Если ты улыбнешься, никто не умрет

Регулус смотрит на свой значок ловца в застекленной витрине посреди коридора. На отполированном металле он видит свое отражение, надпись горит черным цветом. Он Блэк — ему дорога лежит в Пожиратели Смерти. Весь его внешний вид — от черных волос до бледно-аристократичной кожи на шее, сквозь которую просвечивает каждая вена с голубой кровью — кричит: «Ты Блэк!». Скоро Регулус уйдет отсюда, послушает этот голос. А эта безделушка так и останется здесь, в школе. А когда на неё посмотрят, может и не вспомнят, кто такой этот лучший ловец Слизерина 1978 года, Регулус Арктурус Блэк. Эта глупая блестяшка, которая была ему так важна совсем недавно останется тут ненапоминанием о нем. Так можно сказать абсолютно обо всем, что окружает его пока что — форма, значок старосты факультета, полосатый галстук, вязанный шарф, зеленый и серебряный, так идущий к его волосам и глазам, как шепчутся девчонки (это передают ему друзья, об этом же как-то упоминает и Сириус), школьные учебники, его метла (он действительно думает оставить её в Хогвартсе, дома она ему точно не пригодится). Скоро от этого всего останется лишь тьма, которая так красиво вплетена в его фамилию. — Если ты улыбнешься, никто ведь не умрет, братик. В их фамилию. Сириус появляется за спиной внезапно, желая застать брата врасплох. Регулус натренировано сдерживает себя, чтобы не вздрогнуть от неожиданности. В их реальности всегда нужно уметь держать себя в руках. Блэки в этом будут подкованнее остальных Священных Двадцати Восьми семей. Вальбурга, видя даже намек на чистые, такие человеческие эмоции, лезет в рукав за палочкой. И Регулус не любит боль, что бы там не придумывал себе Сириус в их случайные редкие разговоры, он молчит, держит лицо, позволяет просвечивать через глаза только знаменитой надменности. Зато, видимо, Сириус как раз из таких. Перечит родителям, кричит как сумасшедший, когда спорят о собственной чистоте, о чистоте и грязи в их крови. А потом сжимает зубы и не позволяет крику сорваться с губ, когда мать холодным голосом метает в него пыточные как ножи. Младшему брату снова приходится сдерживаться. И это сложнее всего. В голове бьются мысли одна за одной «отпусти!», «остановись!», «прекрати!». Но на кого он зол к кому он обращается, уже непонятно. Слезы вместо щек текут по сердцу, разъедая его в клочья. Сириус падает без чувств на зеленый ковер. Когда Вальбурга уходит из комнаты, сжимая зубы до скрежета, Регулус перекладывает безвольную голову старшего себе на колени и по-настоящему не может сдержать слезы, обзывая его дураком. — Мы не можем знать этого наверняка, — шепчет в пустоту слизеринец, не поворачивая головы. Его голос едва дрожит от напряжения в горле. Регулусу приходится напрягать лицевые мышцы, чтобы не улыбнуться просто от факта, что Сириус снова здесь, рядом с ним, что он не шарахается от него, как от прокаженного, что он говорит с ним, что он шепчется с ним, а не с Мародерами по углам. Уйдя из дома в одну из ночей, он надолго забывает о существовании собственной семьи. Регулус не слишком удивлен. Такой матерью как у них не хочется гордиться. Отец ничуть не лучше — лишь молча смотрит каждый раз, когда Рег приносит вести о своих матчах по квиддичу, когда приносит значок старосты, когда говорит о школе, о «Клубе Слизней», в который его взял декан с первого же дня 4 курса за особые успехи в обучении. Сириус рядом слушает, подпрыгивая на месте с желанием что-то дополнить в его сухом рассказе, но взгляд Ориона остается неизменно холодным и невпечатленным. Сириусу среди них было тесно. Его неуёмной энергии было слишком много на их скупой дом. Регулус не удивлен, но обижен до чертиков. До проклятий, до безумных снов в ночи, до каждодневных писем, в которых он обвиняет брата в лицемерии, во лжи, и которые сжигает так же яростно, как и пишет. Регулус думает: «Он ушел из-за меня». Убеждает себя, что это не так, что брат просто сдался. Что он не выдержал этого темного глухого дома, считает