Сломанная клетка

Они не включали свет, ведь в темноте всё чувствовалось острее: страх, желание, и та хрупкая нить доверия, которая вдруг протянулась между ними шатким мостом из стекла. Один грубый шаг мог вызвать такое землетрясение, которое мост по итогу выдержит, но под весом последующего цунами, увы, распадается на мельчайшие осколки в ещё беспокойную воду. Они режут не больнее грубых слов, просто задевают не то, не там и не вовремя. Куникида сидел на краю кожаного дивана, с настолько прямой спиной, что в совокупности с его ногами получалось ровно 90°. Гоголь стоял перед ним, облокотившись на стену, и в полумраке его фигура казалась почти цвета облаков средь голубого неба: бледная кожа, чистая синтетическая рубашка, ни капли не облегающая тело. На подлокотнике стояла незнакомая русскому бутылка. На японском он мало что лепетал и в душе не лепетал, что там написано. — У тебя дрожь, — сказал Куникида. Вовсе не спросил. Констатировал. — Холодно, — буркнул под нос Гоголь, постаравшись максимально пренебрежительно махнуть на очкарика рукой. Перчатки, кажется, давно уже потерялись где-то на комоде в прихожей. Но уже через секунду он, кажется, придумал что-то "мегагениальное". – Ты окно не закрыл, представляешь? Давай покажу, где имен-... — Чтобы ты меня оттуда сбросил? Гоголь усмехнулся, кратко, без обычного яркого смеха. Пальцы действительно подрагивали, когда он потянулся к пуговицам собственной рубашки, но справиться с ними в нечестной битве не смог. Слишком мелкие, слишком непослушные, активно пытаются вырваться, как бы копируя типичное поведение своего и так никудышного владельца. Куникида молча встал, с видом Сизифа после сотой попытки, отвёл руки русского шута в стороны и начал расстёгивать сам, пока Гоголь с максимально умным лицом смотрел на его кадык. Куникида был чуть выше, сантиметров таки на пять, хотя и младше, и сейчас, когда он стоял так близко, это почему-то казалось броским. — И ты всегда такой... Педар? — "уточнил" Николай, как бы разговаривая с человеком, что не внушал доверия. Язык казался поистине бескостным, в целом, как обычно. — Во-первых, педант, - Куникида поднял глаза с пуговиц. — А во-вторых, да. Тебе бы тоже стоило поучиться. Пуговиц не осталось, так что одним лёгким движением ткань с тихим шуршанием упала на пол, обнажая торс. В полумраке шрамы казались особенно бросающимися: слегка бледные полосы на гладкой коже, старые и новые, длинные и короткие, пересекающие грудь и рёбра сложным узором, который мог соперничать только с узорами дядюшки мороза на зимних окнах. И явно не в свою пользу. Николай внутренне сжался, готовясь к вопросам, к жалости, к отвращению и всякой такой моральной этике. Это настолько шаблонно и в природе каждого человека типа Куникиды, что вызывает рвоту желчью. Особенно на завтрак в воскресенье. Но детектив просто поднял руку и осторожно, подушечками пальцев коснулся самого-самого длинного и древнего рубца, того, что тянулся от ребра до пояса, совсем нагло продолжаясь где-то под тканью брюк, как бы соблазняя: "Хочешь посмотреть, где я кончаюсь? Кончи сначала сам!" — Больно было? - тихо спросил он, остановившись в районе середины с погрешностью в несколько миллиметров, или больше, или меньше. — Тогда да. Сейчас нет. — Кто? — Человек, - Гоголь усмехнулся криво. - Я его убил. Потом. А вот два года назад— Куникида шикнул на него и молча продолжил смотреть на шрам, будто это объясняло всё, даже то, что объяснить невозможно, и ему этого было вполне достаточно. Как будто его никогда не волновали чьи-то страдания, чьи-то проблемы, чья-то смерть. Он вдруг наклонился и, убрав с него палец, поцеловал шрам. Гоголь вздрогнул от неожиданности. Впервые его фишку не только украли, но и переиграли против него. Губы Куникиды были тёплыми и мягкими, двигались размеренно, теперь уже касаясь каждого рубца по очереди: от рёбер к груди, по ключицам, держа мозолистую руку на плече, поднимаясь выше. Он целовал, словно мог стереть это, залечить, скрыть, сделать так, чтобы Гоголь забыл, а вместо этого запомнил кое-что другое. — И что ты делаешь? - выдохнул Гоголь, когда губы Куникиды коснулись особенно чувствительного места у основания шеи. Он даже и не знал, что оно у него было. Надо будет придумать ему кличку и купить ошейник. Гоголь зажмурился и почувствовал, как глаза защипало в уголках. Конечно, ему не ответят так сразу, зато заставят почувствовать. — Доппо-кун, ты жестокий троглодит... — Но ты лучше. Гоголь запустил пальцы