ПОРТРЕТ

Зимою ночь начинается рано. В первые вечера после нового года улицы пусты и темны. Снег на тротуарах и тропинках, уводящих между оград и вглубь дворов, уплотнился в морозы, лежит белый, нетронутый и незапачканый, и сделался твёрдым и ровным. Ходить по нему ловко и приятно. Сугробы по краям высокие. Нет ни звука, хотя в такие холода снег даже не хрустит, а скрипит — некому извлекать зимние звуки. Людям надо пережить излишества праздника и они засели по домам. Кажется, им надо отмокнуть, как коркам, в которые их засушил блестевший апельсиново-жёлтыми огнями на бокалах с шампанским Новый год. Всё прошло: мельтешение пятен разогретых лиц, шум поздравлений, музыка, и кто-то вынимал конфетти из бокала. Сейчас все устали и, кажется уже уснули. За старой N-ской улицей начинался M-ский переулок, два раза изгибавшийся коленом. Узкий переулок хорошо освещён фонарями. Дворы отгорожены то штукатуренными кирпичными оградами, крашеными в пыльную сирень, то высокими и по-жучиному чёрными решётками железа, за которыми лежат волнистые поляны снега. В мороз он светит мелкими блёстками и словно на него попадала пудра краски-серебрянки с ёлочных украшений. Желтоватый дом поотдали и в глубине стоит за особняками, краска его плохо угадывается в темноте, построен он до революции. В доме пять высоких этажей, окна возносятся и вытянулись, узки на старый манер. Все они тёмные сейчас. Дом надстроен шестым этажом, окна в нём — витринные, будто оранжерейные, высокие и чрезвычайно широкие и ярко желты, там есть свет. Наверху мастерская художника. Андрей смотрел на большое полотно. Лицо он ещё находил переносимым. В 40 лет ему давали на десять лет меньше. Этой мыслью он смягчал бурю чувств в душе, поднимавшуюся, когда он смотрелся в зеркало, или как сейчас — на автопортрет. При этом он гордился, что написал себя честно. — Без прикрас, без пощады, с симпатией — вслух и как будто с удовольствием сказал Андрей, как три ровные бусины на чётках передвинул. Композицией он был доволен: идея нашлась, когда он вспомнил назидательные и вопситательные задания в художественной школе, которые ненавидел исступлённо. Он сидел в на стуле, повернувшись в три четверти к зрителю, и обернув голову прямо на зрителя. Голые ноги были расставлены, правая чуть подвинута под стул, левая — вытянута вперёд, плечи развёрнуты, подбородок поднят. Виднелась голая грудь и живот. Из всей одежды на плечи был надет тяжелый, плотный и широкий шарф из мириад золотых шнурков, спадавший спереди до стола, на котором стоял стул. Толстый, как шина, шарф рассыпАлся по телу на шнурки и скрывал почти всё. Идею волшебного шарфа Андрей украл у Елены Овчаренко. Впрочем, он не считал это воровством: — Я превращу в золото всё, что собрал, как пчела! — эти слова он считал замечательными. Фон был чёрный, свет выхватывал Андрея из темноты и городил на теле и лице рельеф эмоций. Художник был влюблён в приёмы тенебросо, которые подсмотрел у Караваджо. Сейчас Андрей застыл и шептал нечто невнятное, и не слыша себя, будто окунулся в омут мысли. Впервые его просквозило понимание, что открыл великий Караваджо, ещё когда он смотрел на «Распятие святого Петра». — Свет должен прилегать! — шептал он сейчас — В человеке живут ежи эмоций, они разнонаправлены и топорщатся конусами в стороны, а тень и контрасты должны унести всё лишнее из внимания, что крадёт энергию и чуткость зрителя. Тогда окно восприятия распахнётся — ежи эмоций, с пиками и колпаками колючек, задранных до высоты аффекта, будут видны! видны как у Караваджо. Аффекты поднимают тело, меняют, смутят тело, приводят в движение, внутри человека быстро бежит гармошка эмоций. Это должен видеть зритель. — Свет должен прилегать! — шептал Андрей — Тогда драма внутреннего мира окажется на картине обнажённой. Между рельефом эмоций и зрителем ничего не должно оставаться. Андрей подошёл к огромному полотну вплотную и стал, как будто сосредотачиваясь, разглядывать мазки. Он был довольно высокий, одет в синие джинсы и в рубашку в коричневую клетку с коротким рукавом — зимой, и сейчас почти касался