А что по-настоящему важно?

Тихо до тошноты. Так холодно, что зубы стучат, и кожа скрипит, словно застарелый лёд. Больно так, будто душу медленно плавят, чтобы потом выковать из неё уродливый монумент в память о минувших радостях и ужасах туманного будущего. За окном орёт сирена. Раздаётся хлопок. Взрыв сотрясает землю, и чёрная пыль вздымается над ней столбами. Слышны отчаянные крики несчастных людей. Топот их бесчисленных ног заставляет землю дрожать. Выстрелы, горький плач детей и сдавленный хрип стариков. Проклятия, застывающие на обескровленных губах павших в неравном бою. Всё это сливается в оглушительный гул. Страждущий стон умирающего мира… Так кажется Шейну. В такие страшные игры втягивает его охваченное тревогой и ужасом сознание. Всё спокойно. Тёплая постель. За окном — тихие улицы спящего города. Ничего не угрожает его душевному покою. Кроме… — Шейн… Сильные руки крепко обнимают, прижимая к тёплой груди. Шейн хочет отодвинуться. Потому что всё ещё злится. Но не может. Кто знает, когда эти руки прижмут его к сердцу снова. Прижмут ли… — Илья… — Почему не спишь, Солнышко? — шепчет Илья, утыкаясь носом в шею. Шейн вздрагивает от этого прохладного прикосновения. Он изворачивается в объятиях. Лицом к лицу. Долго смотрит в глаза, что отражают небо. Не видит в них ни зла, ни гнева, ни страха. Лишь тоскливую тревогу. Обыкновенный вдох даётся парню с трудом… Удар… Под ладонью растекается адское пламя. Шейн морщится от тупой боли, но глаз не сводит с покрасневшей щеки Ильи. Хочет увидеть хоть какие-то эмоции на лице, кроме бездумного смирения. Илья потирает щёку. Издевательски небрежно. Ни боли, ни ярости. Только удушливое принятие. — Моё Солнышко злится…, — голос мягкий, с нотками любящего удивления. — Не надо, Шейн. Не сейчас. Шейн молчит. Взгляд тяжёлый, пронзительный.

«А когда, Розанов? Когда?!»

Читает в нём Илья риторический вопрос. Вздыхает. — Долг зовёт. Я не трус. Родину защитить — дело чести. — Не твоя Родина, Илья. Не твоя война. Голос Шейна скрипит. Он пытается прокашляться. Горло сковывает предательский спазм. — Моя, Шейн. Несмотря ни на что. — Ради чего ты идёшь на смерть?! — выкрикивает Шейн в сердцах.

Не может понять. Не в силах осознать. Отказывается признавать.

— Ради осязаемого будущего для мира. Верю: когда-нибудь наступят светлые дни. Люди поймут, что по-настоящему важно и перестанут сеять вокруг себя хаос. Не будут собственными руками разрушать этот невинный мир. А пока… нужно всеми силами сохранять здравый рассудок. И защищать Родину… Шейн хмурится. Молчит, анализируя услышанное. Спрашивает: — А что по-настоящему важно? Что ты имел в виду? Илья улыбается. Склоняется к лицу Шейна, почти касаясь поцелуем поджатых в глухой обиде губ. — Жить… Любить… Творить счастье для себя и других людей… И понимать одну важную вещь: Всё материальное — пустой хлам. Не утащишь в деревянный ящик золото. Ничего, за что идут войны, нам не нужно. Человеку для счастья достаточно того, чем его щедро одаривает природа. А ещё человеку нужен человек. Вот и вся хитрость. Шейн кивает. Опять сворачивается в колыбели рук Ильи, пряча нос в изгибе его шеи. Шумно дышит. Чувствует тихий смешок. — Попробуй не вернуться, партизан хренов! — рычит он. — Из-под земли достану! Илья задорно хихикает. Мягко целует в макушку, шепча: — Разумеется, Холландер! Я вернусь… Но помни — я с тобой. Всегда… Шейн засыпает, убаюканный стуком родного сердца. По утру просыпаясь в одиночестве. Зима сменяется весной. Шейн живёт на автопилоте. Тренируется, играет, общается с друзьями. Существует ради пары слов в редких сообщениях. Иногда получает лишь:

«Я с тобой»

И сердце жжёт от непролитых слёз. Слёз облегчения. С Ильёй всё в порядке. Судьба его миловала… Да только у Судьбы бывает выходной… Ночь. Звёзды сегодня прячутся. Луна не улыбается. Ветер ревёт белугой. И Шейн вместе с ним… Зажимая дыру на месте сердца… Перечитывая в тысячный раз слова, что останутся на нём ледяным клеймом:

«Я буду с тобой всегда… Сияй для других, моё Солнце…»

У камина в шесть утра Разбитая душа И все твои обещания Пустота...