Лес, который помнит всё.

Она никогда не задергивала шторы. Я приметил это в первый же вечер, как только въехал в квартиру напротив. Три года назад. Я знал, кто она, и чертовски хотел, чтобы она узнала меня. Стоило ей лишь мельком взглянуть в мою сторону, как воображение тут же рисовало её стройные ноги, перебитые в нескольких местах. Но для всех остальных она - просто девушка напротив, которая по вечерам сидит с ноутбуком у окна, поджав ноги. Тихие, уютные привычки. Я обожал наблюдать за ней. Сначала это было чем-то вроде развлечения. Я ставил стул у окна, гасил свет и наблюдал за её жизнью. Смотрел, как она смеется, запрокидывая голову во время телефонных разговоров. Как в ярости швыряет кружку в стену. Как засыпает прямо за столом после тяжелого дня. Где-то на второй неделе я поймал себя на мысли, что хочу взять её прямо там, на этом заваленном бумагами столе. Она была такой живой. Владислава Зимина. Двадцать лет. Будущий журналист. Я выудил её имя у разговорчивого декана и прочитал всё, что она успела написать. Её тексты были злыми, колючими и пугающе честными. Она видела детали, которые другие в упор не замечали. И одну такую деталь я недоглядел. Две недели назад я понял: она смотрит на меня. Нет, не на меня - на плоды моих стараний. Влада нашла мой аккаунт с картинами. Я специально оставлял там пасхалки - тонкие, почти невидимые зацепки, чтобы проверить, насколько безнадежно тупа наша полиция. Оказалось, запредельно тупа. Если обычная студентка смогла разглядеть улики там, где следователи видели лишь «мрачные пейзажи». Что ж, она была слишком умна. Я наблюдал за её расследованием с азартом игрока. Видел, как она мечется между догадками, как выискивает силуэты на заднем плане моих картин. Это было забавно: она чувствовала себя охотником, не подозревая, что именно я веду её в капкан. Но в то же время...я мог бы исчезнуть. Удалить аккаунт, сменить город, стереть следы. Но я уже принял решение. Я хотел познакомиться с ней по-настоящему. Стать её последней темой.

***

Влада наткнулась на его профиль случайно. Сначала - обычный интерес к талантливому художнику, затем - настороженность. Аккаунт казался безупречным: туманные леса, заброшенные дома, холодная эстетика смерти. Но в отражении оконного стекла на одном из снимков она увидела её. Елена Ковалева. Девушка со светлыми волосами и ярко-красными кончиками. Лицо с листовок «Пропала без вести», которые уже восемь месяцев мозолили глаза всему городу. Потом ещё картины, ещё совпадения. Появились мысли. Ледяной ком в груди рос не от страха, а от дикого, пьянящего азарта. Она поняла его почерк: он не просто писал пейзажи, он возвращался на места казней своих жертв, чтобы забрать их с собой на холсте. Как трофеи. Как сувениры. Она сделала скриншот, сохранила. И решилась. Взяв телефон написала в мессенджер. «Привет, я Влада, пишу статью о непризнанных талантах. Ваша живопись вдохновляет! Мы могли бы встретиться?» Она не знала, что в этот момент в доме напротив, в непроглядной темноте окна, за ней наблюдают глаза, полные нездоровой нежности. Он посмотрел на экран и едва заметно улыбнулся. - Наконец-то, - прошептал он в пустоту комнаты. - Ты меня увидела.

***

Три дня спустя она стояла у калитки ветхого, но крепкого дома на окраине. Дмитрий Масленников встретил её на пороге — высокий, подтянутый, с усталым взглядом и мягкой, обезоруживающей улыбкой. - Чай или кофе? - спросил он, закрывая за ней дверь. -Чай. Если можно, - ответила Влада, ощущая тяжесть диктофона в кармане. Внутри пахло хвоей и масляными красками. В центре гостиной - мольберт. На стенах - те самые картины. Влада мгновенно узнала лес за окном: он был точь-в-точь как на фото с Ковалевой. - Начнем? - спросила она, делая глоток обжигающего напитка. - Давно вы занимаетесь живописью? Дмитрий сел напротив. Его спокойствие было почти осязаемым. - Сколько себя помню, - ответил он, не сводя с неё глаз. - А вы, Владочка, давно ищете трупы в чужих картинах? Влада похолодела. Чашка едва не выскользнула из рук. - Что вы сказали?.. - Я говорю, - он подался вперед, и его голос понизился в пугающий шепот, - что ты чертовски красива, когда сосредоточена. Я наблюдаю за тобой каждый вечер, - он усмехнулся и в голосе проскользнула ядовитая нотка. - Знаешь, тебе всё-таки стоит задергивать шторы на кухне. Она попыталась вскочить, но пол ушел из-под ног, а комната завертелась в безумном вальсе. Чай. - Тише-тише, - голос Дмитрия доносился будто из-под воды. - Не дергайся. Мы только приступаем к началу игры. Последним, что увидило её угасающее сознание, был его нездоровый взгляд. Тот самый, которым творец смотрит на чистый холст перед тем, как нанести первый кровавый мазок краски.

