успели. Рядом Фридрих набирал номер охраны, но телефон не отвечал. — Не успеваем, — процедил немец. — Успеем, — рявкнул Вильгельм, вдавливая педаль газа в пол. Машина летела, визжа шинами на поворотах. Адам на заднем сиденье вцепился в карты, что-то шепча. Через десять минут они были у дома Лизы — старой пятиэтажки на окраине. Окна её квартиры на третьем этаже были тёмными. Они взбежали по лестнице, Вильгельм выбил дверь плечом. Внутри — темнота и тишина. И запах. Тот самый, сладковатый, тошнотворный. Запах разложения. — Лиза! — крикнул Вильгельм, включая свет. В гостиной царил хаос: перевёрнутая мебель, разбитые вазы, следы борьбы. На полу лежала женщина-полицейская из охраны — без сознания, но живая. Лизы не было. — Чёрт! — Вильгельм ударил кулаком в стену. — Опоздали! Фридрих уже осматривал комнату, водя рукой в воздухе, словно сканируя. — Магический след, — сказал он. — Свежий. Они ушли не больше получаса назад. Я могу попробовать отследить. — Действуй. Фридрих закрыл глаза, сосредоточился. Вильгельм заметил, как по его лицу пробежала судорога — видимо, это требовало больших усилий. Через минуту немец открыл глаза. — Промзона. Старый завод «Красный Октябрь». Они там. Торопятся. — Поехали, — скомандовал Вильгельм. Завод «Красный Октябрь» был огромным, заброшенным ещё в девяностые. Территория заросла бурьяном, корпуса зияли пустыми глазницами окон. Они оставили машину у ворот и пошли пешком, стараясь не шуметь. Адам шёл впереди, принюхиваясь и указывая путь. Фридрих держался рядом с Вильгельмом, их плечи соприкасались. Они вошли в один из цехов — огромное помещение с высоким потолком и ржавыми станками вдоль стен. В центре, на расчищенной площадке, горели свечи, образуя круг. Внутри круга, привязанная к стулу, сидела Лиза. Она была без сознания, голова безвольно свесилась на грудь. Вокруг неё стояли трое в тёмных плащах с капюшонами — мужчина и две женщины. Одна из них держала в руках тот самый изогнутый кинжал, занесённый над Лизой. — Стоять! — рявкнул Вильгельм, выходя из укрытия с пистолетом наизготовку. — Полиция! Бросай оружие! Троица замерла, потом медленно повернулась. Вильгельм увидел их лица — бледные, с фанатичным блеском в глазах. Женщина с кинжалом улыбнулась, и от этой улыбки у Вильгельма похолодело внутри. — Вы опоздали, полицейский, — произнесла она мелодичным голосом. — Ритуал почти завершён. Ещё мгновение — и мир очистится от этой скверны. — Единственная скверна здесь — это вы, — прорычал Вильгельм, делая шаг вперёд. Фридрих и Адам рассредоточились, беря фанатиков в кольцо. Мужчина в плаще выхватил из-за пояса жезл, с которого сорвалась молния, ударившая в пол перед Вильгельмом. Тот отпрыгнул, укрываясь за станком. — Рассыпаться! — крикнул он. Завязалась перестрелка, смешанная с магическими вспышками. Вильгельм стрелял, стараясь не попасть в Лизу. Фридрих прикрывал его, Адам использовал свои демонические способности, создавая иллюзии и сбивая противников с толку. Но фанатики были сильны — их магия, подпитываемая верой, била мощно и точно. В какой-то момент Вильгельм увидел, что женщина с кинжалом снова заносит его над Лизой. Он рванул вперёд, не раздумывая, и в прыжке сбил её с ног. Они покатились по полу, сцепившись в схватке. Женщина оказалась неожиданно сильной, но Вильгельм, подстёгиваемый адреналином и отчаянием, сумел выбить у неё кинжал и заломить руки за спину, надевая наручники. Остальных удалось обезвредить с помощью подоспевшего подкрепления — группа захвата, вызванная Адамом, ворвалась в цех и скрутила фанатиков. Лизу освободили, она пришла в себя, испуганная, но