его слабым. Проклинает за его слабость перед общественностью, слабость его свободного характера. А затем снова проклинает себя за свою слабость перед родителями. Совсем недавно за закрытыми дверями они могли быть собой. Регулус был эмоциональным, с выработанным за 15 лет жизни в склепе на площади Гриммо 12 умением прятать все чувства так глубоко, чтобы даже прозорливая матушка не смогла разглядеть. Но когда дверь в его комнату захлопывалась, а на кровати находился Сириус, оковы можно было сбросить. Прижаться холодными руками к горячим щекам, распаленным недавней ссорой и высказать свое мнение, выслушать его мнение. Прижаться губами к горячей коже на шее и провести по ней языком, зубами, вырывая из горла несдержанные, свободные стоны. Сириус так глупо разбрасывался этим словом. Инцест. В адрес родителей, в адрес всей их семьи — ведь каждый брак Блэк так или иначе построен на смешении близко-кровного родства. Но отказывался признавать их грехи. — Ты так осуждаешь их, Сириус. Но мы с тобой не лучше. — Нет, Рег. Это другое. Они делают это из-за сохранения статуса чистой крови. А я люблю тебя. Дыхание в груди замораживается от удовольствия слышать эти слова. Регулус забывает дышать. — Я бы любил тебя, будь ты хоть магглом. Я бы любил тебя всегда, если ты позволишь. Регулус не может открыть рта. Он забывает сказать то же самое в ответ, потому что Сириус целует его раньше. Регулус винит свое малодушие в уходе брата. А затем закрывается вовсе. Родители продолжают навешивать на него роль спасителя. Том Реддл все чаще появляется в газетах, которые регулярно приносят для Регулуса дорогие предки, в надежде привлечь мальчика на правильную сторону. Он делает вырезки у них на глазах, относит в комнату и забывает. Снова садится за письма брату и жжёт бумагу. Все чаще думает о Сириусе и считает дни до возвращения в Хогвартс с летних каникул, потому что там он сможет хотя бы увидеть его. Возвращаясь в привычную атмосферу школьных будней, тяжелой и интересной работы старосты факультета, продолжая посещать тренировки, он все чаще встречается с Сириусом. Но вместо долгожданного воссоединения с братом, он встречает полное отрицание с его стороны. На одном из первых матчей Слизерина с Гриффиндором он нарочно отправляет железный бладжер ему в голову, даже пока снитча нет в игре, за что хватает для своей команды штрафное очко, но кажется ни о чем не жалеет. Регулусу требуется пару недель, пропитанных ненавистью и абсолютно отцовским презрением во взгляде старшего брата, прежде чем он подходит к нему. — Мы можем поговорить? Глаза Сириуса никогда еще не смеялись над ним так: злобные, разочаровавшиеся. Будто это Регулус сбежал и не попрощался в ту ночь. Будто это он не оставил о себе никакой весточки. Будто это он до сих пор говорить с родным братом не собирается. Будто это он когда-то признавался в вечной любви, а сегодня даже имени его знать не хочет. — Говори, Блэк, — выплевывает их гнилую фамилию Поттер, которого Сириус обнимает за шею. Регулусу привычно проглатывать все чувства, его лицо не меняется даже на мгновение. Но знающий брата до кончиков пальцев Сириус не может не заметить пожар ненависти и ревности внутри этих серых родных глаз. Он ухмыляется так, будто ему удалось приблизится к победе, и только теперь нисходит: — Я поговорю с ним, Джеймс, — показательно нехотя стягивает руку с плеча, ленивым движением выкидывая сигарету за забор. Джеймс по-простому кивает, уходя в сторону замка. Они друзья, это точно. Только друзья так безоговорочно доверяют друг другу. Их связь даже братской нельзя назвать — у Сириуса с родственниками никогда не складываются правильные отношения. Слизеринец думает об этом, пока долгую минуту смотрит вслед удаляющейся фигуре. — Ну? — торопит замерзающий гриффиндорец. Он кутается от ноябрьского ветра в мантию, на нем красно-золотой шарф, красивый и совершенно неподходящий под его черные кудри. Ему бы что-то черное, кожаное. Или серое. Или зеленое. — Ты к нему сбежал, да? — Ты