полотна носом. — У кого учиться! Великие умерли! Кто сейчас так пишет маслом, как Торрентиус? Андрей продолжал изучать свою работу. — Тайнам тенебросо ещё можно научиться у великих, но как научиться работать с маслом, как они? — это он почти выкрикнул и отпрянул, дернувшись, как лист бумаги дёргается от ветра. Затем отбежал по пустому залу к дальней стене. Рядом с окном щёлкнул выключателем — и свет погас. Невидимый завозился в темноте, зашуршал, стал зажигать плоские, маленькие свечи. Временами на лицо падали белые отблески от спички, разгорающейся с треском, и он шаг за шагом подходил к картине, то кланяясь, то распрямляясь, ставя свечки на пол. Свечи бросали на лицо и одежду жёлтые пятна. Когда внизу собрался остров покачивающихся жёлтых перышков - огоньков, он, ступая между ними, отошёл к стекольному и высокому окну и обернулся к портрету. — Может, я и не великий художник — сказал Андрей и заперебирал словами, словно молитвой: — Люди путешествуют в мире по реке о двух руслах: одно из них — след мёртвого потока. Всё, что есть в мире — есть собрание разноформенных диковин со дна пересохшего океана вечности, вод ушедших. Всё что есть, было. Вся материя топорщится шипами раковин обитателей, которых нет. Появиться — значить быть в прошлом. Диковинный скелет жизни, который можно найти, только когда она уйдёт. Сухое русло. На второе русло люди возлагают надежды. Поток течёт внутри них, они зовут его жизнью и душой. Им кажется, что он и есть они. Это ещё и потому, что им мнится, никто в него не может заглянуть, кроме них. Но мастера — могут. Там они находят всё ту же бугристую раковину древнего амонита, с её отделениями, из кунсткамеры прошлого. Изолированные камеры — возраста человека, в которые он переходит по механической программе. Человек несвободен не только от тела, но и от души. Стоит человеку сделать что-то, как ему кажется, что он правильно сделал, а иначе зачем бы он это делал. Человек зависим от собственных чувств, которые ему велят, как велит палящее солнце искать прохлады тени, испытать жажду и желать воды. Мысли берут в плен. Слова приказывают. Человек говорит, но язык толкается изнутри в зубы, того, что есть экспонат. Скелет — выставляется в анатомическом театре. Прекрасное чудовище. Андрей стоял и дышал. Свечи горели. Тишина не нарушалась звуком дневного роения из города. Зима и ночь успокоила внешний мир, настало великое сосредоточение. — Может, я и не великий художник. Но Пинтуриккио писал много, пока его рукой не стал водить бог и он создал — один, но шедевр. Во мне есть капли вод вечности третьего потока, которые не равны ни словам, ни мыслям, ни чувствам. Как ни веди меня время, я ускользну. Я напишу шедевр! Спустя полчаса он шёл по улице. Зима наконец-то стала такой, как её обещают сказки и надежды: снежной, холодной, свежей, и несла чувство чистоты. Смотреть на снег было легко и приятно, белизна радовала. Андрей шёл по улице, одетый в толстый и синий пуховик, накинув на голову капюшон. По тротуару ещё вечером прокатился и сейчас исчез колёсный трактор, убирал снег. Верхнюю часть, насыпавшуюся недавно, он сгрёб, на тротуаре осталась плотная и ровная снеговая крышка. Идти было ловко, как по полу из белых некрашенных досок, снег подпружинивал. Слева показался отвилок в переулок и боком к улице стоял цветочный киоск: тёмное пятно среди белого — света в нём не было. По позднему времени продавщицы ушли. Ещё днём Андрей купил там цветы — пленительные ирисы и чудесные нарциссы, как обычно и покупал своей девушке, но не изменил своей привычке, а только отнёс цветы в мастерскую, потому что порвал с ней вчера. Он прошёл мимо выхода метро — ямы слева от тротуара с лестницей вниз. У спуска на заснеженном парапете было выведено ладонью сердечко, наверное, это рисовала совсем молоденькая девушка. Рядом было выведено чертой ещё одно и поменьше, может, это оставил какой-то повторитель, заметивший прелесть рисунка. У выхода уже не было ни человека, а ступеньки успели припорошиться белым. Через пару шагов высились на краю тротуара сугробы, собранные дворниками