живая. Вильгельм стоял посреди цеха, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин постепенно отпускает. Руки дрожали, шрам на лице горел огнём. Рядом возник Фридрих, такой же запыхавшийся, с разбитой губой и синяком на скуле. — Вы в порядке, герр Вильгельм? — спросил он, касаясь его плеча. Вильгельм кивнул, не в силах говорить. Он смотрел на Фридриха и чувствовал, как внутри что-то ломается — стена, которую он строил годами. Все эти запреты, страхи, догмы — всё это казалось таким мелким и неважным перед лицом только что пережитой опасности. Они могли погибнуть. Они оба могли погибнуть. И он так и не сказал бы Фридриху то, что, возможно, должен был сказать. — Фридрих, — хрипло произнёс он. — Насчёт того разговора… — Не сейчас, — мягко перебил немец, и в его фиолетовых глазах мелькнула тень улыбки. — Сначала закончим здесь. А потом… потом у нас будет время. Вильгельм кивнул, чувствуя, как на душе становится немного легче. Он не знал, что будет дальше, как они справятся с последствиями, что скажут окружающие. Но одно он знал точно: он больше не будет убегать. Ни от себя, ни от Фридриха. Дело было закрыто. Фанатики Ордена Вечного Очищения арестованы, Лиза спасена, ритуал предотвращён. Впереди были допросы, отчёты, бумажная волокита. Но Вильгельм впервые за долгое время чувствовал нечто похожее на надежду. Надежду на то, что даже в этом прогнившем, сером, безнадёжном мире есть место для чего-то светлого. Для чего-то настоящего. Он посмотрел на Фридриха, который уже давал указания группе, и улыбнулся — впервые за много дней. Шрам на лице перестал чесаться, словно одобряя его выбор. Вильгельм коснулся его пальцами и тихо сказал самому себе: — Пора жить, Виля. Пора жить.

***

Вечером они сидели на скамейке в парке, глядя на тёмную гладь пруда. Впервые за долгое время Вильгельм позволил себе просто молчать и ни о чём не думать. Фридрих сидел рядом, их плечи почти соприкасались. Было тихо, только ветер шелестел листвой старых дубов. — Знаешь, — вдруг сказал Вильгельм, — я всю жизнь боялся, что если дам волю своим… чувствам, то стану таким же, как те, кого мы сажаем. Грязным, неправильным, больным. Но сейчас я понимаю: единственная грязь была в моей голове. А ты… ты показал мне, что бывает иначе. — Я не показывал, — Фридрих повернулся к нему. — Ты сам это увидел. Я просто был рядом. Вильгельм посмотрел в фиолетовые глаза, которые в сумерках казались почти чёрными, и вдруг понял, что больше не хочет убегать. Он медленно, неуверенно поднял руку и коснулся щеки Фридриха — так же, как тот касался его шрама. Кожа была гладкой, прохладной. Фридрих не двигался, только прикрыл глаза, и на его лице отразилось выражение, которого Вильгельм никогда раньше не видел: полное, абсолютное доверие. — Можно? — спросил Вильгельм севшим голосом. — Да, — выдохнул Фридрих. И Вильгельм, впервые за сорок с лишним лет жизни, позволил себе поцеловать другого мужчину. Осторожно, почти невесомо, боясь спугнуть момент. Губы Фридриха были тёплыми и пахли мятной зубной пастой. Он ответил так же мягко, без настойчивости, давая Вильгельму возможность привыкнуть к новым ощущениям. Когда они отстранились, Вильгельм почувствовал, как по щекам текут слёзы — первые за много-много лет. Он не стеснялся их. Потому что это были слёзы облегчения. Слёзы освобождения. — Всё будет хорошо, — тихо сказал Фридрих, вытирая его щёки своим идеально чистым платком. — Теперь — точно будет. Вильгельм кивнул, не в силах говорить. Он взял Фридриха за руку — просто держал в своей, чувствуя тепло его пальцев. Шрам на лице молчал. Впервые за долгие