за этим пришел? — не пряча разочарования вскидывается Блэк. Молчание затягивается. Регулус не знает, зачем именно подходил. Кажется просто чтобы чуть-чуть побыть рядом, раз уж теперь ему это не позволено. Он чувствует свою беспомощность, понимая, что даже просто стоять рядом и вдыхать его родной запах становится неадекватно приятным. Возможно, Рег уже сошел с ума в этом ужасном доме, в этой их родной семье. — Да. Я живу у них. Его мать замечательная женщина, — язвит Сириус. В его голосе столько жизни, сколько Регулус никогда не услышит и не найдет в себе. Он медленно умирает с момента разговора с родителями в августе. Он пришел за этим — насытиться жизнь на последний год. Дальше он будет упиваться только смертью. Так они себя называют — последователи Волан-де-Морта. — Мне тебя не хватает, Сири, — шепчет младший Блэк, забывая о смущении. Все остальное — глупость перед его превращением в это подобие человека. Та какой тогда смысл таиться? Он смотрит прямо в глаза брата, ждет его приговора. Мечтает увидеть в них ту жизнь, которая напитает младшего, позволит ему выживать еще хоть сколько-то по возможности много. И видит. Сириус тянет его на себя в остервенении. Как дома. Только здесь вместо его мягкой кровати старая скрипящая и пыльная парта. Сириус опускается губами на его шею, а потом тянет галстук в стороны, обнажая красивые линии худых плеч и ключиц. Молчит, не хочет прерывать их нежность потоками грубости, обвинениями, оскорблениями. Вместо этого он занимает свой рот исследованием знакомого тела. На каждый укус, на каждый поцелуй Регулус реагирует так отзывчиво, что член Сириуса встает в мгновение ока. Его аристократичные пальцы скользят по телу в ответ, забираются под мантию снизу. Там только рубашка — её ткань такая тонкая, пропускающая весь холод с улицы, отдающая весь жар его тела. Когда Регулус проводит по мышцам пресса, и ведет пальцами по острым соскам, он весь покрывается мурашками. Нежная кожа ладоней скользит по члену старшего брата, который больше не может сдерживаться, вколачивается в его руку и стонет на полутонах ему в ухо, отчего Регулус возбуждается лишь сильнее. Сириус ставит между его разведенных в стороны коленей своё бедро и Реугул трётся — его тело идет волной, снова и снова, замыкая этот круг, замыкаясь на этих движениях. — Я скучал, Сириус. Не бросай меня больше, Сириус, — шепчет он как заведенный. Его член трется о плотную ткань брюк почти до боли, пока старший брат кончает ему в кулак. Сириусу нужна минута тишины — он тяжело хрипит в шею младшего брата. Там становится влажно от его дыхания. А потом он расстегивает штаны Регулуса, просовывает в них свою менее изящную кисть, упирается носом ему в висок и, глубоко вдыхая родной и приятный запах, шепчет обвинения с раздражением и любовью в голосе: «Попробуй еще хоть раз бросить меня, Регулус. Ты не пошел за мной. Я боялся, что никогда больше не смогу даже увидеть тебя, не то, что потрогать, Регулус. Это было так жестоко». Проводит большим пальцем по головке, делает член еще более влажным, и Регулус кричит, когда спускает в ладонь брата. Ему хватает лишь нескольких движений рукой, прежде чем он кончает, снова всхлипывая его имя. Сириус слизывает его сперму со своих пальцев, перед тем как достает палочку из кармана и произносит очищающие заклинания. — Давай договоримся, Регулус, — серьезно говорит брат, укутав младшего в мантию и свой красный шарф. — Если есть что сказать, мы не ждем. Говорим тут же. Особенно если дело касается нашей разлуки, наших отношений, нашего дома и, черт возьми, той фанатичной банды ебучего Тома Реддла. Регулус кивает, не глядя ему в глаза. Внутри образуется натянутый канат, который держит его спину ровнее. Сириус знает о них. Он скоро узнает, что и Регулус станет таким же. Слизеринец кивает и думает: «Какой же я урод!» Регулус наблюдает за своим значком, продолжает читать имя сотый раз, будто так просто забыть кем он является. Сириуса вот уже выжгли с семейного гобелена. Возможно, и у него