Когда пройдёт снег

Звонок раздаётся уже под вечер. Мэттью нужно добрых три минуты, чтобы подхватить костыли и доковылять до двери. Это ужасно его бесит: он давно не чувствовал себя таким беспомощным. А теперь рядом с Гонуком эта беспомощность обострится в сто раз – Гонук ведь обязательно будет вокруг него носиться.  Тот стоит на пороге – запыхавшийся, с краснющими щеками, со снегом на плечах и в волосах. Он улыбается во все тридцать два и словно не замечает угрюмого выражения лица Мэттью. Мэттью хочется плакать.  – У вас лифт не работает, – радостно объявляет Гонук, одной рукой втаскивая в квартиру огромный чемодан. Он отряхивается для вида и сгребает Мэттью в охапку, обнимая крепко, но очень аккуратно. Мэттью оказывается прижат щекой к шершавому пальто, мокрому от снега. Он глухо стонет в чужое плечо: новость про лифт вбивает последний гвоздь в гроб его предновогоднего настроения. Хотя не то чтобы с его ногой были хоть какие-то шансы выйти на улицу в такой снегопад. – Значит, будешь таскать меня на руках вверх-вниз, – отвечает он на автомате и моментально прикусывает язык. Флирт с Гонуком давно уже стал частью его базовой настройки и вылетал из него даже тогда, когда он не собирался это делать.  – Я за этим и приехал, – с готовностью кивает Гонук, и Мэттью знает, что тот не шутит.  Мэттью понимает, насколько маленькую квартиру он купил, только тогда, когда в ней оказывается Гонук со своими длинными ногами и широкими плечами. На контрасте с его огромной фигурой двери кажутся узкими, столы – низкими, а диван в гостиной – каким-то чересчур маленьким и убогим. Гонук вообще на нём поместится? Надо было подумать об этом заранее. Но Мэттью вообще редко думает заранее, а сейчас-то тем более.  Гонука, к счастью, ничего не смущает: он сразу находит, где искать тапки; каким полотенцем вытираться; откуда наливать воду в чайник, чтобы заварить дрипы. Он ходит по полу в гостевых кроксах Мэттью, и половина его пятки торчит наружу. Он кутается в икеевский плед, в который обычно заворачивается Мэттью. Он распаковывает чемодан прямо на полу, и тот занимает почти половину гостиной. Оттуда он достаёт – надо же – кимчи. Мэттью закатывает глаза: проявления этой национальной черты в Гонуке он точно не ожидал.  – Ты правда думаешь, что у меня нет кимчи? – Это гостинцы! – оправдывается Гонук, пока деловито распихивает пакеты с капустой по холодильнику. – У тебя ведь нет кимчи от моей бабули. Он много болтает: сначала рассказывает про пересадку в Торонто, а потом про то, как добирался до Мэттью из аэропорта на экспрессе Canada Line – чтобы почувствовать себя канадцем. Ещё он делится своими списками мест, составленными из статей про Ванкувер – и обещает показать ему настоящий город. Мэттью не сомневается, что Гонук по картам изучил Ванкувер на уровне гида. Он знает, что Мэттью плохо ориентируется в центре: тот не раз рассказывал, что его семья жила – и до сих пор живёт – в двадцати минутах от даунтауна, в пригороде. Его осведомленность о местных развлечениях осталась на уровне кинотеатров в торговых центрах, куда они с одноклассниками выбирались на выходные. Водить Гонука по торговым центрам не хотелось. Гонук, хоть и говорит больше обычного, но не пытается ввернуть в свой спич случайные десять интересных фактов из National Geographic или объяснить ему, как работает местный Skytrain. Может, он чувствует, что Мэттью сейчас не в настроении восхищаться его очередными знаниями. А может, он просто не понимает, какие слова подбирать, когда Мэттью в таком переломанном состоянии. Мэттью и сам не понимает. Зато он понимает, что ненавидит холод и зиму.  – И куда мы пойдём с такими вводными? – Мэттью неопределённо кивает в сторону, намекая то ли на костыли, то ли на метель, которая бушует за окном уже который час. Зима в этом году какая-то сумасшедшая – именно сейчас, когда Мэттью решает провести её в родном городе. Он видел столько снега только один раз – в глубоком детстве. Тогда он был таким мелким, что мог нырнуть в сугроб и потеряться в нём. С тех пор зимы почти всегда были мягкие, мокрые и почти бесснежные. А теперь на улице какой день держится устойчивый минус, и даже Английская бухта покрылась кромкой льда. Город оказывается абсолютно не готов к снежному апокалипсису: проезжая часть превращается в одну большую пробку, а тротуар – в большую снежную кашу.  – Не надо драматизировать, – Гонук рассматривает город сквозь окно. Из-за метели ничего толком не видно, хотя Мэттью выбрал эти апартаменты во многом из-за потрясающего вида на залив. – Дорогу нормально чистят. Утеплимся и будем ходить под ручку. Вернее, я ходить, а ты – смешно скакать.  – Ты приехал в осеннем пальто!  – Специально, чтобы купить здесь настоящий северный канадский пуховик! – Всё-то у тебя продумано.  Гонук снова улыбается, опираясь спиной на подоконник. За его спиной в окне летают белые снежинки. Все-таки, он смотрится очень нелепо на фоне канадской жизни, и у Мэттью от этой мысли странно заходится сердце.

