Служебный облом

Его повышение странный предмет: оно как бы есть, но его как бы нет. В региональном он поднялся до зама самого. Теперь сам – это он. Но в Залуп-Энске. Здесь даже пробок нет. Что можно сказать о городе без пробок? Что в нем не торопятся. Даже табличку на дверь не повесили к его приезду. Этому офису нужен новый герой. Табличку с утра скинул в задачи дизайнеру. Если еще не готово, прольется первая кровь. В приятном командирском задоре он прошествовал по опенспейсу к парнише. У того глаза в экране, уши в наушниках. Оттуда ломится Раммштайн. Хлопнул его в плечо – дрогнул. Вынул наушники. – Как успехи с табличкой? Он открыл нужный файл. – В следующий раз дай знать, не жди, пока спросят. Он слегка кивнул вместо ответа. Немой что ли? – Так, Покусаев Евгений Викторович, директор… а подвинь логотип на пару миллиметров вот сюда. Евгений Викторович наклонился показать. Почуял у него над плечом купаж легчайших индивидуальных запахов: лосьон после бритья, едва уловимый отзвук кофе, чистый воротник, чистые волосы, свежесть молодой кожи. Парниша подвинул лого и сам чуть подвинулся. Ишь, недотрога. А красивый. Такой неброской красотой, в которую надо всмотреться. Сдержанный всем своим существом: чертами лица, очками без ободков, одеждой, движеньями. Рабочим местом без особых примет. Ни любимых печенек, ни крошек, ни фоток, ни маленьких предметов, какими занимают руки на созвоне, кружка и та корпоративная. Никакой «легкой, ласковой, человечной трухи». Единственный намек на личное – обои на компе, там садик Сен-Жермен. И Раммштайн. Это может быть занятно. А он-то, было, оставил надежду на такие развлечения в таком городе. – Все, – выдохнул ему в ухо. – Отправляй куда надо, узнай, когда сделают. Как зовут? – Ростислав. Не немой. Слава, значит. Имена как духи, звучат по-разному на разных людях. На нем звучит манком. – Как ответят – зайди ко мне. Попытка первая. Не пытка. Было открыто, но он все равно постучал. – Табличка завтра будет. – Спасибо. Ты садись, – Евгений Викторович прикрыл дверь со смешком. – Как тебе нравится этот честерфилд? Понятно, каждый маленький человек хочет большой диван, но надо же иметь чувство меры. Он же величиной с Титаник! А кабинетик… гармонирует скорей не с этим диваном, а с этим городком. Он подошел к окну с видом на площадь, где зодчие в спецовках возводили каркас елки. – Признаюсь, теснота утомляет с непривычки. И в целом переезд такое дело, знаешь. А я даже не в курсе, где здесь отдохнуть, расслабиться... Весь этот псевдотарантиновский монолог сводился к одному: – Покажешь мне город? – Я? – на лице прорезалось удивление. Самую малость, в подъеме бровей. – Знаете, я не знаток… где отдыхают. Лучше спросите других, или погуглите. – Мне других не надо, Слав. Тебя хочу. Понимаешь? Он сперва не понял, а потом как понял. Пристыл к дивану, взгляд потуск, притупился, будто о преграду. Облом, понял Евгений Викторович еще до того, как он мотнул головой. – Извините, работать надо. И ушел, не взглянув больше. Попытка вторая. Деловая. Воспитанные люди после такого делают вид, что ничего не было, и общаются только по делу. Но кабы Евгений Викторович всегда вел себя прилично – не стал бы начальником. – Слава! Тот сидел без наушников. Плечи напряглись. Ух, помять бы! – Зайди ко мне. Зашел. Приглашенье к честерфилду свайпнул как рекламу, дернув подбородком. Кофе туда же. – Ладно, будем без прелюдий. Видел я тут в бухгалтерии твою зарплату. Устраивает тебя такой доход? Он пожал плечом. – Нормально. – А я считаю, можно и побольше. Евгений Викторович распахнул бежевый пиджак, достал свой Паркер, настрочил в кубарик, и бросил записку на отлет как чек. – Вот на столько. В час. Сверхурочные, так сказать. Слава прихмурился в своей аскетичной манере. – У нас же по полторы ставки за первые два часа. А здесь… до утра что ли? – Может и до утра. Ты молоденький, да и я не старый. Евгений Викторович масляно улыбнулся. Острая догадка Славу взломала. Краска ударила в лицо, он весь задрожал. – Вы! Да как вы… – Что, мало? Ну знаешь, кто больше берет, у тех навыки соответствующие. Но тут недолго научиться. Давай пока столько, стажировка, так сказать, а потом договоримся. – Оставьте со мной эти разговоры! Какой текст, какие слова! Не на хуй послал, а как в книжках перед дуэлями. Какой интеллигентный мальчик. – Или что? – Ищите нового дизайнера! Я это терпеть не