получится выжечь свое имя. — Отцу говорил? Старший брат неправильно ловит его мысль. Хотя в такой ситуации он никогда бы не смогу угадать мешанину в голове слизеринца. Регулус только кивает. Сириусу понимает его без слов, потому что кивает тоже. Знает реакцию родителей на любое достижение своих сыновей. Никогда они не будут ими гордиться — Сириус предпочел не стараться, а Регулус мечтал добиться этого всю жизнь. Он только не знает, что сейчас у Блэков есть реально весомый повод для гордости. Сын скоро станет одним из первых Пожирателей Смерти. Ему осталось пару недель. Сириусу осталось пару недель до конца обучения — он сдаст экзамены и, вроде, собирается куда-то уехать. — Я действительно горжусь тобой, Рег. Это круто. Ты у нас не только ботан и представитель высшей элиты, но и руками неплохо работаешь. Брат играет бровями. Регулус улыбается наконец, не сдерживая себя. И улыбка выходит действительно веселой на эту глупейшую шутку. Возможно, это нервное. Возможно, он не хочет тратить их время на жалость к себе. — Ты меня помолчать позвал? — неуверенно спрашивает Сириус. Его собачья чуйка замечает подвох. Это будто витает в воздухе весь год, что они обжимались вечерами по пыльным кабинетам — недосказанность. Возможно, это из-за того, что они до сих пор скрываются перед всеми. Сириус предусмотрительно забирает карту Мародеров, чтоб те не смогли отследить, с кем именно их Бродяга встречается вечерами. Ни один слизеринец тоже не знает об их тайных встречах, иначе родители давно бы казнили их. Сириуса таким не напугать, он не очень-то дорожит репутацией в школе, не говоря уже о репутации среди высшего света. Но больно даже представить, через сколько пыток пройдет Рег, прежде чем его убьют за мужеложство и за близкородственный инцест — причем не понятно, что для них является большим грехом. — Нет, — голос младшего сегодня особенно нежный. — Ты готовился к экзаменам? — спрашивает лишь чтобы спросить и поворачивает, наконец, свои красные глаза к красивому лицу брата. — Не глупи, Рег. Я не зря 7 лет учился в школе, что-нибудь да вспомню. В ответ он закатывает глаза. Сириус берет его нежную ладонь в руку и тянет в сторону пустого класса. Они переговариваются по пути, Сириус рассказывает о том, как приятно бывает подшутить над Филчем, и торчать на улице весной ночью, когда воздух такой приятный и свежий после холодной зимы. Регулус верит ему на слово, он никогда не выходил из замка ночью. Он кивает потеряно, до сих пор думая о том, что скоро кроме этих воспоминаний у него ничего не останется. Сириус отвернется — это точно. Сириус ни из тех, кто поступается с принципами. Сириус убежит и бросит его одного. Злость бьет куда-то в грудь. Ладонь, уже упавшая на покрытые черной маггловской футболкой плечи, сжимает ткань. Вместе с ней в кулак попадает и нежная кожа. Сириус не сдерживается от выкрика, хотя это было не больно. К глазам Регулуса впервые за самый долгий и одновременно короткий год обучения подступают слезы. Он не может разрушить доверие Сириуса, которые так удачно получилось восстановить за этот самый прекрасный в его жизни период. Когда-нибудь ему бы пришлось выбрать. — Сириус, — привлекая внимание, шепчет он, чтобы голос не пропадал. — Я скоро стану Пожирателем Смерти. Глаза вперяются в него несдерживаемым испугом, будто Регулус стянул с себя мантию, превратился в их матушку и бросил непростительное. Тело под его нежной ладонью, сжавшейся в кулак, деревенеет. — Нет, — голос совсем чуть-чуть неуверенный. — Да. Мама сказала. — Мама может пойти нахуй! — рычит старший, не сдержавшись от крика. — На пасхальных каникулах нас уже знакомили с Темным Лордом. Так они его называют. Но Вальбурга настояла, чтобы обряд произошел летом. И в школу я приеду уже … уже в новом звании. Голос все-таки срывается на последней фразе. В глазах брата от испуга не остается и следа. В нём горит огонь — символ факультета, суть, которую не заглушить никаким образом. Футболка трещит в тонких пальцах, потому что брат