Практические занятия

I

Зал дорого отеля сиял. Хрусталь, золото, шепот и запах денег — всё как положено. Миранда Пристли, в костюме цвета свежевыпавшего снега, опустилась в кресло первого ряда с грацией женщины, которая не садится, а оказывает мебели честь. Взяла программку. Глянула на табличку соседа. И внутри у неё что-то щелкнуло. Не сердце, сердце у Миранды было застраховано на сумму больше, чем годовой бюджет «Runway». Просто старый интерес. Который, как выяснилось, никуда не делся.

Баронесса фон Хеллман.

В ту же секунду перед ней материализовался Джеффри: молодой человек в очках и с лицом человека, который только что осознал, что забыл выключить утюг, а заодно и поджег квартиру. — Мисс Пристли! — выдохнул он, ломая пальцы. — Кошмар. Стажёр перепутал схему. Я сейчас, сию минуту, найду вам другое место. Там, сзади, у окна. Вид на парк, почти не дует... Миранда даже не повернула головы. Она смотрела на сцену, где рабочие поправляли микрофон. — Джеффри, — голос тихий, ровный, не выдающий ничего, абсолютно. — Сядьте. И выпейте воды. Паника не украшает мужчину. Тем более такого молодого. — Но мисс Пристли, это же Баронесса... — Я в курсе, кто это, Джеффри. Я умею читать. Он открыл рот, но сразу же закрыл и ретировался, мысленно составляя резюме для работы в доставке еды. Не прошло и трёх минут, как зал вздрогнул. Не от землетрясения, а от смеха. Баронесса фон Хеллман в алом платье с рукавами, которые развевались как крылья разъярённого феникса, смеялась над чем-то, сказанным её спутницей — юной дизайнершей, которая, судя по лицу, только что узнала, что её капсульная коллекция станет «эксклюзивом для аутлетов». Баронесса остановилась у кресла. Увидела Миранду. На секунду в её глазах мелькнуло что-то неуловимое, не удивление, скорее узнавание. — Ну надо же, — сказала она тоном светской беседы. — А организаторы обещали скучный вечер. Врут, оказывается. Миранда подняла глаза. Их взгляды встретились ровно на ту долю секунды, которая нужна, чтобы понять: ты всё та же сволочь, что и пять лет назад. И это почему-то приятно. — Баронесса, — кивнула Миранда. Уголок её губ дрогнул. — Как мило, что вы ещё ходите на такие мероприятия. Я думала, вы предпочитаете закрытые показы в своих лондонских катакомбах. — О, я выхожу в свет, когда хочу кого-то укусить, — Баронесса театрально вздохнула и плюхнулась в кресло, задев плечо Миранды алым шелком. — Ой, прости, дорогая. Этот шёлк такой своенравный. Вечно лезет, куда не просят. Как некоторые нью-йоркские редакторы на неделю моды в Милане. — Ничего страшного, — Миранда кончиками пальцев стряхнула несуществующую пылинку с рукава. — Я понимаю. Когда бренд держится на эпатаже, вещи неизбежно начинают жить своей жизнью. Как и репутация. Баронесса хмыкнула и взяла бокал с шампанским у подскочившего официанта. — Репутация? Милая, у меня репутация женщины, которая делает то, что хочет. Это самая безопасная репутация. Никто не ждёт от тебя приличий. — Удобная позиция, — согласилась Миранда. — Позволяет не расти.

