Ржавые струны

Гитара в руках лежала непривычно. Тяжелее, чем Артур помнил — за семь лет без музыки тело отвыкло от этого веса на коленях. Струны резали пальцы, ржавчина въелась в лады, и когда он провел большим пальцем по деке, на коже остался темный след. Кенни сидел на противоположном конце крыши. Делал вид, что смотрит на звезды, но на деле косился на гитару каждые пять секунд. Артур это затылком чувствовал. Полгода они жили в одном доме. Спали по разным комнатам, но завтракали за одним столом остатками припасов. И каждое утро Артур просыпался с мыслью «сегодня скажу», и каждый вечер засыпал, понимая — он не готов.  Кенни был везде. Его смех в их гостиной, его привычка чесать затылок, когда нервничал, его дурацкая манера говорить «бля» через слово — так часто, что это уже перестало быть ругательством, стало просто знаком препинания. И его темнота. Которую не замечал никто, кроме Артура. То, как Кенни спокойно реагировал на разговоры о смерти, будто она совсем не пугала его — напротив, дарила облегчение. И как он отводил глаза и переводил тему, когда речь заходила о прошлом. 

***

Кенни знал, что Артур смотрит. Это было странное чувство — когда на тебя смотрят не потому, что ты сказал что-то смешное или сделал что-то полезное, а просто так. Как будто ты — это важно. Кенни к такому не привык. В свои четырнадцать, когда мир начал рушится на его глазах, он быстро понял главное: выживает тот, кто не привязывается. Люди умирают, уходят, предают. И если никого не подпускать близко — не будет больно, когда тебя оставят. Первое время он выживал совсем один, за что в Бастионе его называли «везучим»: Везло найти консервы в заброшенном магазине, не попасться на глаза стае мертвяков, не сдохнуть от заражения, найти единственного важного в этом мире человека, нарушив свои принципы — Винсента. Всё это время ему просто везло остаться в живых и не стать зомбаком. И эта мысль пугала до чертиков. Везение — это не талант, не то, чем можно гордиться. Это просто случайность. Кенни знал, как выглядит. В Бастионе были зеркала — он специально подходил к ним иногда, чтобы не забыть, как выглядит. Обычное лицо: кривоватая улыбка, карие глаза, кудрявые волосы и небольшие родинки, которые в его двадцать один уже не смотрелись мило, а просто делали его похожим на подростка. Ничего особенного. А Артур Брин был словно из другого мира. Кенни в свое время не был фанатом «Арти», но часто слышал его песни, видел видео с его концертов, внимал разговоры о нем от своих знакомых и видел его фотки в соцсетях. И этот человек почему-то смотрел на него. Полгода, блин. Кенни не понимал, что делать. Когда Артур поцеловал его в первый раз — в губы, прямо посреди разговора, на эмоциях, после того как узнал, что иммунный — Кенни чуть не умер на месте от страха. Он ляпнул тогда первое, что пришло в голову: «Чувак, я видел свое лицо». Он думал, что Брин посмеется, отстанет, поймет, что ошибся. Но Артур не отстал. Он полгода просто… ждал. Касался его случайно — когда передавал кружку, проходил мимо или поправлял одеяло, если Кенни засыпал на диване в гостиной. Делал комплименты, будто между делом: «Ты просто охеренный!», «Ты сегодня хорошо выглядишь», «Ты гений, чел». А Кенни краснел каждый раз. Злился на себя за это, но ничего не мог поделать. Потому что нравилось и хотелось, чтобы говорил еще. И, боже, как же страшно было это признавать даже самому себе.