и украшенные снегопадом славным, белым, чистым. В снег были воткнуты два окурка. Кто-то не дошёл к урне у киоска остановки троллейбусов, сверху крыши остановки лежал толстый, как пончик, слой снега. К урне людей тянет автомат-паук привычки. Курильщики избавляются от сгоревших сигарет перед поездкой — снуют туда-обратно к урне перед тем, как спуститься в метро или сесть в подошедший и по-зимнему грязный троллейбус. Андрей ещё немного прошёл по улице и зашёл с безлюдной улицы, от фонарей, резавших тёмную ночь, от калёного мороза, за стеклянные двери продовольственного магазина — плоские двери разошлись в стороны, к свету, к повеявшему теплу. Магазин отчего-то был открыт в это время, и никого в нём не было видно. Блестящие лампы наверху, сияние, ощущавшееся странно-прямым после полутьмы улицы, под ногами протёртая начисто и насухо чёрная и белая плитка, по залу дальше стояли стеллажи. Не проходя к высоким полкам с упаковками печенья и низким островкам витрин с красными и жёлтыми фруктами, он подошёл к чёрному и блестящему пластиком кофейному автомату, стоявшему на коричневой широкой тумбе у самого входа, снял картонный синий и розовый стакан с верха шутовской башни колпаков-стаканов, перевернул и поставил его под два носка автомата — чёрный кофе начал наливаться. Пока лились и тянулись кофейные ножки из носков автомата в стакан, Андрей взял из коробки на столе рядом с кофейной машиной прозрачную упаковку с палочкой, чтобы размешать сахар, и нашёл там сразу две, ошибку автомата, послание, будто обещающее удачу, как её провозглашает четырёхлистный клевер, ошибка другого автомата. Вскоре его уже везла жёлтая машина такси. Заиграла музыка и унывший голос запел: — Искрой ножа в руках, крадется среди домов. Андрей усмехнулся под нос и слышно только для себя сказал: — Жил-был в Фуле король — и попросил шофёра выключить радио. Дальше ехали в тишине, под шорох и шёпот шин. Он сидел на заднем сиденье в гнезде темноты. Снаружи тянулись и на поворотах сменялись ночные улицы, скользили фонари, проплывали разноростные дома, некоторые окна в них светились, проезжих машин не было, блики мазались по грязному стеклу. Когда Андрей приехал в бордель и сидел на длинном кожаном диване в холле, погружённом в синеватый сумрак, и ждал, когда к нему выйдут девушки, он сидел молча, не снимая серого пуховика, только сдвинул капюшон, даже горбился и будто о чём-то думал. Женщина, стоявшая за барной стойкой подале и напротив, уже немолодая, в красном длинном платье, с накрашенными тёмно губами, искусственно и до противности кокетничая, спросила, чем он огорчён, а он отчего-то не захотел сказать правды и только сказал что-то о налогах. У стойки и по потолку вокруг всего холла опушились млечным и синим светом ленты светодидов. Посетителей не было, все мужчины в городе остались в праздники в домах. Затем вышли девушки и встали посреди холльной залы, их было пять, все молодые, все красивые, все с гладкой кожей, все стройные. Блондинки и брюнетки, все в тонком и почти прозрачном, ничего не прикрывавшем белье, тела были видны как нагие. Андрей посмотрел в лицо каждой. Это была выработанная привычка — смотреть в лицо и в глаза, словно ожидая отзыва, и словно распахивая навстречу свою душу. Крайняя слева, брюнетка с длинными гладкими волосами, в красном белье: трусики и лифчик из тонкого газа, была выше всех, ростом с Андрея, стройная и с широкими бёдрами. Андрей и смотрел и в тоже время прислушивался к миру внутри — ждал неведомого сигнала. Прошли моменты, и ещё без отчёта, не улавливая сознанием, получил ответ или нет, попросил остаться её. Когда другие девушки ушли и они вдвоём подошли к барной стойке, Андрей, передавая купюры барной даме, заглянул в лицо, а затем в зелёные глаза девушки в красном белье и спросил: — Галя, ты что? — его чувства навелись на нечто внутри девушки. Имя её он спросил только что и она сразу мягко, по-женски расположилась к нему. Распоряжавшаяся за барной стойкой дама как будто тайно от Андрея расширила глаза, кинув взгляд на Галю, и Андрей замолчал, чтобы девушку не