Магический эксперимент

      Магия покалывает кончики пальцев — не больно, скорее как статика от синтетического свитера, только глубже, под кожей. Эмма сидит на краю ванны в хозяйской спальне, уставившись на свои руки, и думает, что это, вероятно, худшая идея в длинном списке её худших идей.              Книгу она нашла случайно. Ну, не то чтобы случайно — Реджина на работе, Генри на экскурсии, получившийся выходной тянулся как жвачка, и Эмма, уже посмотревшая два эпизода какого-то сериала и съевшая половину яблочного пирога, забрела в подвал от чистого любопытства. Реджина туда не пускала, что, разумеется, только усиливало желание залезть. Полки с книгами, пыльные коробки, что-то накрытое тканью в углу — и один том, потоньше, с потрескавшимся переплётом и без названия на обложке. Открыла из любопытства. Пролистала. Захлопнула. Открыла снова.              Некоторые заклинания в этой книге были... специфические.              Реджина уехала в мэрию два часа назад. Генри на школьной экскурсии до вечера. Дом пустой, тихий — только холодильник гудит внизу и где-то за окном лает соседская собака.              Эмма перечитывает страницу в третий раз. Латынь она не знает, но кто-то — судя по почерку, вероятно сама Реджина, лет двадцать назад — написал перевод на полях мелким аккуратным почерком. Трансформационная магия тела. Временная модификация. Обратимая. Инструкция на полстраницы, и в конце приписка тем же почерком: «Концентрация на желаемом результате. Продолжительность — от часа до шести, в зависимости от объёма вложенной энергии».              — Ладно, — говорит она вслух, и голос звучит слишком громко в пустой ванной. — Ладно.              Зачем ей это — Эмма предпочитает не формулировать до конца. Где-то на задворках сознания маячит образ: Реджина, её лицо, её реакция. Что она скажет. Что она сделает. При одной этой мысли внизу живота тянет знакомым жаром, и Свон закусывает губу.              Она закрывает глаза. Сосредоточиться, представить желаемое. Аккуратное вливание магии.              Магия идёт тяжелее, чем обычно — не привычное лёгкое свечение, а что-то плотное, тягучее. Тепло разливается от ладоней вниз, по животу, ниже, и Эмма вздрагивает, потому что ощущение странное. Не болезненное. Чужое. Давление, натяжение, перестройка — будто тело решает задачу, которую ему раньше не задавали.              Длится это секунд десять. Или минуту. Или час — Эмма не уверена, потому что время перестаёт работать нормально, когда ты колдуешь что-то, чему тебя точно не учили. И учить не собирались.              Потом — всё. Тепло схлынуло. Пальцы перестали гудеть.              Эмма открывает глаза и смотрит вниз.              — О, — выдыхает она. — О, ладно. Это... да. Это сработало.              Сработало даже лучше, чем она ожидала. Или хуже — зависит от точки зрения. Потому что в книге не было параметров. «Концентрация на желаемом результате» — а Эмма, видимо, сконцентрировалась с энтузиазмом. Не то чтобы что-то невозможное, нет, всё в пределах анатомической нормы, но... на верхней границе этой нормы. Уверенно на верхней.              — Ничего, — говорит она своему отражению. — Нормально. Справимся.              ***              Следующие сорок минут Свон проводит в состоянии, которое можно описать как контролируемую панику. Она стоит перед зеркалом в спальне, поворачивается то так, то этак, трогает — и отдёргивает руку, потому что ощущения настоящие, слишком настоящие, нервные окончания работают на полную, и от одного прикосновения по телу прокатывается волна, от которой подгибаются колени.              Она натягивает домашние штаны. Снимает. Натягивает снова.              — Нормально, — повторяет она зеркалу. — Ты взрослая женщина. Ты Спасительница. Ты можешь справиться с... — взгляд падает вниз, — ...с этим.              Отражение не выглядит убеждённым.              Проблема в том, что Эмма не продумала вторую часть плана. Первая часть — наколдовать — выполнена. А вот что делать дальше? Дождаться Реджину? Сказать ей? Как? «Привет, дорогая, как прошёл день в мэрии, кстати, я тут залезла в твою секретную книгу и теперь у меня есть кое-что новое, хочешь посмотреть?»              Свон садится на кровать и запускает пальцы в волосы. Ткань штанов давит непривычно, и она ёрзает, пытаясь устроиться удобнее, и это движение — трение — тоже отзывается, и Эмма тихо стонет сквозь зубы.              Час. Минимум час эта штука продержится. Она посмотрела на часы, когда закончила: без четверти двенадцать. Реджина обычно возвращается к двум на обед.              У неё есть время передумать. Отменить. В книге было обратное заклинание, она запомнила.              Она не отменяет.              ***              Дверь внизу хлопает в четверть второго — раньше обычного. Стук каблуков по паркету, звон ключей, брошенных на столик в прихожей.              — Эмма?              Голос Реджины поднимается по лестнице, и Свон, сидящая на кровати в тех же штанах и растянутой майке, чувствует, как сердце подскакивает к горлу. Она встаёт. Садится обратно. Встаёт снова.              — Наверху! — кричит она, и голос звучит почти нормально. Почти.              Каблуки по ступенькам. Реджина появляется в дверях спальни — тёмно-синее платье, волосы убраны назад, тонкая цепочка на шее, — и Эмма на секунду забывает про всё, потому что каждый раз, каждый грёбаный раз, когда Миллс входит в комнату, что-то внутри замирает и перезапускается.              — Ты дома? Я думала, ты собиралась в участок, — Реджина прислоняется к дверному косяку, скрещивая руки.              — Выходной. Дэвид подменил.              Брюнетка окидывает её взглядом — быстрым, привычным, но Эмма видит, как тёмные глаза задерживаются на чём-то. На уровне бёдер. На долю секунды.              Реджина выпрямляется.              — Эмма.              — Да?              — Что ты сделала?              Тон — ровный, спокойный, тот самый тон мэра Сторибрука, который обычно предшествует разносу. Эмма сглатывает.              — С чего ты решила, что я что-то...              — Я чувствую остаточный магический след по всему второму этажу. — Реджина делает шаг в комнату. — Трансформационное заклинание. Довольно мощное. И ты сидишь на нашей кровати с выражением лица человека, который случайно поджёг сарай.              — Я не поджигала сарай.              — Что. Ты. Сделала.              Реджина стоит прямо перед ней, и Эмме приходится задрать голову, чтобы смотреть ей в лицо. Запах духов — яблоко, что-то древесное, тёплое — накрывает привычной волной, и Эмма думает, что если уж тонуть, то сейчас.              — Я нашла книгу, — говорит она. — В подвале. Без обложки. С твоими пометками на полях.              Лицо Реджины неуловимо меняется — едва заметное расширение зрачков, сжатые на мгновение губы.              — Какую именно книгу?              — Ты знаешь какую.              Реджина молчит. Потом опускает взгляд — контролируемо, ни на секунду не теряя лица, — и Эмма видит момент, когда до неё доходит. Глаза Миллс чуть расширяются. Потом сужаются. Потом — и это Эмма точно не ожидала — уголок губ дёргается.              — Ты не посмела.              — Я посмела.              — Покажи.              Слово падает между ними как камень в воду. Эмма моргает.              — Что?              Реджина наклоняется ближе. Ладони ложатся на кровать по обе стороны от бёдер Эммы, и расстояние между их лицами сокращается до нескольких сантиметров.              — Я сказала — покажи. — Голос низкий, с хрипотцой, которую Эмма научилась распознавать и от которой каждый раз ведёт. — Раз уж ты решила залезть в мои книги без спроса.              Эмма сглатывает. Тянет вниз резинку штанов — пальцы слегка дрожат, и это бесит, потому что она Спасительница, она убивала драконов, какого чёрта — и Реджина смотрит.              Тишина длится три удара сердца.              Реджина приподнимает бровь. Неторопливо.              — Ты не мелочилась, — произносит она, и голос звучит ровно — слишком ровно, — но Эмма замечает, как расширились зрачки и как Миллс облизнула нижнюю губу — быстрым, почти незаметным движением, которое выдаёт её больше, чем любые слова.              — Я не специально, — Эмма чувствует, как щёки горят. — В книге не было... настроек. Я просто сконцентрировалась, и вот.              — «Просто сконцентрировалась», — повторяет Реджина. Она протягивает руку и обхватывает пальцами — и пальцы не смыкаются до конца, и Эмма видит, как дрогнули ресницы Миллс, как она задержала дыхание на секунду. — Впечатляющий контроль энергии для человека, который на прошлой неделе не мог зажечь свечу с третьей попытки.              — Ты сейчас серьёзно даёшь мне оценку?              — Стабильная форма. Детализация приличная. — Реджина ведёт рукой вниз, изучающе, не торопясь, — и Свон шипит сквозь зубы, дёрнувшись, потому что чувствительность сумасшедшая. — Энергии вложено значительно больше, чем нужно. Впрочем, от тебя я ничего другого и не ожидала.              — Это комплимент или...              — Это констатация, мисс Свон.              Мисс Свон. Эмму прошивает от макушки до пяток, потому что Реджина использует это обращение только в двух случаях: когда злится и когда — вот так. Рука Миллс двигается — уверенно, с нажимом, — и все слова вылетают из головы. Мир сужается до этих пальцев, этого давления, этого ритма, изучающего, с оттяжкой, — и Свон откидывается назад, упираясь ладонями в матрас.              — Господи...              — Нет, — Реджина улыбается — тёмной, опасной улыбкой, от которой у Эммы сводит всё ниже пупка. — Просто я.              Она проводит большим пальцем по головке — неторопливо, кругами, — и Эмма стонет. Звук вырывается сам, без разрешения, и щёки вспыхивают, потому что каждое прикосновение бьёт по оголённым нервам.              — Чувствительная? — спрашивает Реджина, и в голосе слышится откровенное удовольствие.              — Ты даже не представляешь.              Миллс отпускает — и, прежде чем Эмма успевает выдохнуть, толкает её в грудь. Несильно, но достаточно, чтобы Свон упала спиной на матрас, ноги свешиваются с края кровати, штаны — на бёдрах, майка задралась. Реджина стоит между её колен и смотрит сверху вниз с выражением, которое Эмма видела разве что на совещаниях, когда Миллс собирается кого-то изысканно уничтожить.              — Не двигайся, — говорит Реджина и одним движением расстёгивает молнию на платье.              Ткань соскальзывает с плеч, падает мимо бёдер, обручем укладывается вокруг туфель. Чёрное бельё. Кружево, тонкие полоски на бёдрах, контраст с оливковой кожей. У Эммы пересыхает во рту — она видела Реджину сотню раз, и каждый раз вот так, удар под дых, перезагрузка.              Реджина не торопится снимать остальное. Наклоняется, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от Эммы, и целует. Не в губы. В шею, под челюстью, там, где пульс бьётся быстро и видно, и Эмма запрокидывает голову, подставляя горло, и ненавидит себя за то, как легко она сдаётся, каждый раз, на этом самом месте.              