***

— Подойди сюда, — позвал Артур, не глядя на него. — Зачем? — Ну чтобы слышно было. Он услышал, как Кенни вздохнул — тяжело, как человек, который принимает сложное решение. Затем шаги и скрип парапета под весом тела. Кенни сел, сохраняя между ними безопасную дистанцию, руки сложил на груди, а взгляд направил в сторону. Классический Кенни — весь из себя расслабленный, пофигистичный, только челюсть сжата так, что желваки ходуном. — Бля, чел, если ты собрался петь про любовь до гроба и розы, я реально прыгну вниз. — Кенни кивнул на край крыши. — Не про розы. — с наглой ухмылкой ответил Брин, создавая интригу. — Зашибись. А про что тогда?  Артур промолчал и просто провел пальцами по струнам. Звук вышел глухой, сиплый — гитара определенно проживала не лучшие свои времена. — Ну и как ты на этом играть собираешься? — Кенни фыркнул, но в голосе проскользнуло что-то похожее на любопытство. — Барс твой облезлый и то приятнее звуки издает. — Да харе уже бесить друг-друга — Артур крутанул колок, подстраивая струну. — Барс бывает милым. Кенни хмыкнул. Помолчал. А потом вдруг спросил, отойдя от темы — тихо, почти небрежно, но Артур уловил это напряжение: — А почему ты вообще семь лет молчал? Ну, про пение. Мог бы для себя петь, ну или для робота своего. Артур замер на секунду. Они почти не говорили о тех годах, Кенни вообще редко спрашивал о прошлом. — Не знаю, — ответил он честно. — Думал, что если некому петь — то и смысла нет. — А теперь? Кенни смотрел на луну, избегая зрительного контакта. Профиль у него был острый, почти мальчишеский, и Артур вдруг поймал себя на том, что любуется. Снова. — Теперь есть, — с легкостью признал Брин. Кенни дернул плечом — то ли хотел спрятаться, то ли отмахнуться. Но не ушел, не перевел все в шутку, а просто сидел и ждал. — Только не ржи, — сказал Артур перед тем, как начать. — Да я уже ржу, — буркнул Кенни. Но в темноте было видно, как он подобрался весь, будто ждет удара. Артур закрыл глаза на секунду, проваливаясь в себя. Семь лет молчания — это долго: голос сел, пальцы забыли, как надо давить на лады, но, стоило открыть рот, как первая строчка легла так, будто он никогда и не прекращал петь. — Когда-то мне кричали сотни, и каждый свет казался мне живым... Артур смотрел не на него, а на очертания Бастиона — на черные провалы окон, на скелеты деревьев, на луну, которая висела над всем этим дерьмом так же равнодушно, как и всегда. Но краем глаза все равно видел, как Кенни перестал дышать. — Я путал шум с любовью слишком долго, пока весь мир не сделался пустым... Это было про него самого. Про то, как он выходил на сцену и сходил с ума от этого грохота, думая, что его любят и он любит в ответ. Про то, как купался в чужом обожании и не замечал, что внутри у него — пустота. И про то, как апокалипсис все отнял, но зато открыл глаза на мир. — Сгорели сцены, вывески и крыши, осел на город серый, горький прах, и в этой необъятной мертвой тиши я вдруг нашел причину не умирать Струна сорвалась — та, ржавая, не выдержала. Звук резанул по ушам. Артур выругался про себя, но не остановился, и продолжил петь почти без аккомпанемента, просто задавая ритм пальцами по корпусу. — Если все кончается вот так, если небо учит нас молчать, я останусь рядом, Кенни, просто так, не прося тебе себя отдать... Имя упало в тишину. Кенни Наверное, на пару секунд у него остановилось сердце. Просто перестало биться, и все. Он вставил его имя. В песню, которую сочинил. Для него. Кенни хотел вскочить и убежать. Спрятаться где-нибудь в темном углу, забиться под одеяло и сделать вид, что этого не было. Потому что это слишком. Ведь, если это правда, тогда придется признать, что он кому-то нужен. По-настоящему, а не как «придурок, который смешно шутит» и не как «везучий пацан», а просто, без причин. Он нужен