На грани

Пентхаус Дениса был залит мягким интимным светом. За панорамными окнами Москва-Сити переливалась вечерними огнями, но здесь, за тяжёлыми бархатными портьерами, царил свой, особенный мир. Горели свечи в старинных подсвечниках, перед иконами теплилась лампада, а в воздухе пахло ладаном и тем особенным уютом, от которого у Фёдора всегда замирало сердце. Перед Басмановым стояло большое, в полный рост, зеркало в тяжёлой дубовой раме — старинное, с чуть заметными волнами стекла, которые делали отражение мягким, почти сказочным. Денис специально поставил его здесь для таких вот особенных вечеров, когда его ненаглядный мог видеть себя глазами любви. Фёдор стоял перед этим зеркалом, полностью обнажённый, и его отражение смотрело на него — тонкое, бледное, с огромными тёмными глазами и лёгким румянцем на щеках. Позади него, почти вплотную, стоял Денис. Его руки лежали на плечах опричника, тёплые, надёжные, как единственный якорь в этом мире. «Феденька, — прошептал Денис, и его губы коснулись затылка Басманова, заставляя того вздрагивать от нежности. — Смотри на себя. В это зеркало. Видишь, кто там? Это ты. Самый красивый, самый нежный на свете. Мой мальчик. Только мой.» Он помог Басманову перенести вес тела на одну руку, опираясь о край туалетного столика, а другой — мягко направил его собственную ладонь к самому сокровенному месту. «Вот так, дорогой. Ты будешь делать это сам. Для меня. Для себя. А я буду смотреть. И говорить тебе, какой ты прекрасный. Начинай, мой хороший. Не бойся.» Опричник вздохнул, его пальцы робко коснулись себя. Под пристальным, любящим взглядом государя и под собственным отражением в зеркале он начал медленные, неуверенные движения. Денис не сводил с него глаз, его руки лежали на бёдрах Фёдора, тёплые и спокойные, но их присутствие ощущалось всем телом. «Какой же ты у меня...чувствительный, — заговорил Титов, и его голос был похож на тёплый мёд, медленно стекающий в самую душу. — Посмотри, как твоя рука двигается...Так нежно...Так правильно...Ты сам себя знаешь лучше всех. Покажи мне, как ты это делаешь, когда меня нет рядом. Покажи своему государю.» Фёдор зажмурился, но Денис мягко, почти незаметно, коснулся его подбородка. «Нет, дорогой. Открой глаза. Смотри на себя в зеркало. Это важно. Ты должен видеть, какой ты красивый в эти моменты. Видеть, как твоё тело откликается на твою же ласку. Как оно светится для меня.» Басманов послушался. Его отражение смотрело на него — раскрасневшееся, с приоткрытыми губами, с глазами, полными томления и доверия. Он видел себя таким впервые, и это зрелище завораживало, усиливало ощущения. Движения стали быстрее, увереннее. Денис чувствовал, как под его ладонями начинает дрожать тело опричника, как дыхание сбивается, приближаясь к той самой грани. «Государь...я...можно?.. — выдохнул Фёдор, и в его голосе была мольба, обращённая к единственному существу, имеющему право дать разрешение. Денис улыбнулся, глядя на их отражение в зеркале — две фигуры, слившиеся в одно целое. «Нет, мой хороший, — сказал он мягко, но твёрдо. — Пока нет. Подожди немножко. Почувствуй эту грань. Посмотри на себя — какой ты сейчас. На грани. Самый красивый. Самый живой. Запомни это ощущение.» Он замедлил движения своих рук на его бёдрах, словно передавая это замедление его собственным пальцам. Фёдор застонал, почти заскулил, но послушно сбавил темп. Он смотрел на себя в зеркало, на своё отражение, которое тоже замедлилось, и в этом было что-то завораживающее, почти гипнотическое. «Вот так, умница моя, — похвалил Титов, целуя его в плечо. — Какой послушный мальчик. Какой терпеливый. Государь так гордится тобой. Ещё немножко. У тебя так хорошо получается.» Прошло ещё несколько томительных минут, показавшихся вечностью. Фёдор дрожал, его дыхание было прерывистым, но он держался, вцепившись взглядом в своё отражение и чувствуя за спиной надёжную, тёплую опору. «Посмотри на свои глаза, дорогой, — шептал Денис. — Видишь, как они блестят? Это счастье. Моё счастье, отражённое в тебе. Посмотри на свои губы — такие припухшие, такие желанные. Я так тобой любуюсь. Так сильно, что сердце замирает.» Наконец Денис, увидев, что грань стала совсем тонкой, почти прозрачной, чуть заметно кивнул их общему отражению в зеркале. Этого было достаточно. «Теперь можно, дорогой. Давай. Для своего государя. Для себя. Смотри на себя в этот момент. Запомни, какой ты прекрасный, когда отпускаешь себя. Когда даришь мне это.» И Басманов отпустил себя. Волна накрыла его с головой, заставив выгнуться, зажмуриться, но он тут же, как просил Денис, снова открыл глаза и увидел в зеркале своё лицо в самый пик наслаждения — прекрасное, живое, любимое. Это было сильнее самой разрядки. Он обмяк, и Титов тотчас же подхватил его, развернул к себе лицом и крепко обнял, прижимая к груди. Их губы встретились в долгом, сладком, влажном поцелуе, полном благодарности и нежности. «Ты был великолепен, мой хороший, — прошептал Денис в перерывах между поцелуями, целуя его щёки, веки, кончик носа. — Самый красивый, самый послушный, самый лучший мальчик на свете. Ты видел себя? Ты понял теперь, какой ты?» Басманов, всё ещё дрожа, уткнулся носом ему в шею и прошептал в ответ: «Видел, государь...Я красивый...потому что твой...Спасибо тебе...за то, что научил меня видеть...за то, что держал на грани...за то, что разрешил в самый сладкий момент...» «Это ты меня благодаришь, дорогой? — улыбнулся Титов, гладя его по спине. — Это я должен тебя благодарить. За то, что доверяешь. За то, что позволяешь мне направлять тебя. За то, что даришь мне такие моменты.» Он подхватил опричника на руки и понёс в кровать, укрывая одеялом и собой. «Спи, мой хороший Спи, моя радость. Государь рядом. Будет охранять твой сон. Всегда. Навсегда.» В этот вечер Фёдор узнал о себе нечто новое: он красив не только в глазах государя, но и в собственных глазах. И это знание, подаренное ему с такой любовью и терпением, было самым драгоценным из всех уроков. За окнами сияла огнями ночная Москва, а в пентхаусе на самом верху небоскрёба было тепло, как нигде больше. Потому что здесь была любовь — та самая, которая умеет и учить, и учиться, и дарить, и принимать. Которая держит на грани и отпускает в самый сладкий момент. Которая делает каждое отражение в зеркале произведением искусства. Самая настоящая. Самая тёплая. Самая бесконечная.