***

Холодная вода, плеснувшая в лицо, заставила Владу захлебнуться и резко открыть глаза. Сознание возвращалось рывками, колючими и болезненными. Она лежала на сырой земле, вокруг возвышались черные сосны, а над головой равнодушно мигали звезды. Дмитрий сидел рядом на корточках, вертя в руках охотничий нож. Лезвие тускло поблескивало. - Проснулась, спящая красавица? - он улыбнулся, и в этой улыбке не осталось ничего человеческого. - Знаешь, Влада, я ценю азарт. Журналистское расследование - это ведь тоже охота. Ты выслеживала меня, я - тебя. Но сидеть в четырех стенах скучно. Давай дадим тебе шанс. - его рука медленно погладила скулу девушки. Он поднялся и жестом указал на густую чащу. - Поиграем в «догонялки». Я даю тебе десять минут форы. Если выберешься к шоссе - ты победила. Я расскажу всё о своих картинах и твоя статья станет сенсацией. Если я найду тебя раньше... что ж, тогда ты станешь моим величайшим творением. Беги, время пошло. Влада не заставила себя ждать. Страх выплеснул в кровь такую дозу адреналина, что онемение от препарата исчезло. Она рванулась с места, ветки царапали лицо, легкие горели. Она петляла, прыгала через поваленные стволы, выбирала самые непроходимые овраги, стараясь запутать след. Она не знала, что Дмитрий выучил этот лес очень давно. Он знал здесь каждый выступ, каждую корягу и то, как звук шагов отражается от холмов. Он не бежал за ней. Он шел прогулочным шагом, наперед зная, к какой именно поляне её выведет инстинкт самосохранения. Для него это было не преследование, а созерцание того, как жертва сама загоняет себя в рамку будущей картины. Прокрутив ножик в руках он задумался: или может он хотел чтоб она нашла выход?.. Ой, кажется она зашла в тупик. Через сорок минут Влада выбежала на небольшую поляну и замерла. Впереди был обрыв. Она развернулась и уже хотела бросится дальше, но на пути стоял Дмитрий, преграждая путь назад. Он даже не запыхался. - Тупик, Владочка, - мягко произнес он. -Ты выбрала не тот маршрут. К сожалению. Дмитрий сократил дистанцию, и пространство между ними превращалось в тугую, удушливую петлю. Когда он повалил её на мох, это не было вспышкой гнева — скорее, отточенным движением мастера, фиксирующего холст на подрамнике. Влада чувствовала под собой сырую землю, а над собой — холодную тяжесть его тела, лишенную тепла. Его пальцы не просто сжимали её запястья: они прощупывали анатомию её страха, измеряли пульс, как ритм будущей композиции. Каждый протест её мышц, каждая попытка вырваться предотвращалось движением его рук. Он заставил её замолчать не грубостью, а почти нежным, диктующим волю давлением, от которого воздух в легких превращался в битое стекло. В этом отвратительном акте обладания не было искры желания — только ледяная одержимость мастера над своим творением. Он считывал её: чувствовал кончиками пальцев дрожь её кожи, запоминал изгиб её тела и то, как постепенно гаснет свет надежды в её зрачках, уступая место пустоте. Это было его абсолютное удовлетворение - момент, когда он перестал быть просто человеком и стал владельцем чужой судьбы. Он буквально ощущал, как его сознание наполняются цветом будущей картины. Он победил. В ту минуту, на краю обрыва, Влада перестала быть субъектом своей жизни и стала эскизом. Он забирал её крики, её право на сопротивление и саму её личность, толчком за толчком, оставляя лишь физическую оболочку, которую он позже наполнит краской и смыслом. Когда его шепот прощания коснулся её уха, это был звук закрывающейся клетки. И дальше только пустота.

***

В студии царила стерильная тишина, нарушаемая лишь сухим шорохом карандаша по бумаге. Дмитрий работал одержимо, не снимая плаща, пропахшего лесной сыростью и чужим отчаяньем. Свет лампы безжалостно высвечивал белизну листа, на котором проступали рваные, хищные линии. Он не рисовал с натуры: он извлекал образы из своей памяти, словно скальпелем. Пальцы помнили все: судорожный изгиб её шеи, точное расстояние между зрачками, расширенными до предела, текстуру кожи, покрывшейся гусиной кожей от холода и ужаса. Каждый набросок был попыткой поймать и запереть на бумаге ту самую ускользающую искру жизни, которую он так методично гасил. Он делал эскиз за эскизом, отбрасывая неудачные варианты, пока не добился идеального соответствия. Наконец, на листе на него смотрело лицо. Это была Влада, но уже не та дерзкая журналистка, а та, кем она стала в его руках - созерцания страха и боли. Глаза на рисунке умоляли и кричали о помощи, и этот взгляд был настолько живым, что Дмитрий на мгновение замер, ощущая, как по спине пробежал холодок удовлетворения. Основа для главного шедевра была готова. Теперь оставалось лишь перенести этот ужас на холст, наполняя его цветом и вечностью. Месяц спустя, в закрытой галерее было многолюдно и душно. Тихий звон бокалов и приглушенный шепот сливались в монотонный гул. Дмитрий стоял у колонны, попивая красное вино, его лицо выражало вежливое безразличие. Взгляды всех присутствующих были прикованы к центральной стене, где окутанное полумраком, царило его новое творение. Картина «Последний репортаж». Зрители подходили к ней, замирали, и в их глазах отражался нездоровый интерес. Картина была безупречной: кожа девушки казалась прозрачной, сквозь неё просвечивали синеватые вены, а волосы растрепанные ветром, ловили багровые блики заката, который на картине выглядел почти зловеще. - Удивительно… - прошептал посетитель. - Откуда этот художник берет такие эмоции? Кажется, будто она смотрит прямо на меня, умоляя о чем-то. Дмитрий слушал эти похвалы, и едва заметная улыбка тронула его губы. Никто из этих людей, восхищавшихся, не знал какая цена была заплачена за каждый мазок на этом куске бумаги. Холст был пропитан не только краской, но и страхом, который он так бережно собрал у обрыва. Игра закончилась и как всегда последнее слово осталось за автором, который превратил чужую трагедию в свой триумф.