Артуру, который смотрит на него так, будто он — и впрямь что-то ценное. Артуру, который полгода терпеливо ждет, когда Кенни перестанет бояться, и который сейчас сидит с этой долбаной гитарой и поет про него. — Пусть за нами только пыль и ночь, пыль дорог, развалины и дым, я так долго жил для всех — и вот, наконец, живу лишь для двоих... Кенни сжал пальцы на коленях так, что ногти впились в ткань джинс. В горле встал колючий ком, который невозможно было сглотнуть. Не смей реветь. Только не смей реветь, придурок. Второй куплет Артуру давался тяжелее. Голос срывался, пальцы немели от холода и напряжения, но он не мог остановиться, потому что если остановится сейчас — больше никогда не сможет. — Ты шутишь так, как будто небо цело, как будто смерть — знакомая сестра, и смотришь в темноту легко и смело, как будто ты устал еще вчера... Он видел это каждый день: как Кенни смеется, дурачится, доводит всех своими приколами. И как иногда, на долю секунды, в его глазах проскальзывает что-то другое: темное, уставшее и безнадежное. — Но я-то вижу, сколько в тебе трещин, как ты молчишь, когда нельзя дышать, как ты боишься сделать шаг навстречу, чтоб снова никого не потерять... Артур знал этот страх. Он семь мучительных лет провел в одиночестве, общаясь лишь с Дороти, и знал, что такое быть одному. И теперь страх вновь потерять людей был сильнее смерти. — Ты сказал однажды: «Я видел свое лицо» — и отвел глаза... Тот день. Тот первый поцелуй и слова Кенни, которые Артур запомнил наизусть, врезав в себя, как татуировку: «Чувак, я видел свое лицо». Артура тогда чуть не разорвало изнутри — от нежности, боли, желания схватить его и не отпускать. Объяснить, что он, Брин, видит другое. Что для него это лицо — лучшее, что случилось  с ним за все года этого ада. — Будто там, в разбитом тусклом свете, нечего на свете было спасать... Артур наконец повернул голову и посмотрел прямо на Кенни. — Но если честно, я увидел чудо, редкое, как солнце в январе, и с той минуты знаю, что не буду ни о чем жалеть в этой дырявой тьме. Кенни смотрел на Артура и не узнавал себя. Потому что внутри происходило что-то странное, то, чему он не знал названия. Какая-то смесь ужаса и счастья, отчаяния и надежды, боли и такого острого, невыносимого желания — чтобы это не кончалось. Чтобы Артур продолжал петь и смотреть на него вот так — будто он, Кенни, действительно стоит того. — Если все кончается вот так, если небо учит нас молчать, я останусь рядом, Кенни, просто так, не прося тебе себя отдать… Голос у Артура был хриплый, прокуренный семилетней тишиной, но Кенни никогда не слышал ничего красивее. — Пусть за нами только пыль и ночь, пыль дорог, развалины и дым, я так долго жил для всех, и вот, наконец, живу лишь для двоих… — Бля… — выдохнул Кенни одними губами. И сам не заметил, как глаза защипало и по щеке потекло что-то мокрое. — Мне раньше отдавали свои руки,  свои сердца на несколько минут,  но это был лишь гул, пустой и глупый, как эхо в зале, где давно не ждут. А ты молчишь — и в этом больше света,  чем в тысячах восторженных имен,  я полгода ждал твоего ответа и, если нужно, подожду еще… Голос Артура дрогнул. — Я не спешу, не трогаю твои раны, не рву замки, что держат изнутри, я просто буду тем, кто встанет рядом, когда весь мир велит тебе: беги. Кенни всхлипнул. Коротко, рвано — и сразу зажал рот рукой, но было поздно. Артур услышал, но не остановился, не посмотрел с жалостью, а росто продолжил петь — тише, теплее, будто обнимал голосом. — И пускай мне больше не поют,  не горит над именем неон,  после всей той жизни на виду, от тебя я ни на шаг не отойду… Брин смотрел прямо в глаза парня напротив. И Кенни вдруг понял, что не может отвести взгляд — не хочет. — И когда в ночи дрожит костер,  и мертвый город слушает вдали,  я молча благодарен