II

На сцене началось действо. Какой-то молодой человек в очках получал награду за дизайн экологичной обуви. Аплодисменты, слёзы, слова благодарности маме. Миранда чуть склонилась к Баронессе. Со стороны это выглядело, как обычный обмен мнениями профессионалов. — Слушай, — шепнула она. — Тот раз в Венеции. Пять лет назад. Мы тогда говорили про твою коллекцию или я всё придумала? Баронесса, глядя на сцену, где парень всхлипывал, ответила так же тихо: — Мы говорили про мою коллекцию ровно семнадцать минут. Потом ты сказала, что я гений, а я сказала, что у тебя красивые глаза. Дальше, если память не изменяет, мы перешли к практическим занятиям. — Ах да, — Миранда поправила ожерелье. — Практические занятия по бархату. Ты тогда испортила мой любимый шарф. — Это был не шарф, это был твой самоконтроль. И он давно просился на волю, — парировала Баронесса, делая глоток шампанского. — Кстати, ты так и не познакомила меня с тем своим... банкиром. Как его? Дэвид? — Ричард. И я тебя с ним не познакомила, потому что ты бы съела его на завтрак. У тебя был период охоты на мужчин с деньгами. — У меня всегда период охоты на мужчин с деньгами. Это называется «брачная стратегия», — фыркнула Баронесса. — Но твоего я не тронула бы. Из солидарности. Хотя, судя по тому, как ты ворочалась во сне и бормотала про тиражные цифры, он тебя не особо вдохновлял. Миранда позволила себе микроскопическую усмешку: — Я ворочалась, потому что ты храпела. И ворчала во сне про свои рукава. Очень сексуально, знаешь ли. — Я не храплю! — возмутилась Баронесса шёпотом. — Я дышу с достоинством. А рукава — это святое. И вообще, ты преувеличиваешь. — Как скажешь. Ты у нас главный эксперт по преувеличениям. На сцене сменился выступающий. Объявляли номинантов на «Дом года». Шансы Баронессы были высоки, но конкуренция — зверская. — Волнуешься? — спросила Миранда, не глядя на неё. — Дорогая, я волнуюсь только когда вижу ценник на новой сумке, — отрезала Баронесса. — А вот твой журнал... Почему вы в прошлом месяце слили мою коллекцию на четвёртую полосу? Это была месть за тот случай в примерочной в Милане? Миранда медленно повернула голову: — Твоя коллекция была на четвёртой полосе, потому что на первых трёх была мода. А твои вещи в этом сезоне — это не мода. Это терапия. Причём затянувшаяся. Баронесса рассмеялась: коротко, хрипло, но так, что пара человек обернулись. Она тут же сделала серьёзное лицо и помахала кому-то в зале. — Терапия? Миранда, ты стала психологом? Не знала, что в «Runway» теперь берут с дипломом. — Нет, я просто умею видеть, когда человек пытается что-то доказать. Себе в первую очередь. — Миранда чуть повернулась к ней. — Тебе идёт красный. Но идёт он тебе уже тридцать лет. Может, пора рискнуть? — Рискнуть? — Баронесса прищурилась. — Ты предлагаешь мне раздеться? — Я предлагаю тебе раздеться от стереотипов. Но если хочешь буквально, смотри, не замёрзни. Лондонские вечера коварны. — О, ты помнишь, какие коварные лондонские вечера? — Баронесса многозначительно подняла бровь. — Помнишь тот вечер, когда мы... — Я помню, что ты простудилась, потому что выскочила на балкон в одном платье доказывать мне, что ты не мёрзнешь, — перебила Миранда. — И две недели потом лечилась. Очень эффектно, спору нет. Но глупо. — Зато весело, — улыбнулась Баронесса. — Знаешь, чего мне не хватает в этой жизни? — Ума? — предположила Миранда. — Остроты. — Баронесса проигнорировала выпад. — Все вокруг такие предсказуемые. Такие... удобные. С ними можно разговаривать, но не о чем спорить. С тобой хотя бы есть о чём спорить. — Это потому, что я никогда не соглашаюсь, — кивнула Миранда. — Даже когда ты права. А особенно когда ты права. — Вот за это я тебя и ценила, — вздохнула Баронесса. — Ты единственная, кто мог сказать мне «нет» и не сдохнуть на месте. — Практика, — пожала плечами Миранда. — Годы работы с моделями.