❆❆❆

Гонук, как большая собака, готов гулять в любую погоду. Но он смиренно принимает тот факт, что Мэттью со своей ногой не особо мобилен, так что соглашается пока изучать Ванкувер самостоятельно. Он бродит по городской набережной; фотографирует местные рождественские ярмарки; ищет классные места, чтобы потом там погулять вдвоём. Ему ужасно хочется сходить на каток на городской площади: оказывается, родители еще в детстве поставили его на коньки, и до третьего класса он мечтал быть хоккеистом. Мэттью, хоть и без особого энтузиазма, обещает, что они обязательно туда сходят.  Оставаться дома одному, когда твоему гостю приходится развлекаться без твоей помощи – ужасный мозговынос. Особенно, когда этот гость приезжает ради тебя. Особенно когда этот гость – Пак Гонук. Мэттью даже готов наплевать на гордость и набрать сестре, чтобы она повозила Гонука по разным достопримечательностям вокруг Ванкувера. Увы, та решила улететь на праздники, как и почти все его друзья. Так что познакомить Гонука с кем-то из своей прошлой жизни оказалось той ещё задачкой: Мэттью оставили с гипсом, с семейной ссорой и теперь еще с необходимостью выяснять с Гонуком все недосказанности.  Гонук, конечно же, утверждает, что его всё устраивает. Что он рад, что Мэттью делить ни с кем не придётся, и что с общением у него проблем нет.  И он не врёт: конечно же, у него получается записаться в зал и заобщаться с тренером, готовым его вести до его возвращения в Корею; расположить к себе соседей из квартиры напротив и даже познакомиться с баристой из ближайшего Старбакса. Теперь он носит Мэттью холодный кофе каждый раз, когда возвращается домой. Мэттью даже не приходило в голову, что можно просить добавить льда в кофе, когда на улице снежная метель, и он невероятно рад, что это приходит в голову Гонуку – оказывается, он жутко скучал по айс-американо.  – Я видел лису! – однажды заявляет Гонук, когда возвращается с очередной прогулки.  – Как ты понял, что это лиса, а не бездомный пёс? – Мэттью отрывается от телефона и с дивана следит, как Гонук перемещается по квартире: из прихожей в ванну, из ванной – к холодильнику, от холодильника – к нему на диван, чтобы потрепать ладонью по голове, как домашнего питомца. И кто у кого тут живёт, спрашивается? – Она была очень похожа на тебя.  Гонук всегда умилительно красный после мороза, и на его длинных ресницах остаются капельки растаявшего. Стоя спиной к Мэттью, он переодевается в домашнюю одежду. Мэттью замечает, как перекатываются натренированные мышцы под кожей. К щекам приливает кровь. Он надеется, что этого не будет заметно. И одновременно – что Гонук заметит и как-то его подколет.