за тот день,  когда ты все же подпустил меня к себе. Не как спасенье, нет — как тихий смысл, как самый нежный свет среди руин, и если в мире что-то уцелело, то это ты — и то, что я чувствую к тебе. Последний аккорд — и струна лопнула с резким звуком, похожим на выстрел. Но никто не шевельнулся. — Ты... — начал он и запнулся. Голос не слушался. Пришлось откашляться, чтобы прогнать этот дурацкий ком из горла. — Ты, бля, охренел, да? Артур просто смотрел, и от этого взгляда хотелось одновременно провалиться сквозь землю и взлететь. — Это... это про меня, что ли? Уголки губ Брина едва заметно поднялись — Кенни выглядел особенно мило, когда задавал такие глупые вопросы. — Конечно, про тебя. Кенни дернулся, будто хотел вскочить. Ноги даже дрогнули в попытке найти опору, чтобы убежать, спрятаться, сделать вид, что ничего не было. Но тело не слушалось, оно бедно приросло к этому дурацкому парапету. — Чувак, — выдохнул он, и голос дрогнул предательски. — Ты чего ко мне прицепился-то, а? Я же... ну, я же... Кенни почувствовал, как лицо заливает краской. Жар поднялся от шеи к щекам и ушам — он горел так, что, наверное, в темноте было видно. Он замолчал и отвернулся, уставившись на луну, потому что на Артура смотреть было невыносимо из-за количества мыслей. А затем почувствовал тепло — Брин просто протянул руку и накрыл его ладонь своей. Кенни дернулся. Это был рефлекс — многолетняя привычка не подпускать никого близко. Но Артур не убрал руку, ну а Кенни... не убрал свою. — Теплая, — сказал Кенни неожиданно для себя, и даже нервно и сбивчиво засмеялся, сам не понимая причины. — У тебя рука теплая, бро. А у меня вечно ледяные. — Ахах, я знаю, — с радостным блеском в глазах сказал Брин — Чего, бля? Откуда?  — Трогал. Кенни моргнул. Потом до него дошло — все эти случайные касания за полгода: Артур передает кружку — пальцы задерживаются на секунду дольше, чем надо. Артур проходит мимо — проводит по плечу, будто нечаянно. — Ты... — Кенни сглотнул. — Ты специально, что ли? — А ты только заметил? — искренне удивляясь, спросил Артур, начиная открыто смеяться. Кенни не знал, куда деваться. Хотелось спрятать лицо, зарыться в воротник джинсовки. Но руку он все еще не убирал. Минута, две, а может, час — время в такие моменты течет иначе. — Я не умею, — выдавил Кенни наконец. Глухо, в сторону, в пустоту — куда угодно, лишь бы не видеть реакцию, — Я вообще... у меня никого не было. Никогда. Я даже... ну, типа, ты знаешь. Тот раз, когда ты меня поцеловал, я же вообще нихрена не понял, что делать. Я думал, это так, случайность. Что ты просто... — Просто что? — Ну, на эмоциях это сделал, и пожалеешь потом, — выдохнул Кенни. И сам ужаснулся тому, как жалко это прозвучало. — Ну может решил, что раз я тут самый стрёмный, то надо подбодрить, или типа того. У Артура внутри что-то оборвалось. Рвануло так, что на секунду перехватило дыхание. — Кенни. — А что? — Кенни дернул плечом. Попытался изобразить свою обычную дурашливую беззаботность — кривую ухмылку и расслабленную позу. Но ухмылка вышла больной, а плечи были напряжены, как струна перед разрывом. — Я в зеркало смотрю, чувак, я знаю, как выгляжу. И знаю, кто ты такой. Ты певец, Арти, тебя тысячи любили, а я — просто везучий дебил, который... — Да завались уже, — выпалил Брин, не в силах больше терпеть подобных слов от Кенни. Артур развернул его за плечи. Мягко, чтобы больше не напугать. Кенни все равно дернулся, попытался отвести взгляд, уставиться куда-то в сторону, вниз, в пустоту — лишь бы не встречаться глазами. Но Артур держал крепко. — Посмотри на меня. — Да иди ты нахуй... — Кенни, посмотри, — настаивал Артур Кенни поднял глаза. И в них было столько всего сразу: животный страх, въевшийся в кости столько лет одиночества. Надежда, которую он давил в себе каждый день, потому