III

На сцене тем временем разворачивалась драма. Молодой дизайнер, получив награду за «Инновацию года», рыдал так трогательно, что даже операторы забыли навести на него фокус вовремя. Баронесса воспользовалась паузой, чтобы развернуться в кресле чуть боком, якобы поправить платье, а на самом деле чтобы оказаться к Миранде ближе. — Слушай, — начала она полушёпотом, — я тут сижу и думаю: а ведь мы с тобой так и не обсудили главное. — Главное? — Миранда даже бровью не повела, продолжая смотреть на сцену. — Ты про тот скандал с подделками твоих сумок или про то, кто кого переживёт? — Про подделки скучно, про переживания тем более. — Баронесса отпила шампанское. — Я про Венецию. Тот вечер. Ты так и не призналась, зачем на самом деле приехала. — Я приехала на биеннале. Там было искусство. Между прочим, очень скучное. — Врёшь, — ласково сказала Баронесса. — Ты приехала на биеннале, потому что знала, что я буду там представлять свою капсулу. Ты хотела посмотреть на меня в деле. — Я хотела посмотреть на твою коллекцию. Разница есть. — Разница есть, — согласилась Баронесса. — Но коллекцию ты смотрела ровно семнадцать минут. А потом мы ушли в мой номер и смотрели друг на друга до утра. Чем ты там занималась? Искусствоведческим анализом? Миранда чуть склонила голову, изображая задумчивость: — Если ты про ту твою тактику с шарфом... Да, был определённый исследовательский интерес. — Шарф, — фыркнула Баронесса. — Ты до сих пор про шарф помнишь. Я, между прочим, тот шарф тебе потом вернула. Через полгода. С запиской. — Записка была: «На память о бессонной ночи». Очень оригинально. — А ты хотела сонет? — Баронесса прищурилась. — Я вообще-то женщина дела, а не поэзии. Если я что-то обещаю — я делаю. А если делаю — молчу. Ты должна была это оценить. — Ты? Молчишь? — Миранда позволила себе микроскопическую усмешку. — Это новость. — Я умею молчать, — призналась Баронесса. — Просто не люблю. Но тогда, в Венеции... я же не спрашивала тебя наутро, что это было. Не требовала объяснений. Просто отдала шарф и ушла. Это ли не благородство? — Это ли не гордость, — поправила Миранда. — Ты ушла первой, потому что боялась, что уйду я. Баронесса моргнула. Всего на секунду в её глазах мелькнуло что-то живое и спряталось обратно за броню. — Допустим, — сказала она тихо. — И что с того? — А то, — Миранда поправила воротник, — что я тот шарф сохранила. Лежит где-то в шкафу. На случай, если захочу вспомнить, каково это — быть задушенной твоим вниманием. — Задушенной? — Баронесса хмыкнула. — Ты живее всех живых, Пристли. И явно не против, если я продолжу. — Я не против, — Миранда чуть склонила голову. — Продолжай. — Ну вот видишь, — отмахнулась Баронесса, но в голосе скользнуло что-то тёплое. — А говоришь — душу. Я не душу. Я — вдохновляю. Иногда, может, и тесновато. Но тебе же нравилось, нет? Миранда наконец повернулась к ней. Не сразу, выдержала паузу ровно настолько, чтобы Баронесса поняла: вопрос услышан, но будет ли ответ — неизвестно. — Нравилось? — переспросила она с лёгким наклоном головы. Взгляд — сканирующий, рентгеновский. — Ты всегда путаешь удовольствие с одобрением, фон Хеллман. Это разные вещи. Баронесса открыла рот, но Миранда уже продолжала: — Вдохновение, — медленно произнесла она, — это когда после встречи с человеком хочется создавать. А после встречи с тобой у меня всегда болела голова и хотелось спать. Хотя, возможно, я просто путаю причину и следствие. — Голова болела? — Баронесса картинно прижала руку к груди. — Ты меня пугаешь. Я думала, ты неуязвима. Что, неужели я так сильно на тебя действовала? — Ты действовала, — сухо ответила Миранда. — Вопрос только — как. — Судя по тому, что ты до сих пор помнишь каждый эпизод, — достаточно сильно. — Я помню не эпизоды. Я помню закономерности. Баронесса хмыкнула, но промолчала. Миранда воспользовалась паузой: — Ты всегда так себя успокаиваешь? — спросила она тихо. — Думаешь, если говорить про былое с таким апломбом, то это былое перестанет быть смешным? — А было смешно? — Баронесса подалась чуть вперёд. — По-моему, было очень даже серьёзно. Для тех, кто умеет серьёзно относиться к удовольствию. — Удовольствие — это несерьёзно по определению, — парировала Миранда. — Именно поэтому оно и удовольствие. Как