❆❆❆

Наверное, где-то есть мягкие зимы – с пушистыми сугробами, снеговиками, веселыми собаками и всем таким. Ванкуверская зима – пронизывающая, ветреная, с сосульками, которые с каждого козырька грозятся тебя убить, и с холодрыгой в квартире. Мэттью с Гонуком валяются бок о бок на очень маленьком диване в гостиной, на котором Гонук покорно храпит уже несколько ночей. Теплее от этого не становится. – Я не самый теплолюбивый человек в мире, но это жесть, – Гонук клацает зубами, пока что-то читает на сайте управляющей компании многоэтажки Мэттью. Потом он набирает номер и на вполне сносном английском начинает ругаться с кем-то по телефону.  – Они не принимают заявки, пока температура в квартире выше 17 градусов, – он раздосадованно разводит руками после звонка. Ещё бы: он ведь привык к горячим полам и сухой духоте корейских домов в зимний период. – Это ненормально, но буду считать, что это разница культур. – Это не разница культур. Это они установили в квартирах отстойный тепловой насос и не хотят разбираться с этим, – раздраженно пыхтит Мэттью. У него ужасно зудит нога под гипсом, и он пытается просунуть туда карандаш, чтобы её почесать. Гонук моментально откладывает ноутбук. – Ты ведь в курсе, что этого нельзя делать? – он перекидывает обе ноги Мэттью к себе на колени одной рукой – так, словно они ничего не весят. Это выглядит ужасно привлекательно. – Я могу сделать тебе массаж пальцев ног. Они так мило торчат из-под бинтов. – Фу, перестань. Я не мыл их со дня, как сломал ногу.  – Так даже лучше.  Он всё-таки касается пальцев Мэттью, и тот чувствует себя ужасно виноватым: чужие руки совсем холодные. Ванкуверская зима доводит обычно горячего Гонука до состояния ледышки, и в этом виноват Мэттью – он не справился банально с тем, чтобы гость был в тепле.  – Не знал, что у тебя фут-фетиш, – вяло сопротивляется Мэттью, пытаясь выпутаться из чужой хватки. Он не может придумать ничего лучше, кроме как продолжить ныть. Гонук ужасно приятно разминает ему пальцы, которые, оказывается, порядком затекли, хотя свободно и торчали из гипса. – Ты знал, что у меня Мэттью-фетиш.   И вот опять. Он ведь дал себе обещание хотя бы здесь, в Канаде, уйти с этой скользкой дорожки вечного флирта с Гонуком. И не из-за ощущения, что это всё идёт не туда – оно пошло не туда с самого первого дня – а потому, что он больше за рулём в их ситуации. Остались ли еще где-то ситуации, которые под его контролем?  Мэттью фыркает и дергает ногой в попытке освободиться. И, естественно, чуть не сшибает со столика рядом две чашки с остывшим какао, которые Гонук им сделал, чтобы греться, – благо, тот успевает их поймать. Бросив костыли на диван и виноватый взгляд на Гонука, Мэттью злобно отпрыгивает в свою комнату.   Он не хочет анализировать причины своей злости. Объективно, их достаточно: ссора с родителями на фоне, неясное будущее, скользкий асфальт и гипс, под которым преет нога. Невозможность ничего сделать самостоятельно, усталость от бесконечного холода, и Гонук, готовый бегать на задних лапках. Иногда Мэттью думает, что лучше бы он вовсе не приезжал: пролететь пол земного шара, чтобы поселиться в квартире вечно огрызающегося, как маленькая чихуахуа, хозяина, – ужасный способ начать год. Он понимает, что ведет себя тупо, и что Гонук этого не заслужил, но он так устал от хиханек, так устал, что все такое непонятное, так устал от себя. Надо где-то найти силы, чтобы вести себя прилично, но где же их взять? Наверное, надо подождать, пока пройдет снег. 

❆❆❆

Гонук не обращает внимания на чужие смены настроения. Иногда это бесит, но чаще успокаивает. Главное – ему нравится в Канаде. По крайней мере, он так говорит. От его слов в Мэттью просыпаются неведомые патриотические чувства. Гонуку нравится снег. Если бы не сломанная нога, они бы таскались по улице с утра до ночи, заглядывая в каждый скверик и любуясь каждой снежной ёлкой. Мэттью тоже не прочь посмотреть на ёлки, был бы он цел и в хорошем настроении. Снова это дурацкая вина: она накатывает каждый раз, когда энтузиазм Гонука приходится сбивать о гипс и угрюмое “сейчас не до гуляний”.   Гонука, разумеется, так просто не собьёшь. Пару раз он всё-таки выполняет свою угрозу и на руках несёт Мэттью с восьмого этажа на первый. Таскать Мэттью на руках для него не в новинку, и он невероятно собой доволен. Мэттью же краснеет ему в шею и обещает, что как только гипс снимут – он понесёт его куда-нибудь тоже, на что Гонук только закатывает глаза. Прислонив больного к неработающему лифту, он успевает сбегать вверх-вниз за забытыми костылями и даже не выглядеть запыхавшимся. Сколько же в этом человеке бычьей силы.  Они должны были пройти до ближайшего минимаркета – запастись самым необходимым. Но Гонук уговаривает Мэттью доползти до Гастауна, про который первой ссылкой в Нэйвере написано “район викторианских зданий, наркоманов и бомжей”.   Они гуляют по вполне обычным улицам, смотрят на паровые часы, которые печатают на ванкуверских открытках, заглядываются на нарядные витрины рождественских поп-ап магазинов и кормят жирных чаек. Над ними серое небо, под ногами – серый снег, и старые дома выглядят серее обычного. Монохром успокаивает глаза. А ещё Гонук был прав: улицы местами стали неплохо чистить, так что даже с костылями гулять теперь довольно удобно. Пока Мэттью не готов признаться в этом вслух.  – Рассказывай, – приказывает Гонук. – Как можно поругаться с родителями в твоём-то возрасте?  У Мэттью перехватывает дыхание от такого заявления.  Они сидят в его любимой пиццерии – где в бортики кладут столько же начинки, сколько на саму пиццу. Гонук не подаёт виду, но он замёрз: нос красный и руки ледяные – Мэттью чувствует, когда тот протирает его ладони антисептиком. Дурацкий Гонук слишком внимательный и заботливый, и только это спасает его от очередного приступа чужого негодования.  – Что значит “в моём возрасте”? Мне двадцать три! – О том и речь, – Гонук выглядит слишком уверенным в себе, и это бесит. – Ты взрослый человек и они – взрослые люди. Как можно поссориться, не договориться и обижаться неделями? Странно всё это.  – Тебе не противно быть таким умным? – дуется Мэттью. – У тебя просто не было большой семьи.  Но Гонук смотрит на него без осуждения и без жалости. В его глазах столько безусловного тепла, будто перед ним не сломанный Мэттью, а маленький нелепый котёнок, который не знает, как правильно мяукать. Мэттью и вправду не знает, как правильно мяукать, но сейчас, в данную секунду, его это не раздражает, а даже расслабляет.  Он рассказывает про дурацкую ссору – про то, как родители хотят, чтобы он вернулся из Кореи насовсем, нашёл нормальную работу и остался с ними. Классическая семейная схема, но теперь они перешли в открытое наступление – манипулируют болезнью отца. И Мэттью снова бесконечно виноват – опять – и перед ними, и перед собой, ведь он теперь сомневается в том, чего хочет. Сейчас действительно неплохой момент, чтобы соскочить с рабочего контракта, который подошел к концу, и осесть дома. Эта ванкуверская зима – тестовая. Эта ванкуверская зима бьёт Мэттью по башке своей ледяной кувалдой.  Гонук слушает его, не перебивая. Даже не отвлекается на пиццу, которую приносят в момент, когда Мэттью жалуется на сестру – та ведь тоже полностью приняла сторону родителей. Он спрашивает, какая поддержка нужна Мэттью: рациональная или эмоциональная. Мэттью говорит, что обе, но сейчас ему не хочется слушать советы. Тогда Гонук потеплевшими пальцами берет его за руку и крепко сжимает. Ему тоже больно, но совсем от других вещей. Мэттью хотел бы разучиться читать Гонука так хорошо.