годы он был спокоен. Над прудом зажглись первые звёзды, и в их свете два человека на скамейке казались всего лишь двумя тенями, слившимися в одну. Но для них самих это был целый мир. Новый мир, в котором больше не было места страху и ненависти. Только надежда. И любовь, которая наконец-то получила право быть. — Может, поедем к тебе? — спросил Вильгельм, чувствуя, как щёки начинают предательски снова гореть. Фридрих молчал целую минуту. Может, две. Он смотрел, как Вильгельм нервно теребит своими длинными сухими пальцами. В голове Фридрих сделал себе пометку подарить Вильгельму крем для рук с запахом пряников и цитрусовых. — Ты понимаешь, что это значит? — спросил он шёпотом на ухо Вильгельму, заставляя его тело покрыться мурашками. — Если мы продолжим — это будет не просто игра. Я не умею что-то делать наполовину. Я буду требовать. Буду настаивать. Я буду… — на секунду он замолчал, обдумывая следующие слова, — владеть тобой. В определённых рамках. И если тебе это не подходит — скажи сразу. — Понимаю. Меня не пугаешь ни ты, ни риски. Я прекрасно всё осознаю и хочу этого. — Тогда, — Фридрих встал со скамейки, обошёл Вильгельма и сказал шёпотом: — Тогда я покажу тебе настоящие австрийские манеры. Не те, о которых пишут в учебниках. А те, которые передаются от учителя к ученику. Шесть веков традиций. Фридрих коснулся пальцами чужого шрама и провёл ими до подбородка и обратно. — Ты будешь кричать. Ты будешь просить остановиться. Но ты не скажешь «стоп». Потому что «стоп» — это конец, а я хочу, чтобы у нас было начало. Вильгельм закрыл глаза. Шрам горел под его пальцами, но это было не больно. Это было… правильно. — Идиот, — прошептал он. — Где мы это сделаем? В моей халупе? В машине? Тут везде камеры. Фридрих убрал руку, поправил очки и сказал с абсолютно серьёзным видом: — У меня съёмная квартира на Фатина. Там есть кровать. И потолочная балка. — Балка? — Вильгельм открыл глаза. — Зачем нам балка? — Сибари не ограничивается только связыванием рук, герр Вильгельм. — В голосе Фридриха проскользнула едва уловимая нотка, похожая на усмешку. — Есть техники подвешивания. Они требуют практики. Но я готов обучать. Вильгельм смотрел на него, на этого невозмутимого, методичного немца, который предлагал ему подвешивать его к потолку, и чувствовал, как внутри распускается что-то тёплое, давно забытое. — Ты точно псих, — сказал он. — Ja. — Фридрих кивнул. — Но ты всё равно поедешь со мной. Это был не вопрос. Это была констатация факта. Вильгельм вздохнул и пошёл за Фридрихом на выход из парка. Внутри всё дрожало. От страха. От предвкушения. От того, что он, старый полицейский пёс, наконец-то позволил себе идти на поводке. Ехали они недолго. Где-то около получаса. Остановились возле небольшого трёхэтажного дома с аккуратными газонами и клумбами. На скамейке сидели бабушки и кормили котиков, птицы щебетали свои ночные песни, а на детской площадке сидели подростки и пили энергетики, громко смеясь. В железную тяжёлую дверь с пин-кодом они вошли молча и так же молча пошли наверх. Шаги гулко разносились эхом по пролётам. Песок хрустел под ботинками вместе с камнями. Пахло сигаретами, какими-то цветами вроде фиалок и домашней едой. Фридрих жил на последнем этаже в квартире номер одиннадцать. Дверь он открыл ключом. Закрыта она была на два замка. Каждый на два, а то и на три поворота. Всё чётко. Квартира оказалась маленькой, но идеально чистой. Минимум мебели: стол, стул, кровать, шкаф. На стенах — карты звёздного неба и таблица Менделеева. Никаких фотографий, никаких личных вещей. Пахло озоном, мятой и чем-то исконно фридриховским. — Раздевайся, — сказал Фридрих, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку стула. — И жди. Я подготовлю всё. Вильгельм не стал спорить. Он стянул куртку, рубашку, майку. Обувь, носки, штаны. Остался в одних трусах — серых, застиранных, совсем не эротичных. Ему было неловко. Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как холодный воздух щиплет кожу, и ждал. Уже с самого начала хотелось закричать «стоп», но язык прилип к нёбу. Что-то внутри шептало, что он сам это начал и отступать теперь слишком поздно. Всё равно что шагать спиной к обрыву, в надежде, что станет менее страшно. Фридрих тем временем достал из шкафа мотки верёвок — не одну, а несколько. Разной толщины, разного цвета. Белые, чёрные, красные. Разложил их на кровати, проверяя каждый узел, каждое волокно. — Я никогда… — начал Вильгельм, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — У меня баба была. Жена. Давно. Развелись. — Я знаю, — кивнул Фридрих. — Я наводил справки. — Твою ж дивизию, — выдохнул Вильгельм. — И что, не отпугивает? Старый, битый жизнью мент с кучей тараканов? Фридрих наконец повернулся к нему. Его лицо в темноте казалось высеченным из мрамора. — Меня отпугивает хаос, нелогичность и непредсказуемость. В тебе этого нет. Ты предсказуем, как старые швейцарские часы. Твоя боль — она системна. Её можно просчитать. — Это так романтично, что сил нет, — усмехнулся Вильгельм, но усмешка вышла нервной. — Романтика — это иллюзия, — отрезал Фридрих. — А доверие — это конструкт. Я предлагаю тебе конструкт, герр Вильгельм. Механизм. Он будет работать, если мы настроим шестерёнки. Вильгельм смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость. Его хотели просчитать, как уравнение. — А если я не хочу быть твоей грёбаной шестерёнкой? — рявкнул он. — Если я хочу… — он запнулся, не в силах подобрать слово. — Чего? — Фридрих подался вперёд. — Заткнуться и не думать, — выпалил Вильгельм. — Чтобы в башке было пусто. Чтобы этот чёртов шрам не чесался. Фридрих молчал долгую минуту. Потом он полез во внутренний карман и достал оттуда не блокнот, а моток бельевой верёвки. Обычной, белой, слегка шершавой на ощупь. — Что это? — насторожился Вильгельм. — Инструмент, — просто ответил Фридрих. — В Японии это называется «сибари». Искусство связывания. Это не про боль, Вильгельм. Это про доверие и про то, чтобы отключить голову. Вильгельм смотрел на верёвку, и внутри него всё сжималось. Страх, стыд и жгучее, томительное любопытство. Это было неправильно. Это было за гранью. Но шрам молчал. — Ты псих, — выдохнул он. — Ja, — кивнул Фридрих. — Но тебе же это и нужно. Правда? Вильгельм снова посмотрел на его спокойное, уверенное лицо, на тонкие пальцы, перебирающие верёвку. И принял решение, которое перечёркивало все его прошлые представления о себе. — Ладно, — сказал он хрипло. — Чёрт с тобой. Убери мне голову. Фридрих кивнул коротко, по-деловому, будто Вильгельм согласился подписать отчёт, а не на то, что переворачивало всю его жизнь вверх дном. Он взял моток белой верёвки, слегка шершавой, и подошёл ближе. В полумраке его глаза казались двумя тлеющими углями — спокойными, но излучающими жар. — Ложись на спину. Руки вытяни вдоль тела. Пока просто доверься. Вильгельм подчинился. Матрас оказался жёстким, ортопедическим, как и всё в этой квартире. Это почему-то странным образом успокаивало. Он смотрел в белый потолок и чувствовал себя вспоротым и выпотрошенным. Как рыба. Потом он медленно перевёл взгляд на Фридриха, который крайне медленно разматывал верёвки, натягивая их, чтобы проверить крепость. В