в его волосы, которые были мягкие, чуть влажные от пота, потянул и притянул ближе. Куникида поднял взгляд, и они встретились глазами. В глазах Куникиды не было ожидаемой жалости. Только странная, непривычная русскому нежность и немой вопрос: "Можно?". Гоголь комично сглотнул, комок в горле мешал дышать, но он кивнул. Куникида раздевал его дальше, медленно, не торопясь. Гоголь правда пытался стоять неподвижно, только дыхание сбивалось, когда пальцы Куникиды случайно задевали особо похабные места. И правда старался не скулить как щенок долматинец, чей хозяин держит в руке корм, даёт понюхать, но не поглотить. Щеночек виляет хвостиком, опускает мордочку на лапки, ушки падают, а кушать не дают. — Расслабься, - отчеканил Куникида, когда брюки упали к лодыжкам. Он говорил так, как будто зачитывал самый первый пункт дня, что знал наизусть. — Я не знаю, как расслабиться, — откровенно ответил Гоголь и потянулся к нему сам. Начал расстёгивать его глаженную рубашку, бесяче ровные пуговицы, пару из которых Гоголь от злости к чему-то оторвал. Прокатившись по полу, они издавали звук брошенных золотых монет, просто не такой приятный и не вызывали желания броситься за ними. Под рубашкой оказалось тело, которое Гоголь и ожидал увидеть, жилистое, поджарое, без лишнего. Но были и неожиданности. Старый круглый ожог на левом плече, будто от взрыва. Шрам на предплечье, похожий на порез от мачете. И россыпь мелких свежих царапин. — Откуда этот? - Гоголь беспардонно тыкнул в ожог. — Дазай, — вздохнул Куникида. — Он решил проверить, смогу ли я поймать гранату за секунду. — И смог? — Нет. — А я бы смог. Лузер. Гоголь усмехнулся, но смотря на партнёра, чувствовал с неприязнью, как внутри разворачивается что-то грандиозное. То самое, от чего он бежал всю жизнь. Привязанность. Желание остаться. — Доппо-кун... — проскулил он, сделав максимально плаксивое лицо побитого щенка. Корма не дали, так и пнули грязным ботинком под дождь на улицу. — Кажется, я совсем пропал - и, обхватив его лицо обеими руками, намеренно посильнее сжав щёки, стараясь, чтобы остались следы и боль, поцеловал его. Однако поцелуй был неловким. Губы столкнулись под неудачным углом, зубы царапнули нижнюю губу, послышался подозрительный стук, но Гоголь целовал жадно, отчаянно, будто пытался напиться после многолетней жажды. Эдакий поцелуяпийца, тем более, что какой-то железный привкус присутствовал. Куникида отвечал осторожнее, но не менее горячо. Его руки скользнули по спине Гоголя, прижимая ближе, стирая последние миллиметры расстояния между ними. — На диван, - выдохнул Куникида между поцелуями. - сюда. Они опустились, подушки полетели в сторону, ибо им было незачем занимать лишнее место. Гоголь оказался сверху, с коленями по бокам от бёдер Куникиды, ладони упираются в упругую, скорее плоскую, но грудь. В темноте лицо детектива казалось высеченным из камня: резкие черты, плотно сжатые губы, глаза без очков, в которых отражается слабый лунный свет из окна. Зрачки увеличены настолько, что, может показаться, что это трудовик стереотипной русской школы по пятницам, а не гордый бывший учитель математики в Японии. — Расслабься, — повторил Гоголь его же слова, мысленно ухмыляясь своей "мести". — Я не знаю как... — Куникида запнулся. — Я никогда не был с мужчиной. — Я догадался. — Это заметно? Гоголь ухмыльнулся и с особым выражением лица отрицательно покачал головой, хотя читалось "Да. Очень". Куникида перехватил его руку, поднёс к губам и поцеловал ладонь. Потом запястье, где бился пульс, слушая ускорение. Гоголь выдохнул и позволил себе упасть в это чувство. Они двигались плавно, будто во сне. Куникида касался его везде, куда мог дотянуться: бёдра, живот, грудь, шея, лицо, рёбра. Его пальцы исследовали, гладили, массажировали, разминали. Он целовал ямочку под кадыком, мочку уха, отчего по позвоночнику Гоголя бежали мурашки. Обычного Коли здесь не было, был другой — голый, уязвимый, пугающе живой. Гоголь всхлипнул и прижался лбом ко лбу. Куникида перевернул их, укладывая Гоголя на спину, и навис сверху. В его глазах теперь горело что-то более тёмное и горячее, новое-неизученное. Куникида двигался невероятно медленно, будто растягивал само время, а не того, кого должен. Его пальцы скользили по внутренней поверхности бёдер Гоголя, поглаживали, дразнили, но не шли в само русло. — Ты издеваешься? - выдохнул Гоголь, выгибаясь. — Нет, - Куникида поцеловал его между солнечным сплетением и сердечным центром, целясь, как хирург, а