❆❆❆

Мэттью сражается со своей башкой, когда он дома наедине с собой. Но когда дома Гонук – а он дома довольно часто – с ней сражается Гонук. Бывает, он даже выигрывает, и тогда вся квартира наполняется его присутствием.  Гонук находит в индийском магазине карри-пасту, и теперь ему обязательно нужно попробовать настоящую индийскую еду. Где, как не в Ванкувере – в Индию он точно не соберется. Карри в его исполнении получается очень вкусным и очень острым. Мэттью к своему удивлению решает не говорить, что не выносит запаха индийских специй. Они вместе слушают Уикенда: для Гонука становится откровением, что Эйбел, вообще-то, из Канады. Мэттью с удовольствием показывает его старые альбомы, которые он специально перевез в новую квартиру. Эти пластинки он слушал с друзьями ещё в средней школе, когда романтизировал лузеров из его песен начала 2010-х. Гонук обычно вместо тиктоков смотрит научные подкасты, так что открывать ему то, о чём он раньше не знал – невероятно приятно.  Ещё они часто играют в Марио Карт, и Мэттью побеждает почти каждый раз. Выигрывать у Гонука в видеоиграх – это отдельный вид дофаминового выброса. Гонук расстраивается абсолютно искренне: смешно надувает губы и просит сыграть ещё. Они могут часами сидеть на одной и той же карте, пока Гонук не поднимется выше хотя бы четвертого место в общем онлайн-рейтинге. Иногда Мэттью поддаётся, и Гонук громко орёт от радости. В такие моменты Мэттью чувствует себя маньяком, для которого человеческие эмоции – это объект изучения, а Гонук – главный его подопытный. Вот бы изучить себя так же хорошо. В один из дней они накуриваются, когда Мэттью заказывает траву с доставкой на дом. Гонук сначала сопротивляется: справедливо боится, что это может плохо закончиться. Но у Мэттью, конечно, нет мозгов. Он представляет себя одновременно и мерзким торчком, и змеем-искусителем, когда уговаривает Гонука все-таки сделать пару затяжек. Ему невероятно хочется увидеть Гонука накуренным. И Гонук не подводит: под травой он уморительный. Сначала он доедает всё, что было в холодильнике и вне его – всё, что не прибито к стенам. Потом очень долго – по ощущениям сто часов – пересказывает статью про скрещивание двух мышей-самцов, но его разрывает смехом от слова “репродукция”. Позже они смотрят вайны, сохранённые на старом ноутбуке Мэттью, и их разрывает уже вдвоём, когда они смотрят коллекцию видео с падающими людьми. Они сползают с дивана, лежат на полу, и Гонук обвивает Мэттью своими бесконечными конечностями. Прижавшись щекой к его груди, он засыпает через секунду после просмотра очередного ролика. Мэттью бездумно трогает чужие волосы – мягчайшие волосы, которые теперь пахнут, как его любимый шампунь. Под затылком – ледяной паркет. Голова ощутимо затекает, и хочется сменить положение. Но тело окутывает холодное травяное онемение, а спящий на нём Гонук отрезал все шансы подвигаться. Мэттью кажется, что он обездвижен, обезглавлен. У него стучит сердце, ему не хватает воздуха, он потерялся во времени и вот-вот умрёт. Он снова ничего не может сделать: ни с Гонуком, ни с собой, ни со своей жизнью. Он ненавидит себя за то, что продолжает Гонуком пользоваться, но ничего не может с собой поделать – ему слишком страшно переводить их отношения в какую-то новую плоскость. Ему отлично в неопределённости, так зачем же ему приспичило заводить себе Гонука? Гонуку с ним плохо. А ему самому плохо от чужой доброты. И ещё хуже, когда нужно что-то решать. В детстве родители его не научили справляться с проблемами, но требовали этого от взрослого. Гонук не должен был приезжать.  Гонук просыпается на чужой грудной клетке, содрогающейся от беззвучных рыданий. Позже, когда они просыпаются в одной кровати, они не разговаривают о том, что произошло. Ночной бэдтрип Мэттью становится очередным слоном в комнате их отношений, которого они стараются не замечать. Как и то, что Гонук до самого утра гладил Мэттью по голове, пока тот поливал его кофту слезами.  Мэттью смотрит в сонное лицо Гонука и благодарит вселенную, что они не переспали накуренными. Его паника даже была на руку. Мэттью слишком слаб, чтобы брать ответственность за обоих. И он всё ещё в гипсе.  Гонук смотрит лениво, сквозь ресницы. Не спрашивает, как дела: по Мэттью видно, что уже всё в порядке. Он не отводит взгляда от чужих губ, и Мэттью не выдерживает: чмокает его в нос, а потом спихивает с кровати, отправляя в ванную чистить зубы.  – Такая ты цундере, конечно, – усмехается Гонук больно взрослым тоном.  Мэттью валяется у себя в комнате до обеда. Иногда он думает о том удивительном факте, что они с Гонуком до сих пор ни разу не целовались.  Гонук его вообще не трогает в этот день.