наказали, за что — он пока не понимал. Галя и Андрей вышли из холла, оставили длинный коридор позади, зашли в просторный оквадраченный номер, полный темноты, только чуть светлелось под абажурами изголовных настенных ламп у белевшей свежерастелленой кровати. Они закрыли дверь. Галя рассказала, что живёт в борделе, потому что ей далеко ездить до дома — в область, в другой город. — Другие девочки живут дома — сказала она — а я тут. Тут и сплю. Других посетителей, кроме Андрея не было, но долгого бесперерывного сна у Гали не было уже давно. Потом она целовала его, когда он был сверху, закидывая ему руки на шею и спину, и приподнимаясь, чтобы прильнуть губами к губам, ему показалось, язычок у неё — маленький. — Спи — сказал он, когда они закончили. — Мне нельзя — ответила она — меня оштрафуют, а у меня и так долги. — Я никому не скажу — обещал он. Когда прошло оплаченное время, ей пришлось проснуться от стука в дверь, и он оделся, и они снова оказались в холле, она опять была в своё красном белье. Но он не ушёл, а сел на диван, а она — рядом и положила голову ему на плечо и приникла, как приникаются довершиеся. Ещё в номере он сказал: — Ты потом возьми плед, чтобы ты укрылась. Тебе будет холодно голой. Он расплатился за длинную ночь и когда они вернулись в номер, опять между ними было, что бывает самого близкого между мужчиной и женщиной, и она приникала и прижималась к нему и целовала и сливалась губами с его губами, и была снизу, на теперь всё было дольше, и она словно забывалась в длящемся чувстве, словно теряла память, словно исчезала, растаяв в движениях, поцелуях, вздохах, объятиях. Когда они закончили, она попросила его включить звук дождя и грозы на телефоне: — Ты обещал — она приподнялась на локте, улыбнулась и заглянула ему в лицо, словно ослепши от бессоницы, так, что он испугался. Она легла справа, и укрыла обеих тонким и мягким пледом, с белыми и чёрными полосами, похожими на шкуру зебры. Голая, обняла его под пледом рукой и ногой, поцеловала и довольная, прошептала: — Ты сладкий! — прижалась и заснула. Андрей долго лежал на спине, смотрел на потолок и, казалось о чём-то думал. Перед Новым годом он порвал со своей девушкой. Она была молодая, невысокая и стройная блондинка с большой и упоительно-белой свежей и высокой грудью — вокалистка рок-группы, с татуировками по всему телу, собиравшимися в кружевное обрамление - поясок под чистыми холмами бюста, поднимавшими нежные соски носиками. Ей недавно исполнилось 19 лет. Андрей очень гордился, что встречается с ней — в душе и втайне наслаждался её выходками. Она не раз напивалась водкой на улице на его же деньги и являлась к нему в мастерскую пьяной. Однако, при этом он бессовестно жаловался на свою девушку Лизе, сообщал в телеграме о всех своих огорчениях. Ещё осенью Лиза, долго ему сочувствовавшая, сделалась нервной, стала отвечать с предвещавшими что-то паузами, после написала, что не раз плакала и молилась, чтобы у него всё было хорошо, затем призналась в любви и просила больше не писать. Где-то остался чёрный город, промёрзшие и заиндевевшие двери в метро, белые и ровные после снегопада сугробы, с газонами за ними, закрытыми плоскими снегами, высокие и низкие дома, внутри которых, в тепле и в ночной темноте спали люди, а о чём думал Андрей? С Лизой Андрей познакомился в Петербурге. Январь прошлого года был такой же холодный, но безснежный. Невский проспект днём был, если смотреть наверх, ровной линией пронзительно-синего неба, застывший воздух возбуждающе касался щёк, а вечером, когда приходила темнота, проспект в крепчавший мороз быстро безлюдел и витрины цветными пятнами проступали то справа, то слева. В город Андрей приехал на большую выставку старого и знаменитого, ещё царского времени художника. Которую долго ждал — картины, этюды и рисунки были собраны из разных музеев и частных собраний. На выставку Андрей пошёл с самого утра. Залы были освещены едва-едва, и под пятнами направленного света от потолочных светильников были только картины. Посетители передвигались словно рыбы в темноте глубокого аквариума, темнота