Frozen heart//Cœur froid, plumes vives

      Их никогда не спрашивали. Да и зачем? Гоэтия... Это слово пропахло властью и высокомерием. Браки по принуждению - явление нередкое, а гомофобами не были никто. Поэтому маркиз Андреальфус не особо удивился, когда узнал, что его выдают за какого-то яркого попугая.       Не удивился - а потом упал.       Яркие красные перья - первое, что бросилось в глаза. Следом - полупрозрачные очки и весёлая, слегка нахальная улыбка. Андреальфус не мог понять, какое чувство у него это вызывало, так что привычно спрятался за маску равнодушия.       А целоваться с этим красным попугаем... Что ж, ледяной принц никогда не признается, что было даже приятно. Вкус какого-то цитруса и фейерверков ещё долго оставались во рту, заползали в утреннюю чашку с кофе и собственное отражение в огромном ледяном зеркале. Секса никто не требовал, а им было и без разницы.       Вассаго часто шатался по тусовкам, хотя однажды признался, что лютый социофоб и что пытается побороть это. Он искал ярких, красивых, дружелюбных людей - а судьба подкинула ему "яйцо" с Андреальфусом. Хотя, у него тоже есть красота - аристократичная, холодная, неприступная.       Жжение на запястье стало сильнее.       Прошёл год - мало по меркам Ада, но слишком много для них.       Андреальфус устал от этого шумного, блестящего, яркого соседа, с которым приходилось делить кольца и замок. А он ещё и блёстками всё украсил с гирляндочками. Фе. Постепенно раздражение даже переростало в ненависть - и тогда запястье обжигало огнём. Огнём алых перьев.       Они никогда не говорили о личном. Вассаго иногда пытался разрушить ледяную скалу, прося рассказать о прошлом, но натыкался на разбуженного дракона Андреальфуса и позорно спасался бегством.       От реальности, от него, от судьбы.       А она, чертовка, кружила, плела свои сети не хуже паука(Энджела Даста, вроде?... Или как там звали того симпатичного мальчишку с обложки журнала?), зазывала в свои объятия.       Скажи, как можно иметь такое чёрное сердце?       На суде Вассаго не знал о планах мужа и стервы Стеллы. Он уже бесился с язъвительной и мерзкой натуры Андреальфуса, но не мог ничего поделать. Столас сам признался.       Вассаго резал руки в кровь, сжимая запястья, воя задушенным волком, обнаружил - мертвенно-бледную, светло-голубую надпись. Росчерк судьбы. Перечеркнувший всю его блядскую жизнь.       Метка соулмейта просто так не появляется. Чаще всего возникает из искренних чувств. Так какого фака, жиз смерть? Или это такое своеобразное чувство юмора?!       Вассаго улыбается. Улыбается и удивляется, когда ему позволяют обнимать, приходить прятаться от кошмаров и оправдывают всё какой-то грёбанной заботой. Об одном из Гоэтии, ну да. От Столаса избавились, а он типа ценен?       Обида ещё грызёт сердце.       Вассаго понимает милую совушку Вию, шлёт Стеллу нахрен и забирает племянницу остыть. Андреальфусу всё равно, он пытается разобраться. Да, этот попугай его бесит. Бьёт ярким пятном в глаза. Но... Уже привыкшим, знакомым пятном. Он задаёт всего один вопрос: Почему?       Ответа, предсказуемо, не получает.       А Страйкер идёт нахуй.       Они ссорятся, обвиняют друг друга во всех смертных грехах(грехоство, всё таки), а потом приходит Столас. И Блиц, который без о. Вассаго не помнит, откуда он это знает, и отпускает дочку к отцу. Глядя на счастливую воссоединившуюся семью, у него сжимается сердце. Сердце не может видеть, но душа передаёт. Если таковая, кончено, осталась.       Лёд остался. Они по-прежнему бесят друг друга, вазы летят, оскорбления сыпятся, но никто почему-то не позволяет себе спать с другими или уходить. Связаны да привязаны, мать вашу.       Наконец наступает тихая весна. Они даже шутят над какими-то привычными, приземлёнными вещами. Солнца нет, но Андре кажется, что Вассаго заменил его.       Андре.       Его так никто не называл.       А ещё Вассаго знает французский.       Когда на него совершается покушение, у Андреальфуса останавливается ледяное сердце. Это страшно, это невозможно, это... нельзя признать. Что это случилось, что это его яркие перья разбросаны по больничной кровати, а красные глаза прикрыты.       Небеса далеко, но Андреальфус молится.       И ненавидит себя за это.       Запястье окрашивается алым.       У них даже почерки разные. Забавно.       Витиеватый и чуть прямой, показывающий силу характера, и изысканный, с завитушками и двойной о.       Андреальфус подсмотрел. И ему не стыдно. Он в принципе такого чувства не знает.       Не знал.       До одного неугомонного весёлого попугая он вообще многого не знал.       Не знал, что может смотреть с нежностью.       Не знал, что будет радоваться привычным, бесящим вещам.       Не знал, что будет хотеть любить кого-то.       Не знал, что ледяное сердце однажды может оттаять.

***

На балконе у Андреальфуса красиво; зимний пейзаж стал родным и привычным местом, к которому хочется возвращаться. Вассаго поправляет повязку на руке(привет, последствия!) и с любовью оглядывает другую, с надписью. Чуть закатив глаза, не без этого. Сзади раздаются тихие шаги с характерным стуком каблуков. Андре обожает каблуки. А Вассаго - летать на звёздах. Вполне можно совместить. - Здесь холодно. - В твоём присутствии - всегда. - Пф. Вассаго привык, что его Эльза кладёт голову ему на плечо. - Эй, принцесса! Устроишь северное сияние? - Только если ты меня поцелуешь. - закатывает глаза уже Андреальфус. - И прекрати называть меня так. Я маркиз... - А бес был прав. И тебе нравится, признай. Но просьбе подчиняется, разворачивается в ласковых(вау, прогресс!), холодных руках и целует, прижимаясь ближе. Яркие пёрышки красиво падают на лёдяные перила.