таком ракурсе верёвка напоминала стоматологическую нить, только увеличенную в несколько десятков раз. — Я начну с простого, — голос Фридриха звучал ровно и сухо, будто он зачитывал декларацию. — Обвязка грудной клетки. Она не стесняет дыхание. Многие сравнивают это с объятиями и находят умиротворяющим. Вильгельм хотел съязвить насчёт того, что навряд ли Фридрих вообще обнимал кого-то в своей жизни, но резко замолчал. Фридрих на пробу провёл верёвками по его ключице, спустился на грудную клетку и дальше вниз живота. Вильгельм нервно сглотнул, как будто подавился собственными невысказанными словами. Фридрих наклонился к его шее и провёл по ней носом, вдыхая запах пороха, опасности и бергамота. Он прильнул ближе, зарываясь носом глубже в этот запах, прежде чем оставить поцелуй. Он был лёгкий, еле ощутимый, но остался гореть на коже огнём. Фридрих же уже нашёл жилку, где отчётливо бился пульс. Он не сильно её прикусил, после чего она ускорила свой ход. Вильгельм уже хотел схватить Фридриха и прижать к себе, но вовремя вернул свои руки в исходную позицию. Фридрих не зализал укус, видимо посчитав, что в слюне содержится слишком много микробов. Только сухие прикосновения и поцелуи. Его пальцы двигались с отточенной точностью — ни одного лишнего движения. Он обвёл верёвку вокруг грудной клетки Вильгельма, перекрестил на спине и вывел вперёд. Узлы ложились идеально один на другой. Тугие, но не болезненные. Вильгельм чувствовал, как верёвка постепенно оплетает его торс, как змея. Она создавала непривычное чувство защищённости, будто его запечатывали в кокон, отрезая от всего мира. — Дыши ровно, — скомандовал Фридрих, проводя кончиками пальцев по оголённой и наэлектризованной коже. — На вдохе грудная клетка расширяется, на выдохе сжимается. Верёвка должна это учитывать. — Ты так со всеми своими партнёрами? — спросил Вильгельм с нотками ревности в голосе. — У меня не было партнёров, только ученики, — ответил Фридрих, не отрываясь от своей работы. — Ты — первый, кого я не хочу видеть своим учеником. Вильгельм моргнул, переваривая услышанное и то, как оно отзывается теплом в грудной клетке. Фридрих, этот педантичный и строгий человек, тоже был одиноким. Только это одиночество выражалось не в количестве кружек кофе и немытых вещей, а в стерильности и отсутствии личных вещей кроме блокнота и фотоаппарата «Зенит». — Почему я? — спросил Вильгельм. Фридрих же проверял верёвки. Он резко дёрнул Вильгельма на себя, отчего тот вздрогнул и ровно выдохнул, сбившись с ритма. Фридрих взял с полки очки и надел их, делая свой взгляд глубже и интимнее. Вильгельм смотрел в них и чувствовал, что тонет, погружается в такой холодный и глубокий омут, куда его не заводила ни одна девушка. Фридрих ему казался прекрасной сиреной, которая зовёт его нырнуть в воду и погибнуть. Самое главное, что Вильгельм понимал: он совершенно не против умереть вместе с ним. Ради него. Фридрих же слегка больно ущипнул его за соски, выжимая жалобный писк, а затем мягко вырисовывал вокруг них чувствительные и разгоняющие жар круги. Вильгельм чувствовал, как ноги начинают подрагивать с кончиками пальцев, когда Фридрих начал их целовать. Сначала еле касаясь губами, потом глубже, прижимая Вильгельма к себе, а потом пустил в ход язык. Он описывал круги с восьмёрками, поддевал их зубами на границе, где начиналась боль, а потом медленно перекатывал их. Вильгельм хотел зажать себе рот, но не мог. Руки чётко были зафиксированы обещанием Фридриху и открывали грудную клетку, на которой во всей красе цвели красные пятна. Фридрих не жалел его, выжимал все звуки