только начинаешь относиться к нему серьёзно получаются либо браки, либо скандалы. — У нас не было ни того, ни другого. — У нас было пять лет эпизодической истерики, — поправила Миранда. — Ты приходила, когда тебе было скучно с твоими виконтами. Я была доступна, когда мои банкиры уезжали в командировки. Мы не строили планов. Мы просто... соприкасались. — Соприкасались, — повторила Баронесса, смакуя слово. — Какое клиническое описание. Прямо учебник анатомии. А я-то думала, что мы... — Что мы? — перебила Миранда. Баронесса замялась ровно на секунду. Для неё это была вечность. — Что мы хотя бы друг друга не бесили. — закончила она. — В перерывах между. — О, это правда, — кивнула Миранда. — В перерывах мы друг друга не бесили. В перерывах мы спали, пили плохой кофе в тех ужасных отелях, которые ты любила, и обсуждали, кто из нас больше заработает в следующем квартале. Это было почти уютно. — Почти, — эхом отозвалась Баронесса. Повисла пауза. На сцене как раз вручали награду за вклад в индустрию пожилой даме в невероятной шляпе, которая заслоняла полсцены. Зал аплодировал. — Знаешь, чего мне не хватает в этих разговорах? — вдруг спросила Баронесса, не глядя на Миранду. — Такта? — Честности. — Баронесса повернулась. — Ты всегда говорила ровно то, что думала. Даже когда это было больно. Даже когда это было не вовремя. Это... подкупало. — Это называется профессионализм, — отрезала Миранда. — Я не умею врать про моду. И про людей тоже не умею. Если ты хороша — я скажу. Если нет — я скажу громче. — И я была хороша? Миранда посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты была... интересна, — сказала она наконец. — Это выше, чем просто хорошо. Интересные люди — редкость. Особенно в нашей профессии, где все друг друга копируют. — А ты? — Баронесса чуть улыбнулась. — Ты себе такой комплимент можешь сделать? — Я могу сделать себе любой комплимент, — спокойно ответила Миранда. — Но мне это не нужно. Я знаю себе цену. И, судя по тому, что ты сидишь рядом и пытаешься разговорить меня пятый раз за вечер, ты тоже её знаешь. Баронесса снова рассмеялась, искренне, почти по-девчоночьи. — Чёрт, Пристли, — выдохнула она. — Ты единственная, кто может заставить меня смеяться над собой. Это редкий талант. — Это не талант, — Миранда чуть поправила причёску. — Это жизненная необходимость. Если бы я не умела ставить людей на место, меня бы съели ещё в девяностые. — Тебя невозможно съесть, — покачала головой Баронесса. — Ты же изо льда. Лёд не переваривается. — Ты пыталась? — Пыталась, — кивнула Баронесса. — Пять лет. Безуспешно. Только горло застудила. — Я предупреждала, — Миранда позволила себе посмотреть чуть дольше. — Лёд надо греть долго и нежно. А ты всегда хотела всё и сразу. — Я хотела тебя, — поправила Баронесса. — Не всё сразу. А тебя. Но ты не давалась. — Я не даюсь, — согласилась Миранда. — Меня можно только заинтересовать. А ты предлагала страсть. Это ненадёжная валюта. — А что надёжно? Миранда задумалась на секунду. — Уважение, — сказала она. — Ты не лезла, когда не надо. И не молчала, когда надо было сказать. За это я и терпела тебя пять лет. Баронесса хмыкнула: — Терпела? Звучит как подвиг. — Это и был подвиг, — кивнула Миранда. — Но я справилась. — Пристли, — Баронесса покачала головой, — ты невозможна. — Знаю. Поэтому ты до сих пор здесь сидишь и пытаешься меня разговорить. На сцене объявили перерыв. Зал загудел, задвигался, зашуршал. Люди потянулись к фуршету. Баронесса медленно поднялась, поправила платье и посмотрела на Миранду сверху вниз: — Знаешь, что, Пристли? Я, кажется, начинаю понимать, почему мы перестали встречаться. — Почему же? — Потому что рядом с тобой слишком хочется быть лучше. А это утомляет. Миранда тоже встала. Теперь они стояли лицом к лицу, две женщины в белом и алом, как закат и рассвет, как лед и пламя, которые однажды решили, что могут сосуществовать. — Утомляет, — согласилась Миранда. — Зато не скучно. — Это точно, — кивнула Баронесса. — Ладно. Идём дышать? А то от этих оваций у меня уже голова болит. — Идём. И они двинулись к выходу на террасу — бок о бок, не касаясь друг друга, но с таким чувством, будто между ними по-прежнему натянута невидимая нить. Та самая, что пять лет не давала им покоя.