Губы Реджины скользят ниже — по ключице, язык чертит влажную линию по коже. Эмма стягивает майку через голову, отшвыривает куда-то за край кровати, и Реджина издаёт одобрительный звук — низкий, горловой, — рукой проводя по рёбрам. Пальцы чуть вдавливаются, ногти чуть царапают, и от этого контраста по коже бегут мурашки.              — Ты что... — Эмма сглатывает, потому что Реджина целует кожу между грудей, опускается ниже, губами по животу, языком по дорожке от пупка вниз, — ты что делаешь?              Реджина поднимает на неё глаза — тёмные, блестящие — и приподнимает бровь. Ладони ложатся на бёдра Свон, стягивая штаны до колен, до щиколоток, и Эмма пинком отбрасывает их с ног.              — Как ты думаешь, — голос Миллс низкий и густой, её дыхание горячим пятном ложится на кожу, — что я делаю.              Она проводит языком — одним длинным движением, от основания до кончика, — и у Эммы перехватывает дыхание. Горячо. Мокро. Давление языка — плотное, уверенное, — и Реджина обхватывает рукой то, что не помещается в рот, и Свон думает: вот поэтому нужно было мелочиться.              Потом Реджина берёт глубже — губы скользят вниз, растягиваясь, щёки втягиваются, — и эта мысль, как и все остальные, испаряется. Эмма вцепляется в простыню так, что ткань трещит, и стонет, потому что ощущение — мокрое, тесное, горячее, обхватывающее — ни на что не похоже. Ни на что. И к этому примешивается то, что это Реджина, на коленях, между ног Эммы, и от одной этой картинки можно кончить, если не закрыть глаза и не думать о чём-нибудь другом.              Эмма думает о бейсболе. Двадцать секунд. Потом Реджина делает что-то языком — закручивает, прижимает к уздечке, — и бейсбол испаряется навсегда. Вместе с остатками достоинства.              — Реджина, — выдыхает Свон, запуская пальцы в тёмные волосы, — подожди, я сейчас... если ты не остановишься, я... это будет очень быстро и очень позорно.              Реджина останавливается. Выпускает изо рта — с влажным звуком, от которого у Эммы скручивает низ живота. Поднимает голову, облизывает губы, глядя Свон в глаза, и у Эммы сердце пропускает удар.              — Ещё рано, — говорит Миллс, и в голосе звучит обещание, от которого по позвоночнику бежит горячее.              Реджина поднимается, расстёгивает бюстгальтер — щелчок, кружево падает на пол, — и забирается на кровать, оседлав бёдра Эммы. Вес — знакомый, тёплый, правильный. Член упирается в бедро через тонкое кружево трусиков, и Свон перехватывает Реджину за бёдра, притягивая ближе.              — Подожди, — Реджина перехватывает её запястья, прижимая к матрасу над головой. Наклоняется. Губы скользят по скуле, по краю уха. — Я ещё не закончила с тобой.              Она целует Эмму — глубоко, с языком, прикусывая нижнюю губу, и одновременно начинает двигать бёдрами — тягучее покачивание, от которого перед глазами плывёт. Кружево трусиков скользит по члену, влажная ткань, давление, ритм, — мучительно недостаточное и невыносимо хорошее одновременно. Эмма стонет ей в рот, дёргает запястьями, но Реджина держит крепко, и Свон знает, что могла бы вырваться — физически могла бы, — но не хочет. В этом удержании, в тонких пальцах на запястьях есть что-то, от чего внутри плавится.              Реджина разрывает поцелуй и выпрямляется. Эмма получает руки обратно и тут же тянется к ней — ладони по рёбрам, вверх, обхватывая грудь, большими пальцами по соскам, и Реджина закрывает глаза, выдыхая сквозь зубы. Свон приподнимается, целует ключицу, берёт грудь губами, языком обводит сосок — и Миллс запускает пальцы ей в волосы, прижимая ближе.              — Сильнее, — говорит Реджина тихо.              