поглощала их, а на стенах в овалах света жемчужным ожерельем висели картины. Он долго ходил, словно что-то искал, и обходил выставку кругами то в одном направлении, то в противоположном, выслеживая и выглядывая через своё тело, как прицел, заботясь о том, чтобы оно было чистым от возмущающих ощущений и вышел из белоколонного здания через истёкшие и заранее намеченные полтора часа. Сел за бело-круглый, чуть покачивающийся столик в кафе, и съел в одиночестве кусок тёплого пастушьего пирога и напился чаю, а после опять вернулся в залы, чтобы ходить в темноте, и смотреть на светящиеся картины, становясь то с левой стороны, то с правой, то встав по центру и отходя, впрочем, неспешно. Будто Андрей пытался высмотреть в красках что помогло быть понять слова этого художника: — В детстве я считал себя Рафаэлем, но мастерства достиг нескоро. Андрей остановил проходящую девушку: — Скажите, где можно купить каталог выставки? Это высокая брюнетка была даже выше Андрея, у неё были длинные и прямые волосы, она казалась подиумно-худой, чуть нескладной, чуть угловатой, будто модель, и была одета в чёрные джинсы и угольно-чёрную форменную футболку волонтёра с разноцветным принтом картин выставки. Андрей заметил её ещё раньше и прилипал к ней взглядом, как магнитом. — У нас нет каталога — растерялась девушка, и тут Андрей начал жаловаться, что посетители включают аудигоды, не пользуясь наушниками и треск записи мешает — он оглянулся на нелепую старуху, готовящуюся выжить из ума, кажется, розовая кофта маскировала, что тело её выше серевшей юбки состоит из башни бубликов, ничем не скреплённых и угрожающей рассыпаться. Старуха держала в странно отставленной руке чёрную коробочку аудиогида левее и поотдаль головы. — Впрочем, вы тут не причём — Андрей быстро принялся хлопотать над чувством достоинства девушки, словно подмазывая растресканную стенку, — вы ничего не можете сделать, и быстро переключился — смотрите, какие картины! Настоящие картины должны быть эмоционально напряжены в каждом сантиметре полотна. Должна быть эмоциональная насыщенность в каждом сантиметре полотна — это и отличает мастера. К ним подошла маленькая и совершенно белая блондинка, стриженная карэ, в такой же футболке волонтёра. Очевидно, подруга высокой брюнетки — Андрей ощутил, как между девушками натянулась соединяющая ниточка. Блондинка пристроилась рядом с брюнеткой, принялась слушать и присоединилась внутри. Тем временем Андрей продолжал: — Какие в картине интересные мотивы двойника. Парк. Гладкая и зеркальная вода в водоёме. Вода есть самое текучее и переменчивое, но здесь она застыла, и отражает поставленную в центре водоёма неподвижную каменную статую. Но неподвижный камень — подвижный ребёнок, это статуя играющих маленьких детей. Замершести каменных, но подвижных, противопоставлены две фигуры, опять мотив удвоения — мужчина и женщина, они дальше от нас и за водоёмом, и повёрнуты к нам спиной. Обратите внимание, какая игривая и напряжённая поза — они подглядывают в окно павильона, они живые, но их схватил момент, и они застыли. Андрей знал действие, на которое был способен. Он обнаружил его и практиковал часто для упражнения. Он мог зайти в кафе, подойти к стеклянной витрине — под предлогом поразглядывать сливочные башенки в жёлтых песочных корзинках и треугольники нежных десертов с красными ягодами наверху и поговорить с девушкой-баристой, скрывающейся за витриной. И когда позже вставал из-за столика и одевал пальто, миловидная и молодая девушка, тайно и боком поглядывавшая на него всё время, пока он пил кофе, подходила к нему, и робея и частя от смущения, говорила: — Вы скажите, только быстро… — сам Андрей знал, что дело не в том, что он сказал или скажет. Сам он это ощущал как род света, который начинал лить в девушку. Свет был невидим окружающим, а чтобы он появился, Андрей должен был внутри себя произвести нечто схожее с верой. Он словно должен был во что-то поверить, не очень-то определённо, но совершенно отдавшись, и чёрное солнце внутри него начинало мерно и тяжело вращаться вокруг себя