IV

Терраса была пуста, апрельский вечер был прохладным, и гости предпочитали толпиться у камина внутри. Баронесса стояла у каменных перил, глядя на огни Лондона. Алое платье полыхало в темноте. — Знаешь, о чем я жалею? — спросила она, не оборачиваясь, когда Миранда встала рядом на безопасном расстоянии. — О том, что не купила ту яхту? — Нет. — Баронесса повернулась. Её лицо в полумраке казалось вырезанным из мрамора. — О том, что мы потратили столько времени на эти игры в «просто секс и разговоры». Мы могли бы за пять лет уничтожить кучу конкурентов, если бы объединились. Представляешь? Пристли и фон Хеллман. Мировой переполох. — Мы бы переругались на второй день, — Миранда встала рядом, опершись спиной о перила, чтобы видеть лицо собеседницы. — Ты слишком любишь публичность. Я слишком люблю тишину. Ты бы хотела, чтобы я стояла рядом и улыбалась, пока ты раздаешь интервью, а я бы хотела, чтобы ты замолчала хотя бы на минуту. Это был бы ад. — Зато какой стильный ад, — усмехнулась Баронесса. — Кстати, твой мужчина... как там его? Тот банкир? Ещё не разорился? — Мы расстались два года назад, — сухо ответила Миранда. — Ему не хватало... тепла. — О, боже, — фыркнула Баронесса. — Они все жалуются на холод. Никто не ценит настоящий профессионализм. Мой Николас тоже ушел. Сказал, что я слишком люблю свои платья. Представляешь? Ревновать к собственной одежде. — Она покачала головой. — Дурак. — Они все дураки, — согласилась Миранда. — Но удобные. Повисла пауза. Тишина была не напряженной, а какой-то уютной, что ли. Только ветер и далекий гул города. Баронесса вдруг хитро прищурилась: — А помнишь, как ты любила, когда я... — Баронесса, — перебила её Миранда тоном, не терпящим возражений. — Давай без клубнички. Мы слишком стары для этих воспоминаний. — Для воспоминаний? — Баронесса театрально прижала руку к сердцу. — Миранда, воспоминания — это единственное, что согревает меня холодными лондонскими ночами! Ну хотя бы намекни, что ты помнишь тот эпизод с примерочной в Милане. — Я помню только то, что твой тогдашний жених чуть не вошел, и мне пришлось делать вид, что я поправляю тебе подол платья, — отчеканила Миранда. — Это было унизительно. — Это было весело! — засмеялась Баронесса. — Ладно, не хочешь про былое, давай про настоящее. Как тебе этот вечер? По-моему, скука смертная. Эти молодые... у них нет огня. Никакой страсти. Только бежевые пальто и бежевые идеи. — Полностью согласна, — кивнула Миранда. — Я уже мысленно правлю пресс-релизы про победителей. Там будет столько штампов, что можно открыть фабрику печатей. — А мое платье? — вдруг кокетливо спросила Баронесса, проводя рукой по пышному рукаву. — Честно. Как профессионал профессионалу. Миранда окинула её оценивающим взглядом. Дольше, чем нужно для простой оценки. — Сидит идеально. Цвет — твой. Но рукава... — она чуть поморщилась. — Они слишком громкие. Как и ты. Они кричат: «Смотрите на меня, я здесь главная». Иногда, чтобы быть главной, достаточно просто быть. Баронесса задумалась на секунду, потом расплылась в хищной улыбке. — А ты всё такая же язва. Знаешь, а я ведь скучала по этому. По кому-то, кто говорит мне правду в лицо, а не подлизывается. — Я говорю правду не из дружбы, — Миранда поправила выбившуюся прядь. — А потому что ложь раздражает мой слух. — Знаю, знаю. — Баронесса вздохнула и посмотрела на часы. — Ещё час этого балагана. Потом вручение. Потом ужин. Скука. — Мы можем не идти на ужин, — вдруг сказала Миранда. Баронесса вскинула бровь: — О? Предлагаешь сбежать? Как в старые времена? Опять в какой-нибудь маленький бар, где подают плохое вино и где нас никто не найдет? — Я предлагаю просто уйти, — спокойно сказала Миранда. — Пройтись. Здесь рядом Сохо. Там есть одно место, где подают приличный эспрессо и где никогда не бывает людей из моды. Слишком просто для них. Баронесса оглянулась на шумный зал за стеклянной дверью. Там кипела жизнь, лилось шампанское, плелись интриги. Всё это будет завтра. Всё это будет всегда. — Эспрессо? — переспросила она с сомнением. — В Сохо? Ты серьезно? Мы похожи на женщин, которые пьют эспрессо в Сохо? — Я похожа на женщину, которая делает то, что хочет, — Миранда уже направилась к боковому выходу с террасы, ведущему в обход главного холла. — Остальное меня не волнует. Баронесса с минуту смотрела ей вслед. Потом тряхнула головой, поправила жемчуг и, подхватив подол платья, чтобы не запутаться в каблуках, двинулась за ней. — Ну погоди, Пристли, — пробормотала она себе под нос, догоняя белый костюм в темноте. — Если этот эспрессо окажется хуже, чем на твоей дурацкой редакционной кухне, я заставлю тебя купить мне новую сумку. Самую дорогую. Они исчезли в служебном коридоре, оставив за спиной гул голосов, хрусталь и интриги. Ровно через час, после церемонии, Джеффри, тот самый организатор, с ужасом обнаружил два пустых кресла в первом ряду. На одном лежала забытая программка, на другом — едва заметная алая нитка, зацепившаяся за обивку. Судьба не терпит стажеров, но, кажется, она обожала сводить вместе двух старых стерв, чтобы они могли вдоволь поточить друг о друга языки.