❆❆❆

Невозможно привыкнуть к ванкуверскому снегу. Снега возле воды вообще не должно быть, иначе становится жутко сыро и промозгло. Эта зима на девяносто процентов состоит из таких наимерзейших дней – с ветром и сугробами, покрытыми ледяной коркой.   В день перед снятием гипса они всё-таки идут на каток. Его залили на центральной площади. От площади там одно название: места довольно мало, и каток на самом деле скорее детский. Но в центре катка, по классике, стоит нарядная ёлка, а вокруг – натыканы будки с глинтвейном. Картинку как со стоковой открытки дополняет радио, из которого на всю площадь играют рождественские хиты Мэрайи Кэри. И народу полно, словно люди в погоне за новогодним настроением совсем не замечают, что по лицу хлещет жесткий ветер.    Мэттью, закутанный в новый пуховик, смиренно усаживается на длинную скамейку – смотреть, как катается Гонук. Вместе с ним на скамейке сидят чужие родители, которые ждут с катка своих детей. Мэттью чувствует себя странно. Гонук же чувствует себя прекрасно среди детей и влюбленных пар, для которых этот каток и создан. Он и вправду отлично катается – Мэттью давно уже перестал удивляться его талантам. Хотя, когда Гонук выделывает на льду трюки вроде перепрыгивания с ноги на ногу, Мэттью не может не закатить глаза – конечно же, в момент, когда Гонук на него смотрит. Смотрит он не так часто, как хотелось бы: его увлекают детишки, которые хотят научиться так же. Они общаются в меньшей степени на английском и в большей – на языке жестов. Мэттью очень нравится наблюдать, как Гонук справляется с этой шумной оравой. Если бы не костыли, он и сам бы присоединился – вспомнил бы пару уроков от родителей. Пойти с родителями и Гонуком на каток было бы отличной идеей. Всё-таки жаль, что вышло так, как вышло.    Мэттью думает о том, как бы прошло знакомство с родителями. Он настраивался на это знакомство и волновался о том, что мама с папой скажут о Гонуке. Разумеется, он бы им понравился, но достаточно ли этого? В глубине души Мэттью словно хотел получить благословение – хотя сам не знал, на что именно.  Он прокручивает в голове недавние слова Гонука по поводу их ссоры. Он всё ещё не согласен с тезисом, что любые ссоры с близкими происходят из-за чрезмерной любви друг к другу. Помимо любви, в их семье всегда жили и эгоизм, и страх неопределённости, и всякие другие вещи, которые заставляли их друг другом манипулировать. Но по итогу всё всегда разбивалось об искренность и честность – главные постулаты их семьи. В последний раз они не были честны с Мэттью, но и Мэттью с ними тоже честен не был.    В мыслях о Гонуке и родителях Мэттью на секунду упускает момент, когда настоящий Гонук оступается и падает. Издалека падение выглядит ужасно, как в мультике: вжух, и длинные ноги Гонука оказываются в воздухе, а спина и, ещё хуже, затылок – явно больно ударяются о лёд. Гонук лежит, не шевелясь, а Мэттью не успевает думать. Его захлестывает мощная волна адреналина, а мозг немеет от мысли, что Гонук сломал себе шею. Ноги несут его на каток. Идти в гипсе неудобно, бегать – еще неудобнее, а нестись по льду – почти нереально, особенно когда ты забываешь костыли на скамейке.  – Звоните в 911! – ревёт он, когда, распихав детей, склоняется над Гонуком и хватает его за воротник. Тот лежит на спине, моргает и морщится. Но, вроде, живой.  – Какой 911… – кряхтит он. – Я в порядке.  За волной адреналина следует волна эндорфина, когда оказывается, что Гонук действительно в порядке. Он довольно быстро приходит в себя и поднимается на ноги, опираясь на Мэттью.  Со стороны они выглядят довольно комично: один в гипсе, другой весь в снегу, и один обнимает другого так крепко, что детишкам вокруг становится неловко, и они укатывают подальше.