губы скальпель. - Я хочу, чтобы ты запомнил каждое прикосновение. — Я уж точно запомню. Я всё запомню. И тогда, когда ты будешь меньше всего ждать, я— — Терпи. Гоголь застонал от нетерпения, но спорить не стал. Позволял Куникиде делать то, что тот хотел — целовать, гладить, дразнить, доводить до визга и снова отступать. Николай даже пинал его, но не работало. Куникида ведь не советский телевизор. Когда пальцы Куникида наконец коснулись самого чувствительного места, Гоголь выгнулся дугой и вцепился в его плечи сильнее, чем оно того стоило. И когда этот скользкий тип только успел смазать пальцы? — Тише, — шепнул Куникида. - Это масло. — Ты... подготовился? Серьёзно? Заранее? — Я всегда готовлюсь, — в голосе Куникида послышалась некая гордость. Гоголь рассмеялся сквозь стон, уже размышляя шалость. — Доппо-кун, я обязательно сожгу твой блокн... охт... Дальше говорить стало невозможно. Куникида двигал пальцами не спеша, осторожно, расширяя, подготавливая, и Гоголь чувствовал, как его мозг просто улетал на крыльях наслаждения. Остались только ощущения — жар, давление, нежность чужих рук и тихий голос, который шептал что-то на японском, очень хорошее, очень. Когда Куникида убрал пальцы, Гоголь почувствовал у своих бёдер нечто большее, он на секунду испугался. Слишком реально. Слишком много. Слишком... — Смотри на меня, - приказал Куникида. - Не отводи взгляд. Гоголь посмотрел. В глазах детектива не было грешной пелены желания — только странная, пугающая нежность и обещания. — Я войду, - сказал Куникида. - Если будет больно, скажи. Мы остановимся. — Не останавливайся, - Гоголь проскулил - Иначе я подорву твоих коллег. Сегодня же. Куникида вошел. Медленно. Осторожно. Сантиметр за сантиметром, дюйм за дюймом, давая привыкнуть, давая принять и ощутить каждую часть плоти. Гоголь закусил губу до крови, чтобы не закричать на всю квартиру. Было больно, жарко, почти невыносимо. Но сквозь боль пробивалось что-то, что было заполненностью, ощущением, что пустота внутри заткнулась. — Ты как? - выдохнул Куникида, прекратив свой чуткий темп. — Хорошо, нормально, чисто, сойдёт, всё путём, стол, вообще спокойной ночи, ядерный реактор, - пробормотал Гоголь, вспоминая все известные слова на японском, обозначающие порядок. Или просто японский набор слов. В голове ничего не укладывалось на полки, и даже свой любимый пирожок он бы не смог сейчас взять - Быстрее. Куникида двинулся. По-медовому тягуче, будто боялся сломать. Гоголь обхватил его ногами, притягивая ближе, глубже, и застонал в голос, когда угол изменился и что-то внутри отозвалось вспышкой удовольствия. Ритм резко ускорился, дыхание сбилось, комнату заполнили звуки влажные, хлюпающие, перемежающиеся стонами и сбитыми шёпотами на двух совершенно разных языках, рваными поцелуями. Гоголь царапал его спину, оставляя красные полосы, не настолько прямые, чтобы напоминать рельсы, но всё же. Ему просто нужно было оставить след, отметить, сделать так, чтобы Куникида не забыл этот вечер. Может быть, он станет причиной его очередного шрама, который когда-нибудь увидит идеальная будущая спутница жизни детектива, года через три. Куникида сжимал его бёдра так крепко, что наверняка останутся синяки, надолго. Он двигался всё быстрее, всё глубже, и в какой-то момент Гоголь перестал соображать, где он и кто он. Осталось только это тело, эти руки, этот жар и глаза напротив, тёмные, расширенные, полные такого же безумия. Они кончили почти одновременно. Куникида глубоко внутрь, с хриплым стоном, уткнувшись лицом в шею Гоголя. Николай между их животами, выгибаясь и впиваясь ногтями в плечи детектива. Несколько мгновений они просто лежали, пытаясь отдышаться. Потом Куникида осторожно вышел и лёг рядом, притягивая Гоголя к себе. — Больно? - спросил он, касаясь искусанной губы. — Замолчи, - пробормотал Гоголь, откидывая руку и утыкаясь носом в его плечо. - Просто дай мне минуту. — Сколько тебе понадобится. Гоголь молчал. Лежал, чувствуя, как бьётся сердце Куникиды под его щекой, как медленно успокаивается дыхание, как чужие пальцы гладят его по спине, распутывая спутанные волосы, ведь они выглядели хуже, чем если бы он водил по ним воздушным шариком полчаса. Гоголь не касался в ответ, но и не решался сопротивляться. Завтра будет новый день. Завтра они снова станут врагами. Но сегодня, в этой ночи, в этой квартире на краю Йокогамы, они были просто двумя людьми, которые нашли друг друга в темноте. И этого было достаточно. По крайнем мере пока.