Эмма прикусывает — осторожно, на грани, — и Реджина издаёт звук, короткий и резкий, от которого по позвоночнику Свон прошивает горячим. Она переключается на другую грудь, рукой скользя по животу Реджины вниз, пальцами поддевая край трусиков.              Реджина мокрая. Очень. Пальцы Эммы находят это сразу, и она издаёт что-то среднее между стоном и смешком, потому что...              — Ты уже...              — Заткнись.              — Но ты же —              — Я сказала — заткнись.              Эмма ухмыляется и не затыкается:              — Академическая оценка, значит. «Стабильная форма». А сама...              Реджина обхватывает её лицо ладонями и целует — жёстко, с зубами, — и Эмма действительно затыкается, потому что этот поцелуй означает «ещё одно слово — и я тебя уничтожу», и это одновременно угроза и лучшее, что она слышала за весь день.              Пальцы Свон скользят по влажному — медленно, кругами, с нажимом, и Реджина вздрагивает, сбиваясь с поцелуя, утыкается лбом ей в лоб. Дыхание горячее, прерывистое, щекочет губы.              — Мне нужно... — шепчет Реджина, и Эмма кивает, потому что знает. Чувствует.              Реджина приподнимается на коленях, стягивает с себя трусики — быстро, без прежней элегантности, избавляясь от лишнего, — и Эмма помогает, хотя скорее мешает, потому что руки дрожат и пальцы не слушаются. Бельё летит куда-то за изголовье.              Реджина голая, на ней, и у Эммы перехватывает горло от того, какая она — волосы рассыпались по плечам, губы припухшие, на скулах румянец, глаза тёмные, затопленные зрачком. Свон точно не заслуживает этого зрелища, но кого это когда-нибудь останавливало.              — Я хочу быть внутри тебя, — говорит Свон. Голос хриплый, севший, и скорее предупреждение, чем просьба.              Реджина приподнимается и направляет рукой. Головка упирается — горячее, мокрое, — и Миллс на секунду замирает, прикусив губу, привыкая к давлению. Потом начинает опускаться — медленно, по сантиметру, — и на её лице проступает сосредоточенность, нахмуренные брови, приоткрытые губы.              — Тише, тише, — шепчет Эмма, гладя ладонями по бёдрам, — не торопись.              — Я не... — Реджина сглатывает, опускаясь ниже, принимая глубже, — не тороплюсь. Просто ты... — короткий выдох, почти стон, — щедро сконцентрировалась.              — Прости.              — Не извиняйся, — голос Миллс дрогнул на последнем слоге, и она закрыла глаза, опускаясь до конца.              Замерла.              Эмма не дышит. Пальцы на бёдрах Реджины не направляют, лежат, потому что это её ритм, её скорость, и Свон ни за что на свете не станет торопить этот момент. Ощущение — тесное, обволакивающее, пульсирующее жаром — стоит в груди тугим комком, и каждый нерв натянут до звона.              — Ты в порядке? — голос Эммы хриплый, тихий.              Реджина открывает глаза. Зрачки огромные.              — Более чем, — и в голосе — низком, густом — слышно удовольствие, к которому Миллс привыкает, от которого у Свон сжимается горло. — Не двигайся.              — Ты серьёзно ожидаешь —              — Не. Двигайся.              Эмма сжимает зубы и не двигается. Нечеловеческое усилие, потому что каждый нерв кричит — толкнись, глубже, ещё, — но Реджина сказала «не двигайся», и Эмма знает этот голос. Он означает «мне нужна секунда» и «я хочу контролировать» одновременно.              Миллс начинает двигаться сама — покачиваясь, подбирая угол. Круговые движения бёдрами, пробные, неторопливые, и каждое посылает через тело Эммы тугую горячую пульсацию. Свон сжимает простыни и смотрит — на её лицо, на то, как закусывается нижняя губа, как дрогнули ресницы, когда Реджина нашла нужный угол.              — Вот так, — выдыхает она. И начинает двигаться быстрее.              