и соки, не переходя к главному. — Теперь руки зафиксирую. Если захочешь остановиться — говори «хватит». Не «стоп», а «хватит». Это слово я приму. Вильгельм чувствовал, как его сердце колотится в горле, когда Фридрих взял чёрную верёвку. Более плотную. Фридрих поднял его руки к изголовью и начал обматывать запястья. Вильгельм закрыл глаза и попытался расслабиться, но выходило не очень. Верёвки тёрлись о его тело, фиксируя, лишая возможности двигаться. Он слишком долго пытался всё контролировать, и сейчас его лишали этого. И это пугало до дрожи. — Доверься, — прошептал Фридрих, прикусывая мочку уха. Его дыхание было прохладным и пахло мятой. — Я не причиню тебе вреда. Только то, что ты сам позволишь. И, странное дело, это успокоило. Ему не надо было ничего решать, ничего делать. Всё это делали за него. От него требовали только чувства, эмоции, стоны и отдачу. Фридрих же закончил с руками и отошёл оценить свою работу. В его глазах горел огонь, которым обычно смотрят на незаконченное произведение искусства. — Теперь ноги, но сначала… Фридрих ушёл в соседнюю комнату и вернулся через пару секунд с кремом для рук. Он выдавил себе немного на пальцы и начал массирующими движениями втирать его в чужую огрубевшую кожу. Сразу почти запахло имбирным печеньем и цитрусовыми. — Ты слишком много работаешь руками. Кожа грубая. Есть микротрещины. Это ворота для инфекции. Крем с пантенолом и аллантоином. Через неделю будет лучше. Вильгельм не нашёлся что ответить. Его, связанного, беспомощного, умащивали кремом для рук, и от этого простого, заботливого жеста внутри что-то надломилось. Он вдруг почувствовал, как к глазам подступают слёзы — глупые, нелепые слёзы благодарности. За то, что кто-то заметил его потрескавшиеся руки. За то, что кому-то было не всё равно. — Спасибо, — прошептал он одними губами. Фридрих ничего не ответил, только чуть сильнее сжал его пальцы, прежде чем отпустить и перейти к ногам. Он связал лодыжки, оставляя небольшую слабину, чтобы Вильгельм мог слегка сгибать колени. Затем соединил верёвку от лодыжек с грудной обвязкой, создавая единую систему. Теперь любое движение вызывало натяжение где-то ещё — Вильгельм был полностью интегрирован в эту паутину из волокон и узлов. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Фридрих, садясь на край кровати и глядя на Вильгельма сверху вниз. — Странно, — честно ответил тот. — Как будто… меня нет. Вернее, есть только тело. Голова отключилась. — Это правильное состояние, — кивнул Фридрих. — Сибари называют это «маю» — кокон. Ты в коконе. В безопасности. А теперь… Он достал последнюю верёвку — красную, тонкую, почти шёлковую на вид. — Я покажу тебе, зачем нужна балка. Вильгельм сглотнул, чувствуя, как сердце пошло в галоп. Фридрих ловко перекинул верёвку через балку, закрепив один конец на грудной клетке Вильгельма, а второй взял в руки. — Я сейчас тебя подниму. Не полностью, только верхнюю часть. Это создаст ощущение невесомости. Доверься мне. Прежде чем Вильгельм успел возразить, его подняли над матрасом. Плечи, шея и голова оторвались от поверхности, пока ноги продолжали лежать. Он повис под углом и перестал чувствовать на плечах тот вес, который давил на него всё это время, но он его просто не замечал. Фридрих закрепил верёвку в таком положении с помощью крюка. Вильгельм попробовал пошевелить руками. Ничего. Только кончики пальцев слегка двигались и покалывало. Две верёвки на грудной клетке легли чётко на соски, при каждом движении они тёрлись о них, и жар ударял с силой в низ живота и пах, закручиваясь в узел. Фридрих же всё ещё игнорировал