как медленный чёрный шар, а чёрный свет литься, — и хотя и в разной степени, но всегда действовал. Они ещё поговорили и Андрей спросил девушек, где и на кого они учатся: — Ни на кого — и в ответ на взгляд Лиза объяснила — нам 14 лет. Андрей едва удержался, чтобы не покачнуться и не шагнуть назад. Недолгие полсекунды они стояли рядом: Андрей, в голубых джинсах и чёрной футболке андреграунд-группы и две девушки в одинаковых черных футболках с цветным принтом картины, одна - высокая брюнетка и одна - внимательная маленькая блондинка. Андрей почувствовал пробежавшее в девушках ответное колебание, но давно коренящееся самолюбие удержало его, и он продолжил говорить, ощущая, как растворяет защиты души обеих. Потом представился, это был всегда удачный ход, с наслаждением принял восторг девушек — и уже через несколько минут взял телеграм Лизы. Затем они разошлись. Когда Андрей уходил и уже спустился по белой и широкой лестнице в гардероб, забившийся толпой, он опять встретил Лизу. Она стояла по ту сторону длинных деревянных гардеробных стоек вместе с другими девушками-волонтёрами и все они были молодые и в одинаковых чёрных футболках. Сзади их вислеи пухлые кипы зимних одежд, которые словно росли от стенных крюков, как груши от черешков. Медленно двигающихся гардеробщиц, одетых в красные тужурки, низеньких и будто скукоженных старостью, было мало. Стройные девушки в чёрных футблоках брали старомодно большие коричневые и пластиковые номерки с белыми цифрами у разноцветной толпы, нагребающейся грудами у плотин стоек. Он ещё не успел протолкаться к секции, где сдал свой пуховик, как Лиза быстро подошла к месту у гардеробной стойки, где он встал, взяла номерок и — как странно — бегом побежала за его одеждой. Андрей посмотрел ей в спину, и в блеске света, такого яркого после полуночно тёмных залов, качающиеся пятна толпы и разностройный шум замерли, время словно остановилось и он почему-то ощутил жалость. Они переписывались почти год. Он рассказывал об искусстве и жаловался на свою девушку. Она рисовала этюды, фотографировала их и отправляла подарком в телеграм, чтобы утешить его. — Хочешь, я специально для тебя нарисую? — спрашивала она. Он всегда заботливо хвалил её работы. Осенью Лиза не выдержала и распрощалась. И правда, вокалистка, которую Андрей бросил после Нового года и после прекращения переписки с Лизой, была особенной. Когда они сидели, скрывшись в ночной глубине клуба, и пили голубые и красные коктейли со льдом, она, чёрные стрелки у глаз, чёрные линзы-копейки в глазах, септум в носу, перегнувшись к через столик, чтобы докричаться из-за бьющейся попугаем музыки, смеясь и поводя глазами на шумную и двигающуюся компанию, подошедшую к бару, вопила: — Здесь пахнет мефом. Я знаю запах. Кто-то пришёл вмазанный — и ей следовало верить. Вокалистку Андрей бросил из-за её измены. В Новый год Андрей пил шампанское из бокалов тонкого стекла, бокалов высоких, и решил написать Лизе, с которой они уже не общались, оправдывая себя тем, что охмелел. Взял телефон, и окружающее отодвинулось и окружило палитрой размытых цветных пятен, и набрал поздравление с Новым годом, и на краю слуха поднимались голоса и звон бокалов. В заключение он только добавил строчку «извини, что беспокою». Она ответила немедленно и в тот же момент: поползли строчки, накапливаясь стопочкой: «спасибо» и ещё какие-то, ещё «вы не мешаете», но он, с чего-то по пьяному обидевшись на «вы», отложил телефон на белую скатерть. Через несколько дней у Лизы был день рождения и в утро своего праздника она написала, что больше не может вынести, хочет его заблокировать, просила за это прощения и ждала день, а потом вечер, когда он прочтёт. Когда же он прочёл, то только написал, что желает удачи. После этого, она, наверное, нажала на что-то там, у себя, и её аккаунт словно пропал во времени: рядом с ним теперь значилось: «был давно». Где-то за стенами борделя текла и удлинялась зимняя ночь. Андрею стал сниться сон, какой он уже и не вспомнил утром. Ему снилось, что где-то, невидимая в темноте, плачет девочка. @helloyauthor