Плавные покачивания переходят в короткие, точные движения вверх-вниз. Реджина упирается ладонями в живот Эммы, ногти чуть впиваются, и каждый раз, опускаясь, издаёт негромкий звук на выдохе — почти неслышный, но Свон ловит каждый, собирает, и от этих звуков давление в паху нарастает тёмным, тяжёлым комом.              — Чёрт, — выдыхает Эмма. — Ты... это невероятно, ты...              — Тише.              — Нет. Ты потрясающая. — Свон подаётся вверх, не выдержав, толкаясь навстречу, и Реджина ахает — коротко, на высокой ноте, — и впивается ногтями сильнее.              — Я же сказала — не двигаться.              — Заставь меня.              Реджина замирает. Секунду — две — смотрит на неё. Потом кладёт ладонь Эмме на горло. Не сжимая. Вес, тепло, пальцы по сторонам шеи, большой палец на пульсе. Эмма сглатывает под этой ладонью, горло ходит под пальцами, и от этого жеста — властного, интимного — всё тело прошивает.              — Лежи, — говорит Реджина. — Смотри на меня. И не закрывай глаза.              Эмма не закрывает. Смотрит снизу вверх, ладонь Реджины на горле, и думает: вот так Спасительница Сторибрука и кончит — прижатая к собственной кровати, с рукой на горле, от одного взгляда. Достойная смерть.              Миллс начинает двигаться снова. Быстрее. Жёстче. Каждое движение — глубокое, с нажимом, и Реджина стонет уже в голос, не сдерживаясь, и Свон чувствует — сжатие, пульсацию, скольжение, — столько всего сразу, что перед глазами плывёт. Руки вцепляются в простыни, потому что Реджина сказала «лежи», и Эмма лежит, хотя всё тело кричит — перевернуть, прижать, вбиться, — но она не двигается, только смотрит, как велено, и от этого вынужденного бездействия каждое ощущение острее втрое.              — Ты в курсе, — выдыхает Свон сквозь зубы, — что это жестокое обращение со Спасительницей?              — Заткнись, — Реджина сжимает пальцы на горле чуть крепче, и Эмма затыкается, но ухмылка никуда не девается.              Реджина меняет угол — чуть назад, упираясь ладонями в бёдра Эммы, — и в этой позе видно всё: как она опускается, как принимает на всю длину, как на животе напрягаются мышцы, и Свон закусывает губу до боли, потому что смотреть на это и не двигаться — пытка.              — Реджина, — голос Эммы срывается, — дай мне двигаться, или я за себя не отвечаю.              — Нет, — выдыхает Миллс, ускоряя ритм, — ты лежишь.              — Ты садистка, — стонет Свон. — Ты натуральная садистка, и я сплю с садисткой.              Эмма лежит. Смотрит. Пальцы сводит от того, как крепко она вцепилась в простыню. Реджина двигается всё быстрее, дыхание сбивается, стоны становятся громче, откровеннее, и Свон видит — по лицу, по дрожи в бёдрах, по тому, как путаются движения, — что Миллс близко. Что контроль плывёт.              И в тот момент, когда Реджина на секунду зажмуривается, теряя ритм, — Эмма перехватывает её за бёдра и садится одним резким движением.              Реджина оказывается у неё на коленях, лицом к лицу, обхватив ногами за талию. Руки Свон на пояснице, вжимая ближе. Угол меняется — глубже, плотнее, — и Реджина распахивает глаза, хватаясь за плечи Эммы, и звук, который вырывается из неё, Свон чувствует всем телом: горлом, рёбрами, позвоночником.              — Я не просила тебя двигаться, — голос Миллс хриплый, надломленный, и в нём нет ни капли настоящего протеста.              — Да, ваше величество, я в курсе, — выдыхает Эмма. — Моя очередь.              Она целует шею, ключицу, прикусывает кожу на плече — не нежно, с нажимом, оставляя пятно, которое завтра станет синяком, — и начинает двигаться.              