буду! – Считаешь, ты достаточно хорош для таких заявлений? – Достаточно, чтобы найти работу без… сверхурочных! Пакость какая… И вон. Мы такие гордые! Гордые и глупые. Мог бы совместить приятное с полезным. Все равно он его поимеет. На честерфилде, на столе, у окна с видом на елку. Засунет в него что захочет: член, кулак, Паркер. Ему трудно станет сидеть. Его тонкие губы вывернутся, нальются цветом от поцелуев и дел под столом. Там Евгений Викторович снимет с него очки, будет одной рукой шухерить в прическе, другой гладить его теплую шею в испарине, осязать, как член распирает ему горло. Кончит на личико. – Какой я порочный, самому страшно, – приговаривал он, запираясь в кабинете. Он так не дрочил с начальной школы. Попытка третья. Скандальная. На новогоднем корпоративе Слава выпивал для приличия, да и сидел тут, наверно, по той же причине. Далеко сидел, негодник. Красивый сидел, в костюмчике. И восхитительно розовел от вина. А Евгений Викторович – от водки. И не только розовел, но даже и краснел, и наливался пурпуром. Вышел на мороз, подымить у тихого заснеженного фонтана. И тут выходит он. – Радость моя! Угощайся, – и протянул ему пачку, с досадой приметив там надпись «ИМПОТЕНЦИЯ». – Не курю. – А куда же ты? Слава глянул в телефон, поморщился. – Домой. До свидания. Он придержал ему локоть, сказал так нежно, как только умел: – Подожди, не уезжай без меня, – погладил по румяной щечке. Тот отпрянул. – Идите вы… тоже домой. Вы пьяны. Евгений Викторович «оставил разговоры» и перешел к действиям. Кинул окурок в фонтан. Обнял, стал жадно клевать в щеку, в ухо, в волосы, под воротник пальто, где тепло и вкусно пахнет, льнул болезненным стояком, руками везде лез и всем завладевал: дрожащими плечами, верткими боками, задом. Пульсирующее хмельное сознание сузилось до единственной цели нагнуть прямо сейчас. Вставил пальцы между его напряженным животом и брюками, дернул вниз – не пошло. Неуклюже нашарил пряжку ремня. Его оттолкнули. – Ну не ломайся, Славочка! Ну у тебя же тоже хуй, войди в положение! Будь просто любезным, ну! Славочка снял очки, положил их с телефоном на бортик фонтана. У Евгения Викторовича треснуло под ухом, будто петарду взорвали. И стало очень больно зубам. Он удивленно упал. Язык жгуче онемел там, где он его прикусил. Во рту прорвало кровью. Слава зачерпнул снег, протер руку. – У меня что, на жопе табличка «Приют для извращенцев»? Может у меня петушиный партак на лице, а? Посмотрелся в телефон. – Нихрена. Что вы лезете все! – Я не все, я люблю! – изо рта капало. – Засунь свою любовь себе в задницу. – Себе не хочу, тебе хочу! Евгений Викторович понял, что сейчас его будут бить ногами. Но тут подъехало такси. – Свинья, – сказал Слава, надел очки и оставил его на окропленном красненьким снежке со стояком, с разбитым сердцем, и битым ебалом. С наступающим, бля. Наутро болело все: лицо, похмельное тело, душа. Больно было видеть Славу. Хотелось какого-то жеста. Цветы – чересчур. Кофе принес. Хороший, не растворимое дерьмо. Жест проигнорировали. – Зайди ко мне, пожалуйста. – Нет. – Просто поговорить. – Здесь говорите. – Знаешь, я все еще твой начальник, – звучало не очень начальственно, шепеляво. – Я подал по собственному. Евгений Викторович ослаб в ногах, половил рукой в воздухе, нашел опору в столе. – Ну не горячись. – Я предупреждал. – Прости меня, – прошептал. – Выпил лишнего, и… все через жопу. Я же правда влюбился. Я спать сегодня не мог из-за всей этой... Я же совсем не так хотел! – А я никак не хотел. – Ну хорошо, я отстану. Я больше не буду, слышишь? Не уходи! Ну куда ты пойдешь? У вас тут по три месяца нормальную работу ищут. Фрилансом перебиваться будешь? Курьером? Ручки собирать? – Вас не касается. Ах так! – Повежливей. Тебе еще отрабатывать по закону, никуда не денешься. Срок этот можно и осложнить. – Я тоже могу осложнить. Рассказать, откуда у вас бандитская пуля. Понравится вам такая слава «у нас тут»? – Что ж молчишь? – Скандалов не люблю. Да видно придется замараться. Но я-то уйду, а вам еще с ними работать. – Пфф, никто тебе не поверит. – Рискнете? Евгений Викторович оглядел опенспейс, мирно гудящий с похмелья. Вчера с ним чокались, а завтра руку жать побрезгуют. Какой он тогда начальник? Не рискнул. После он узнал от сплетников, что Слава переехал в Питер: – Давно хотел, но держало что-то. Отпустило, видать. И все же, где же у него кнопка…