вырывается из его внезапно ставших такими сильными рук. Глаза Регулуса как сквозь пелену видят мечущееся из угла в угол тело брата. Слизеринец бы не удивился, убеги тот сейчас. Регулус, возможно, и сам бы убежал в такой ситуации. Но он продолжает мерять комнату шагами, запустив пальцы в длинные волосы и выглядит по-блэковски сумасшедшим. Сириус выглядит родственником, у которого любимый человек умирает от неизлечимой болезни. Он выглядит так, будто брата уже не спасти. И Регулус знает, что это действительно так. По щекам наконец текут слезы и слизеринец понимает, почему брата было так плохо видно. — Покажи руки, — его голос хрипит. Регулус не понимает, тупо смотрит в эти серые, горящие ненавистью глаза. — Покажи руки, я должен знать! — кричит Сириус уже громко, как псих, не сдерживаясь. Сам тянется к его запястьям и его пальцы трепещут, когда он так же нежно, как всегда, расстегивает пуговицы на его рубашке. Он как ошалевший гладит чистые бледные предплечья брата, утыкается в них лбом, восстанавливая сбитое криком дыхание. — Почему ты не сказал раньше? А если бы в Пасху… Нет, не будем. Ты сказал, это главное. Раньше мы бы все равно ничего не смогли сделать, — когда он сбито говорит как будто сам с собой, нежные губы касаются его кожи и Регулус продолжает беззвучно плакать — практически обжигающие слезы текут по холодным бледным щекам — губы Сириуса следят эти дорожки от подбородка к распухшим глазам. — Я тебя им не отдам, ты меня слышишь? Регулус находит силы кивнуть в ответ. *** Регулус встает совсем рано в день ЖАБА. Мать обещала забрать его сегодня утром. Сириус станет взрослым, уже точно не принадлежащим чистейшей крови Блэков. Регулус станет Пожирателем смерти. Мать станет счастливее. Регулус надевает одну из черных футболок старшего брата, глупые непонятные джинсы, красивые и удобные ботинки, которые Сириус назвал берцами. Сверху он надевает мантию. Остальные в спальнях Слизерина даже не думают просыпаться. Его сосед, Барти Крауч, спит и видит очередной из снов, которыми грезит практически каждый слизеринец — почет, слава. Поговаривают, что и с ним знакомился Том Реддл. В его лице Темный Лорд точно получит сильного союзника. Регулус вздыхает с сожалением. Из их подземелья не видно солнца, но наколдованный темпус показывает рассвет. Регулус выбирается из-за портрета, боясь даже дышать слишком шумно, чтобы его не поймали сегодня. Сириус ждет на опушке леса, на той стороне Черного озера, облокотившись на кожаное сидение. Когда он видит брата, ничто не выдает его чувств, только глаза начинаются сверкать ярче — хотя, вероятно, это лишь солнечный рассвет отражается в его светло-серой радужке. На нем точно такая же одежда — разве что футболка зеленая, с каким-то дурацким принтом. Одним из тех, что висели в его комнате на площади Гриммо — в месте, которое когда-то было для него домом. Без мантии он выглядит шире и оттого больше Регулуса с его аристократичным скатом плеч. — Доброе утро. Он тянется сам, без опасения целует брата в открытую. Сразу глубоко, сразу по-настоящему. Вокруг ни одно человека. Но Регулус думает, смущаясь, что его не остановила бы и толпа людей. Поэтому он сам неуверенно обнимает его за талию. Привыкает к новым ощущениям. Внутри будто с каждой секундой разрушается вся неуверенность, скованность и страх, что были с ним на протяжении всего года. Еще пару секунд и он сможет вдохнуть полной грудью. — Ты все решил? — Да. — Тебе колдовать нельзя, а то найдут сразу. Это понятно? — Да. — Палочка только у меня. — И куда мы? К Поттерам? — торопит Регулус, остальное можно будет обсудить и потом. — Нет, куда-нибудь подальше. Сириус перекидывает ногу, сразу заводит гремящий на всю округу мотоцикл. Регулус только скидывает мантию, оставляя ее валятся здесь, в школе, кучкой безвольного мусора, садится за спиной брата и тут же утыкается лбом в широкое плечо. Возможно, Сириус действительно его спас. Воздух, такой приятный и свежий перед утренней жарой, вкусно наполняет его легкие.