❆❆❆

Гипс сняли после бесконечных пяти недель без нормального движения. Нога под ним – тонкая, сухая и дурацкая. Она бесит Мэттью даже больше, чем гипс.  – Её же надо разрабатывать, – говорит Гонук. И поэтому они идут гулять – опять гулять. В этот раз, в самый большой парк Ванкувера и единственный, где дорожки более-менее расчищены от снега. Вдоль них образуются высоченные сугробы – почти в половину роста Мэттью. Гонук настаивает, что это не так уж и высоко. Под снегом спрятаны скамейки и урны для мусора, а между деревьями протоптаны милые тропинки: тут часто гуляют хозяева со своими собаками.  Вновь ходить на своих двоих не так приятно, как казалось раньше. Нога действительно сильно ослабла, на неё всё ещё сложно наступать, и джинсы на голой коже ощущаются непривычным трением. Мэттью из принципа – непонятно, какого – не позволяет себе опираться о Гонука и слегка прихрамывает. Тот считывает его настроение и помощи не предлагает: идёт чуть рядом и руки держит в карманах.  Он скоро уезжает. Его канадский отпуск подходит к концу, и Мэттью провожает его так бездарно – как всегда кислой миной и по-прежнему хромающей ногой. Но он ничего не может с собой поделать: ощущение невыполненного долга давит его к земле. Мэттью понимает, что сам выдумал себе этот долг; сам решил, что ему надо всё контролировать. Но он не справился даже с этим выдуманным долгом, – со всем, что навалились на него этой зимой. Он не может на себя не злиться. – Я скоро уезжаю, – Гонук подливает масло в огонь его самобичевания. – Я знаю. И что? Мэттью прекрасно знает, зачем огрызается на ровном месте: чтобы оттолкнуть хоть на пару секунд. Гонук на эти выходки не реагирует. – И ничего. Хорошая вышла поездка, – задумчиво тянет он. По тону Мэттью сложно понять, что у него на уме, и Гонук случайно роняет бомбу. – Спасибо тебе. Мэттью задыхается. Он мало того, что ничего не сделал, чтобы поездка вышла хорошей (они буквально никуда не ездили), но постарался, чтобы она вышла как можно хуже. Сломал ногу, со всеми поругался, словил бэдтрип, довольно осознанно выносил Гонуку мозг. Но тому хоть бы хны – вон, идёт, благодарит. – Я представляю, сколько раз ты в глубине души жалел, что я приехал, – иронизирует он, но Мэттью знает, что ему не так уж и смешно. – Спасибо, что ни разу не сказал об этом вслух. Гонук прибедняется, но Мэттью всё равно больно от этих слов. Гонука хочется переубедить, но оба понимают, что это правда: Мэттью и в правду жалел больше одного раза. Может, не в том самом дрянном смысле, но в нюансах легко закопать обоих. Становится ужасно грустно идти по чищеной дорожке и слушать, как Гонук планирует поездку на следующий год – посмотреть на Ниагару, озёра Онтарио и какую-нибудь ещё природу. С потемневшего неба медленно падают снежинки, а потом быстро тают на ткани его нового пуховика. Они проходят мимо фонаря, который в этот самый момент загорается светом. Мэттью всегда придаёт значение таким совпадениям. – Зачем ты приехал? – буквально выпаливает он. Он понимает, что ему нужно будет придумать, что делать с ответом. Гонук на секунду замирает – Мэттью ощущает какой-то глюк в его энергии. Но он продолжает говорить весёлым тоном: – О, я сформировал в голове список из нескольких причин. Они все важные, но я могу пойти с конца к началу, если тебе интересно. Мэттью кивает: это очень похоже на Гонука. Они стали шагать гораздо медленнее, словно в темпе падающего снега. В свете включившихся фонарей его видно гораздо лучше. – Пятое место: мне было нечего делать этой зимой. Мне хотелось как-то по-особенному провести эти праздники, а дома в это время довольно скучно. Я бы смотрел какую-нибудь фигню у бабушки дома, иногда выбирался бы в студию и затворничал. А тут поездка за границу – причём туда, где я не был, – Гонук словно декламирует сочинение для экзамена в старшей школе. Мэттью не уверен, что дотянет до первого места. – Четвертое место: я хотел не просто за границу, а именно сюда, в Канаду, – продолжает Гонук. – Мы несколько раз заезжали в Америку, но не сюда, и мне было очень жаль. Ты много рассказывал про родные места, да и я знал, что Канада – очень красивая страна. В общем, хотелось посмотреть, как тут всё устроено. Поесть снега с кленовым сиропом, в конце концов. Гонук останавливается немного позади Мэттью и тишиной словно просит разрешения продолжать. – А дальше? – спрашивает Мэттью, спиной ощущая чужой взгляд. – Третье место: ты писал, что с тобой случилось то-сё и тебе тут хреново. А когда тебе хреново, я должен это исправить. И сразу второе: когда ты уехал, я так сильно по тебе скучал, что поехал бы за тобой куда угодно. Мне очень тяжело быть порознь, хотя раньше было не так. Думаю, за последний год я влюбился в тебя ещё сильнее. Хотя, казалось бы, куда уж. В общем, я хотел быть как можно ближе к тебе, чтобы хреново не было нам обоим. – Убил двух зайцев, получается, – говорит Мэттью. Он представляет, как слова Гонука влетают в правое ухо, кружатся внутри, а потом выдуваются из левого уха вместе с ветром, который дует со стороны набережной. Слова оставляют в голове глупую пустоту, а в теле – густое тепло.  – А первое место? – Первое: я решил, что должен тебе об этом рассказать. Я так хочу, чтобы ты вернулся со мной. Мэттью становится снежинкой и тает на чужом плече – так пели в какой-то песне из его детства. 