Ритм — сначала медленный, тягучий. Полностью наружу и обратно, до упора, и Реджина хватается за плечи, ногти царапают. Потом быстрее, жёстче, и Миллс выгибается, запрокидывая голову, шея открытая, пульс видно, и Эмма прижимается губами к этому пульсу, чувствуя, как бешено колотится чужое сердце.              Кровать скрипит. Изголовье мерно бьётся о стену — глухие удары, которые ни одна из них не замечает. Воздух стал горячим, влажным, густым от запаха пота и секса и чего-то цветочного — остатки духов Реджины.              — Быстрее, — говорит Реджина, и голос дрожит, ломается, — Эмма, быстрее, пожалуйста...              Реджина Миллс говорит «пожалуйста». Это бьёт Свон сильнее любого прикосновения — прямо под рёбра, горячей вспышкой. Она ускоряется, одной рукой вжимая Реджину в себя, другой скользнув между их телами, находя пальцами клитор. Мокро, горячо, скользко, два пальца, кругами, с нажимом, — потому что Эмма знает как нужно, изучила за месяцы и ночи, запомнила каждый звук и каждое движение, которое его вызывает.              Реджина вздрагивает всем телом. Бёдра сжимают Эмму так, что больно и хорошо одновременно, и Миллс стонет ей в ухо — надломленно, открыто, без единой стены:              — Я сейчас... не останавливайся, Эмма, не...              Эмма не останавливается. Толкается глубоко, быстро, пальцы не прекращают давление, и чувствует, как Реджину накрывает: сначала — замерла, выгнулась, пальцы на плечах Свон сжались добела. Потом — рваный выдох, тело содрогается, раз, другой, третий, мышцы внутри сжимаются и пульсируют, горячо и тесно, и Реджина впивается зубами в плечо Эммы, глуша звук, который всё равно прорывается: глухой, рваный, такой, каким Свон её ещё не слышала.              Эмма продолжает двигаться — плавнее, мягче, проводя сквозь волну, — и её саму накрывает следом. Неожиданно и целиком, как обвал. Пальцы ног поджимаются, в паху взрывается горячим, по телу проходит тугая судорога, и Свон утыкается лицом в шею Реджины, стискивая зубы, потому что звук, который рвётся наружу, слишком громкий, слишком открытый.              Тишина. Тяжёлое дыхание — два ритма, не совпадающих.              Они оседают на кровать. Реджина всё ещё на ней, вокруг неё, лицом в шею, и Эмма чувствует, как подрагивают чужие бёдра — мелкой дрожью, остаточной. Мокрая кожа к мокрой коже. Свон обнимает её обеими руками и дышит. Минуту. Может, две.              Реджина шевелится первой. Поднимает голову — волосы прилипли к виску, глаза мутные, губы мягкие.              — Ну, — голос хриплый, разобранный, — с зажиганием свечей у тебя проблемы, а вот с этим — явно нет.              — Это комплимент?              — Это констатация.              — Технически, это ты сама выбрала не останавливаться, когда я предложила.              Эмма утыкается носом в мокрые волосы, вдыхая — пот, шампунь, что-то, что просто Реджина.              — Извини за книгу. И за подвал. И за — ну, вот за это вообще не извиняюсь, это было охренительно.              — Не извиняйся за книгу, — перебивает Миллс, и уголок губ дёргается. Она осторожно приподнимается — и Эмма шипит, потому что чувствительность никуда не делась, и даже это движение отзывается мурашками по всему телу.              Реджина ложится рядом, на бок, головой на плечо. Пальцы рисуют ленивые круги на животе Эммы. Простыня под ними влажная и скомканная.              — Это никуда не делось, — говорит Свон, глядя в потолок. Потолок смотрит в ответ, равнодушный. — В смысле... — она делает неопределённый жест в сторону собственных бёдер, — оно ещё тут.              — Разумеется, ещё тут. — Реджина приподнимается на локте. — Ты влила в это заклинание столько энергии, что книжные параметры к тебе не относятся. До шести часов — это для нормального расхода. При твоём — я бы не удивилась, если продержится до утра.              — До утра? — Эмма поворачивает голову. — Серьёзно? Я не могу пойти за Генри с... — жест в сторону бёдер, — ...с этим.              — При твоей щедрости — вполне. — Реджина выдерживает паузу. — Генри вернётся к девяти. Справишься.              Свон моргает, переваривая. Реджина смотрит на неё — и в тёмных глазах разгорается что-то, от чего у Эммы снова тянет внизу живота.              — Хм, — говорит Миллс. — А у меня вообще-то обед.              — Ты пришла на обед.              — Я пришла на обед. — Реджина тянется через Эмму к тумбочке и берёт телефон, разблокируя экран одним движением. Набирает что-то быстро, одной рукой, другой по-прежнему лениво чертя по животу Свон.              — Что ты пишешь?              — Отменяю совещание в три.              — У тебя совещание в три?              — Было. — Телефон мягко ложится экраном вниз на тумбочку. Реджина возвращается обратно, устраиваясь на плече Эммы, и её ладонь скользит по животу вниз, с ленивым умыслом, задерживаясь у бедра. — Отменила. И перенесла комиссию по бюджету на завтра.              — Ты перенесла комиссию по бюджету ради...              — Ради семейных обстоятельств, — перебивает Реджина ровным тоном. — Именно так я и написала.              Эмма фыркает — и фырк обрывается, потому что пальцы Реджины всё-таки добираются ниже, обхватывая, и член дёргается в её руке, всё ещё чувствительный после оргазма, и Свон втягивает воздух сквозь зубы.              — Не сейчас, — выдыхает она. — Дай мне... отдышаться. Я не машина. Хотя, судя по тому, что ты наколдовала, ты думаешь иначе. — Пауза. — В смысле, что я наколдовала. Это я наколдовала.              — Мм-хм. — Реджина не убирает руку, но и не двигает — держит тёплой ладонью, и это ощущение балансирует на грани между мучительным и уютным. — Минуту.              Они лежат. Дыхание выравнивается. За окном — тишина, соседская собака, видимо, угомонилась, и только тиканье часов в коридоре отмеряет что-то, к чему ни одна из них не прислушивается.              Эмма чувствует, как тело приходит в себя понемногу — мышцы расслабляются, дрожь уходит, кожа остывает на воздухе. Реджина дышит ровно, почти сонно, но ладонь на бедре Эммы живая, присутствующая, и большой палец время от времени чертит что-то невесомое по коже.              — Знаешь, — говорит Реджина через какое-то время, — у тебя на руке след от подушки.              — У тебя на шее след от моих зубов.              — Это другое.              — Это одно и то же.              Реджина тихо смеётся — не в голос, скорее грудью, вибрацией, которую Эмма чувствует плечом. Миллс поднимает голову и смотрит на неё — внимательно, с тем самым выражением, которое означает, что в красивой тёмной голове рождается план.              — Ты сказала — минуту, — произносит Реджина. Ладонь на бедре сдвигается внутрь. — Прошло три.              — Ты считала?              — Я всегда считаю, мисс Свон.              Мисс Свон. Опять. Эмма закрывает глаза и чувствует, как тело откликается — предательски быстро, жаром по венам, тяжестью внизу живота.              — И, Эмма? — Реджина наклоняется к её уху, губы почти касаются, дыхание горячее. — В следующий раз спрашивай, прежде чем лезть в мои книги. Есть страницы поинтереснее.              Свон открывает глаза. Смотрит в потолок. Потолок по-прежнему безразличен.              До утра. Совещание отменено. Комиссия по бюджету — на завтра. Генри на экскурсии до вечера. И Реджина Миллс, голая и тёплая, рисует пальцами по её коже с видом человека, у которого впереди весь день и никаких планов, кроме одного.              Эмма думает, что извинения за книгу определённо подождут.