что надеяться больно. Недоверие к миру, к людям, к себе самому. И совершенно детская растерянность человека, который никогда не знал, что его могут просто... любить. — Ты… — сказал Артур медленно. — Самый красивый парень, которого я когда-либо видел  Молчание. — Чувак, я... —  Кенни моргнул быстро-быстро, и Артур увидел, как на глазах выступила влага. — Ты, это... ну не может быть, чтобы... — Кенни смотрел на него. Дышал часто, неровно, и в глазах у него было что-то такое... беззащитное, открытое, что Артур не выдержал. Он поцеловал его снова. В первый раз, полгода назад, для Кенни это было как удар током: неожиданно, страшно и непонятно. Он тогда отшатнулся, ляпнул какую-то фигню и полгода делал вид, что ничего не было. Сейчас было по-другому. Он не отшатнулся, а замер. Тело будто перестало существовать — остались только губы Артура на его губах: мягкие, теплые и настойчивые. Кенни не знал, что делать. Совсем. У парня не было подобного опыта, поэтому он стоял статуей и боялся даже вдохнуть. А потом Артур немного отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. — Дыши, не бойся — шепнул он. И Кенни шумно и судорожно выдохнул, как после долгого ныряния. — Бля, — выдохнул он. И сам не заметил, как улыбнулся. — Я... боже, чувак, я вообще не знаю, как это делается. — Ну к я тебе на что? Щас научимся, — весело ответил Артур — А если у меня не получится? — слегка закусив губу и на пару секунд отведя взгляд в сторону, спросил Кенни — Еще как получится. — Да тебе-то откуда знать? Брин улыбнулся — впервые за все время настолько искренне. Так, что у Кенни внутри что-то перевернулось. — Потому что ты вообще-то везучий. Помнишь? Кенни фыркнул. Потом шмыгнул носом, а затем засмеялся — странным полусмехом-полуплачем, и вскоре сам потянулся к Артуру. Неумело, криво и почти наугад. Но Брин поймал его губы снова, и на этот раз Кенни попытался ответить. Двигался неловко, слишком быстро, чересчур дергано, сбивался и терял ритм. Но Артур был терпелив: он не смеялся и не отстранялся  — только гладил по затылку, по взъерошенным кудряшкам, по пылающей щеке, по мягкой шее, и от этих прикосновений хотелось раствориться в этом парне целиком. — Помедленнее, — шепнул Артур в перерыве между поцелуями. — Не спеши так. — Я не умею медленно, — выдохнул Кенни в ответ. — Я вообще ничего не умею. — Ты просто еще не знаешь, как правильно, мы учимся. И Кенни вдруг понял, что никогда ничего не знал. Не знал, что можно вот так сидеть на крыше в мире, который сдох семь лет назад и целоваться с бывшей мировой звездой, который смотрит на тебя как на чудо, и чувствовать себя... живым. По-настоящему, впервые за долгие годы. — Артур, — выдохнул он, когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание. — М? — Я... — Кенни замялся. Слова не шли. Слишком важные и страшные. Но он пересилил себя, чувствуя, что это важно, — Я тоже. Ну... ты типа нравишься мне. И, думаю, можно попробовать, чего ты там хотел? Встречаться? Если ты еще не передумал ясен хуй, — слова вылетели на одном дыхании. Артур посмотрел на него долгим улыбчивым взглядом, а затем притянул к себе — просто обнял, прижал к груди и спрятал лицо в его кудрявых волосах. — Не передумал, — сказал он уверенно. — И не передумаю. Кенни зажмурился, уткнулся носом ему в плечо, и позволил себе поверить. — Только давай поменьше таких слащавых речей, окей? А то я тебя на съедение мертвякам отдам, — по-доброму сказал Кенни Где-то внизу, за пределами Бастиона, очередной зомби поедал найденную добычу, но парней это сейчас не пугало. Они нашли друг в друге долгожданное спокойствие. Ветер прошелся по крыше, шевельнул волосы. Гитара валялась рядом, забытая, с лопнувшей струной — и это было правильно. В мире, который сдох семь лет назад, все еще оставалось нечто живое. Например, они.