очевидную проблему, касаясь пальцами плечей, рук, внутренней части бёдер и пресса, который опутывали верёвки. — Я буду делать то, что считаю нужным. Ты можешь кричать, стонать и выгибаться, но пока не скажешь «хватит», я не остановлюсь. Понял? — Да, — выдохнул Вильгельм. Фридрих не торопился. Он исследовал тело Вильгельма. Каждый шрам. Вот слева след от пули. Его пересекает ножевое. На боку ожог. Вот на плечах родинки, каждую из которых он поцеловал. Долго, трепетно. Особое внимание он уделил шраму на лице. Он его гладил, целовал и успокаивал, будто знал, что тот чешется. На задней части шеи он пальцами выписывал круги, продавливая спазмированные мышцы. Вскоре их начало понемногу отпускать. Вильгельм же сильнее плавился в руках Фридриха, когда тот находил очередную точку напряжения и заставлял её медленно и верно отпускать. Его очки поблёскивали на свету, иногда линзы полностью заливались белым светом. Из тумбочки вскоре Фридрих достал смазку. Медицинскую, без запаха. Он выдавил её себе на пальцы и начал растирать, согревая. Вильгельм зажмурился, чувствуя, как стыд залил щёки и переходит на уши. Внизу живота всё сократилось и превратилось в пружину под напряжением, которая с каждым витком затягивала и его, и его нервы. Вильгельм перевёл взгляд на полностью одетого Фридриха, и ему почему-то отчаянно захотелось увидеть его без одежды, увидеть, что скрывается под тканью. Фридрих проследил за его взглядом и начал крайне медленно раздеваться. Первая пуговица открыла шею, вторая — ключицы. Две другие открыли руки. Затем грудь и живот. Фридрих идеально сложил свою рубашку и повесил её на спинку стула. Его тело было идеальным, чистым. Без шрамов и татуировок, только на плечах виднелись родинки. Щелчок ремня заставил вздрогнуть и проследить, как брюки сползают с чужих ног и опадают, открывая подтянутые бёдра и фиолетовые боксеры без рисунков. Боксеры ничуть не скрывали его состояние. — Сейчас я начну, — предупредил Фридрих. — Если будет дискомфорт — говори. Если боль — говори сразу. Я остановлюсь и подстроюсь. Твоё тело — не поле для экспериментов, а материал для работы. К материалу нужно относиться бережно. Вильгельм хотел ответить что-то язвительное про «материал», но слова застряли в горле, когда холодные, скользкие пальцы коснулись его промежности. Он дёрнулся, натягивая верёвки, и те тут же отозвались давлением на соски и грудную клетку. По телу прошла волна жара, смешанного с лёгкой болью. — Тише, — шепнул Фридрих. — Не сопротивляйся верёвкам. Они — твои союзники, а не враги. Дыши глубже. Он начал с внешней стимуляции — лёгкими, почти невесомыми круговыми движениями. Вильгельм зажмурился, чувствуя, как напряжение, копившееся месяцами, начинает медленно, неохотно отпускать. Мышцы, сведённые вечной судорогой, постепенно теплели, расслаблялись под методичными прикосновениями. Фридрих работал молча, изредка бросая короткие инструкции: — Выдохни. Ещё. Теперь замри. Он ввёл один палец — медленно, по миллиметру, постоянно отслеживая реакцию Вильгельма. Тот зашипел сквозь зубы, но не от боли — от странного, непривычного чувства наполненности. Это было не похоже ни на что, что он испытывал раньше. Жена никогда не прикасалась к нему так. Да он и сам к себе так не прикасался. — Хорошо, — прокомментировал Фридрих. — Твоё тело принимает. Это важно. Он двигался медленно, ритмично, постоянно меняя угол и глубину, словно настраивал сложный инструмент. Вильгельм чувствовал, как внутри него что-то разворачивается — тугая пружина, которую закручивали годами одиночества, страха и самобичевания. Сейчас её осторожно, бережно