❆❆❆

Совсем темнеет, и на ванкуверских дорогах становится больше людей и машин. Все спешат домой.  Гонук и Мэттью спешат тоже, но всё ещё в темпе Мэттью. Они так и идут: один медленно, другой – ещё медленнее. Иногда они равняются, но чаще Гонук пропускает Мэттью вперед, а сам идёт поодаль. Они идут мимо магазинов, кафе и баров, мимо рекламы и жилых домов – высоких и низких. Мэттью не произносит ни слова, а Гонук и не просит. На улице и так слишком шумно, чтобы ещё что-то говорить. Дома они молчат тоже. Мэттью заходит в квартиру первым и уже из своей комнаты слышит, как щелкает дверью Гонук. – Будешь доставку? – громко спрашивает Мэттью, придавая голосу максимально непринужденный тон.  – Нет, я не голодный, – таким же тоном отвечает ему Гонук из гостиной. – Тогда я тоже не буду. Мэттью разыгрывает этот диалог, чтобы притупить приступ тревоги. Он знает, что Гонук не станет слишком ярко показывать свои эмоции. По нему никогда не скажешь, что он думает, но Мэттью всё равно хотел услышать его спокойный голос, чтобы убедить себя, что всё хорошо.  Надо было что-то ответить. Молчание в ответ на такое большое признание – это скотское поведение. В голове Мэттью оправдывает себя тем, что у него не было ответа, хоть он и пытался подготовиться к этому разговору весь отпуск. А потом он мысленно даёт себе леща, потому что знает, что ответ у него есть.  Они молчат весь вечер. В полночь Гонук выключает у себя свет – Мэттью видит из-под двери, как в гостиной становится темно. – Спокойной ночи, – громко говорит он, прислушиваясь к тишине в другой комнате. Гонук, наверное, не слышит, раз не отвечает.  За окном тревожно гудит ветер. Мэттью знает, что сегодня точно не заснёт. Вместе с кровью сердце разносит по телу не только тревогу, но и какую-то новую эмоцию. Она ощущается, как температура тридцать семь: ломает, выворачивает, и хочется что-то с этим сделать. И он делает, повинуясь этой эмоции: спускает голые ноги на пол, шлепает к двери и тихо выходит в гостиную.  Гонук обычно шумно спит. Но сейчас не слышно даже спокойного сопения: значит, ему не спится тоже. Мэттью обходит диван, проводя рукой по чужим волосам, чтобы вывести Гонука из непонятной дремы. Он устраивается на нём сверху. На диване всё же очень мало места, поэтому поэтому одна нога остаётся на полу, а вторая сгибается в колене вдоль чужого тела. Они оказываются животом к животу, грудью к груди. Мэттью не знает, куда деть свои руки, поэтому обхватывает лицо Гонука и наклоняется близко-близко. Тот уже точно не спит. В ночной гостиной плохо видно его лицо, но с улицы идёт свет, и Мэттью уже привык к темноте. Гонук часто хлопает ресницами и пытается рассмотреть Мэттью. Между ними пара сантиметров, и они дышат друг другу на губы. Мэттью молится, чтобы Гонук всё понял без слов, чтобы оценил чужую смелость и поцеловал его сам. В глубине души ему хочется иметь отмазку в стиле “я ничего не знаю, а ты поцеловал меня первым”. Но Гонук знает Мэттью слишком хорошо, поэтому лежит неподвижно. Мэттью грудной клеткой чувствует, как разгоняется чужой пульс. – Четыре часа молчания – это всё-таки перебор, – шепчет Гонук. Его рука ложится на поясницу Мэттью, и тому становится гораздо легче от этого незатейливого жеста. – Согласен, – не без улыбки отвечает Мэттью. Он подается вперед и всё же встречает чужие губы – мягкие и упругие. Сначала они кажутся очень неуверенными, будто Гонук не до конца понимает, что произошло. Но Мэттью даёт ему понять, перетягивая инициативу на себя: целует нежно, но настойчиво и глубоко. Он не хочет спешить, но постепенно становится сложно себя контролировать. Гонук льнёт к нему с отчаянной любовью. Она наполняет каждую клетку тела, до которого он дотрагивается. А дотрагивается он теперь везде: гладит шею, мнёт спину, не стесняется сжимать ягодицы – от чего Мэттью издаёт один затяжной стон за другим. Сам он не отстаёт: целует губы, шею, ключицы, рёбра, живот. Гонук необъятный, сильный, накачанный – дико горячий. И до боли в сердце открытый для Мэттью: его хочется мять и кусать. В ответ почти на каждый поцелуй он даже не стонет, а издаёт почти животные грудные звуки – рычит, шипит. Мэттью сходит от него с ума. Гонук всегда дарил ему это одурманивающее ощущение – когда тебя хотят на сто, на двести процентов. Сейчас его хотят на тысячу процентов: Мэттью отчетливо чувствует чужое возбуждение и нетерпеливую дрожь, которой содрогается Гонук под его касаниями. Мэттью хочет, чтобы его хотели на тысячу процентов. Он хочет этого на десять тысяч, и Гонук готов ему это дать.  Мэттью дико его хочет, поэтому долго не думает: сползает на пол, утягивая ноги Гонука за собой. Стягивает чужие трусы и раздвигает бедра. Он бы не отказался, если бы у Гонука всегда вот так на него стоял двадцать четыре на семь, независимо от того, на коленях перед ним Мэттью или нет. Член Гонука, конечно же, оказывается больше, чем Мэттью себе представлял. Но по небольшому опыту Мэттью знает: лучший минет – тот, который делают с искренним энтузиазмом и желанием доставить партнёру кайф. У него полно энтузиазма. Гонук держится не дольше минуты. Он громко стонет и громко кончает, а потом сползает к Мэттью на пол, утягивая его в очередной сумасшедший поцелуй.  – Ты… ну, ты, – бормочет он, без четкого ритма водя ладонью по члену Мэттью туда-сюда. Тот не уверен, что сможет кончить: слишком уж много всего было у него в голове за сегодняшний день. Но он позволяет Гонуку доделать дело, после чего они еще несколько минут лежат на полу, который приятно холодит разгорячённую кожу. В эту ночь Мэттью понимает, что никогда не сможет всё контролировать. Но ничего не контролировать с Гонуком оказывается совсем не страшно, и чаще даже очень, очень приятно. 