V

Неделю спустя. Нью-Йорк. Офис «Runway». Ассистентка Миранды, Стелла (новенькая, пока ещё живая), заглядывает в кабинет: — Мисс Пристли, вам доставили. — Она ставит на стол коробку. Миранда поднимает бровь. Открывает. Внутри — шарф. Бархатный, тяжелый, идеального бордового цвета, который она носила ровно три раза в жизни, и каждый раз после встреч с ней. В коробке пахнет Лондоном: сыростью, дымом каминов и чем-то неуловимо знакомым. Её духами. Сверху — записка. Ни обращения, ни подписи. Одно слово, выведенное каллиграфическим почерком, которым подписывают только смертные приговоры и любовные письма:

«Простудилась. Твоя взяла»

Миранда смотрит на шарф. Её лицо не меняется, ни один мускул не дрожит. Но ровно на секунду в глазах мелькает что-то неуловимое. Не тепло, нет. Скорее удовлетворение. Как у шахматиста, который предвидел ход соперника. — Стелла — говорит она, не поднимая глаз. — Уберите это в мой личный шкаф. — Да, мисс Пристли — Стелла тянется к коробке, но замирает, не удержав любопытства. — А это что? Миранда поднимает глаза. Ровно настолько, чтобы Стелла поняла: вопрос был лишним. Но сегодня Миранда великодушна. — Это, — она закрывает коробку и чуть заметно, одними уголками губ, улыбается, — доказательство того, что даже у Баронессы фон Хеллман бывают насморк и совесть. Хотя обычно не одновременно. Она возвращается к бумагам. В Лондоне в этот момент Баронесса чихает в свой алый рукав и улыбается. Ни одна из них не знает, увидятся ли они снова. И, если честно, не очень-то и хотят знать. Потому что в их возрасте планировать, значит не уважать жизнь. Она любит сюрпризы. Особенно такие: чтобы через пять лет сидеть в соседних креслах и делать вид, что ничего не было.

А оно было.