ослабляли. — Фридрих… — выдохнул он, не узнавая собственный голос — жалобный, срывающийся. — Я здесь, — ответил тот. — Я чувствую тебя. Твоё тело говорит со мной. Оно рассказывает, где ему больно, где страшно, где оно хочет больше. Он добавил второй палец, и Вильгельм застонал — низко, утробно, удивляясь самому себе. Верёвки натянулись, впиваясь в кожу, и эта микроскопическая боль странным образом усиливала удовольствие, делала его острее, ярче. Фридрих накрыл его губы своими — сухой, тёплый поцелуй, почти целомудренный. Никакого языка, никакой слюны. Только давление и тепло. — Ты делаешь успехи, — прошептал он, отстраняясь. — Теперь я хочу попробовать кое-что ещё. Фридрих спустил оставшееся бельё. Вильгельм задохнулся и не мог отвести взгляд, хотя понимал, насколько это неправильно. — Я буду осторожен, — сказал Фридрих, нанося смазку на себя. — Но тебе нужно расслабиться ещё больше. Думай о чём-то приятном. — О чём?! — нервно хохотнул Вильгельм. — Я вишу под потолком, связанный, как индейка, а ты собираешься меня… — Думай обо мне, — перебил Фридрих. — О том, что я рядом. Что я контролирую ситуацию. Что тебе не нужно ничего решать. Он приставил головку ко входу и начал входить — так же медленно, как делал всё. Вильгельм зажмурился, вцепился связанными руками в пустоту. Ощущение было… странным. Давление, растяжение, чувство заполненности. Но боли не было — Фридрих действительно был осторожен, постоянно отслеживая реакцию партнёра. — Дыши, — напомнил он. — На выдохе я продвигаюсь глубже. Вильгельм послушно выдохнул, и Фридрих вошёл до конца. Замер, давая привыкнуть. Его лицо было совсем близко — Вильгельм видел бисеринки пота на висках, чуть расширенные зрачки, приоткрытые губы. Впервые за всё время Фридрих выглядел… живым. Не идеальным механизмом, а человеком из плоти и крови, который тоже чувствовал, тоже хотел. — Тебе хорошо? — спросил Вильгельм севшим голосом. — Да, — коротко ответил Фридрих. — А тебе? — Я… не знаю. Странно. Но не плохо. — Это нормально. Твоему телу нужно время, чтобы перестроить нейронные связи. Сейчас оно учится воспринимать этот тип стимуляции как приятный. Дай ему время. Он начал двигаться — медленно, плавно, с той же методичностью, с какой делал всё. Вильгельм висел, раскачиваясь в такт его движениям, и чувствовал, как мир сужается до этой комнаты, до этих верёвок, до этого человека внутри него. Голова действительно отключилась. Не было ни прошлого, ни будущего, ни страха, ни стыда. Только здесь и сейчас. Только ритм. Только дыхание. Фридрих наклонился и снова поцеловал его шрам — долго, нежно, будто запечатывая что-то. Вильгельм застонал, выгибаясь навстречу, насколько позволяли верёвки. Внутри него росло что-то огромное, горячее, готовое вот-вот прорваться наружу. — Я… кажется… — он не мог подобрать слов. — Не сдерживай, — приказал Фридрих. — Отдай это мне. Всё, что копилось. Я приму. И Вильгельм сорвался. Перед глазами заплясали белые пятна, в ушах зазвенело. Ноги задрожали, пока тело не обмякло. Фридрих начал осторожно развязывать Вильгельма. Узлы с каждой секундой ослабевали, пока тело устало не упало на смятые простыни. Фридрих протёр Вильгельма смоченным в воде с алоэ полотенцем. Вильгельм устало потянулся к теплу, которое осталось от Фридриха. Тот, поймав чужое движение, лёг рядом, после чего оказался в чужих объятиях. Вильгельм зарылся носом в чужие волосы и обхватил Фридриха, как детёныш коалы свою маму. Глаза закрылись, а через пару минут послышалось ровное сопение. Фридрих только тяжело вздохнул, поцеловал Вильгельма в висок и уснул, слабо улыбаясь.