❆❆❆

Гонук улетает через день после того, как температура поднялась выше нуля – впервые за зиму. Теперь весь этот снежный массив будет таять. Мэттью будет в нём тонуть, и некому будет выдернуть его из этой лужи за шкирку.  Мэттью не хочет смотреть, как из снежных залежей постепенно будет появляться собачье дерьмо. Поэтому обещает, что возьмёт билет на самолет в Корею сразу, как разберется с ситуацией с родителями. Три месяца он твердил себе, что эта зима станет для него тестовой. Что он обязательно должен принять важное для себя решение – где, что и как ему потом. С первой оттепелью он решает оставить себя в покое. Вернее, так ему советует Гонук, с которым он делится своими переживаниями.  – Пожениться мы с тобой всегда успеем, – мудро рассуждает он, беззастенчиво чмокая Мэттью везде, где ему вздумается. Теперь, когда их сексуальное напряжение, наконец, разблокировано, Гонук не упускает возможности потрогать Мэттью там, где платонически трогать возможности не было. Сейчас он играется с чужим соском, пока Мэттью пытается вернуть его внимание к проблеме своего будущего. Никакого уважения. – Но тебе не нужно для этого просчитывать всю свою жизнь. Ты можешь вернуться на месяц, на полгода, на год – на сколько захочешь. И заниматься ты тоже можешь, чем угодно. Или не заниматься ничем вообще. Просто делай так, как тебе хочется в эту секунду, и думай, где ты окажешься, например, через месяц после принятия решения. А дальше не заглядывай: всё равно не получится. – Ты знаешь, чего мне хочется в данную секунду, – Мэттью затяжно его целует. Ремарка про чрезмерное всезнайство Гонука подождёт. – Через месяц посмотрим, где я окажусь. – Тут я даже могу помочь тебе предсказать. – Помоги мне, пожалуйста.  Наверное, надо было просто пережить зиму. Люди не звери, они не впадают в спячку. Им нужно солнце и лёгкие ботинки, чтобы гулять по улице. Мэттью думает о родителях и впервые за долгое время не чувствует злости. Он зовёт маму с папой погулять, и Гонук одобрительно ему кивает. Ему не страшно, что Мэттью к нему не прилетит: он давно принял для себя ряд решений, по которым планирует жить дальше. Мэттью впитывает эту отвагу. Его двадцать четвертая весна смотрит на него с уверенностью и держит в крепких руках.