Я постерегу

В парке было сыро и безлюдно. Низкое октябрьское небо сеяло на землю мелкую, противную морось, которая не столько мочила, сколько пропитывала одежду липкой влагой. Азур любил такую погоду. Она располагала к долгим, обстоятельным прогулкам, когда можно идти рядом, слушать шорох шин по мокрому асфальту и чувствовать тепло человека, идущего плечом к плечу. Ту Тайм этого тепла не чувствовали. Или делали вид, что не чувствуют. — Азур, если ты ещё раз спросишь, не замёрз ли я, честное слово, я прыгну в этот чёртов пруд, — буркнули они, засовывая руки глубоко в карманы своего чёрного худи. Капюшон был натянут так низко, что из-под него виднелся лишь кончик бледного носа. — Не прыгай, — спокойно ответил Азур, поправляя на плече лямку рюкзака. В рюкзаке лежал термос с чаем, два бутерброда, яблоко, шоколадка и запасной плед. На всякий случай. — Я просто хочу убедиться, что тебе комфортно. Температура воздуха упала на два градуса за последние полчаса, и ветер усилился. — Гениально. Ты — ходячий метеопрогноз, — огрызнулись Ту Тайм, но их голос дрогнул. То ли от холода, то ли от чего-то другого. Азур уловил эту дрожь. Он знал. Знал их манеру прятать всё тёплое и настоящее под колючей проволокой грубости. Его это не обижало. Наоборот, умиляло. Как ёжик, который фырчит, но в ладонь всё-таки тыкается влажным носом. — Хочешь горячий чай? — предложил он, делая шаг ближе. Разница в росте была заметной: ему приходилось слегка наклонять голову, чтобы видеть их макушку. — Не хочу. — А я предлагаю. Остановимся вон у той скамейки. Она сухая, под навесом. Ту Тайм ничего не ответили, но и не стали протестовать, когда Азур, достав из рюкзака плед, ловко расстелил его на скамейке, прежде чем сесть самому. Они плюхнулись рядом, на самый край, всем своим видом демонстрируя, что находятся здесь исключительно из жалости к его занудству. Азур открыл термос. Вкусно пахнуло мятой и лимоном. — На, — он протянул им кружку. — Согрей руки. И тут он заметил. Ту Тайм, чтобы взять кружку, пришлось вытащить руку из кармана. Сделали они это резко, дёргано, словно вор, крадущий кошелёк. Но Азур смотрел на них всегда. Всегда. Это было частью его «чрезмерной» заботы — он наблюдал, чтобы вовремя заметить опасность. Он заметил. На бледном запястье, чуть выше манжеты съехавшего вниз рукава, проступали сквозь кожу свежие, воспалённо-розовые линии. Не царапины от веток. Не следы кошачьих когтей. Ровные, тонкие полоски, некоторые из которых всё ещё выглядели влажными. Время будто остановилось. Морось за окном перестала существовать, запах мяты исчез, даже собственное дыхание, казалось, замерло в груди. В голове у Азура, всегда такой ясной и логичной, воцарилась оглушительная, ватная тишина. А потом её разорвал миллион мыслей одновременно: «Когда? Почему? Как я мог не заметить раньше? Как я мог позволить этому случиться?». Ту Тайм перехватили его взгляд. Их лицо скрывал капюшон, но Азур увидел, как напряглась спина. Рука с кружкой дёрнулась, чай плеснул через край, обжигая пальцы. Они даже не вскрикнули. — Не смотри, — глухо, севшим голосом сказали они. Грубость исчезла. Остался только страх и глухая, безнадёжная злость. — Не твоё дело. Отвернись. Вместо того чтобы отвернуться, Азур медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, поставил свой рюкзак на землю и повернулся к ним всем корпусом. Его лицо, обычно спокойное и мягкое, стало серьёзным до каменности. — Ту Тайм, — его голос прозвучал низко и хрипло, как будто он сам сдерживал крик. — Покажи мне. — Пошёл ты. — Покажи. Мне. — повторил он, делая ударение на каждом слове. Это был не вопрос. Он протянул свою большую ладонь, раскрытую, тёплую. Ту Тайм смотрели на неё, как на раскалённый уголь. Ладонь не исчезала, не отдёргивалась, не превращалась в кулак. Она просто ждала. Терпеливо, надёжно. Их защитная стена, построенная из колкостей и отрицаний, дала трещину. Очень медленно, с таким видом, будто они идут на эшафот, Ту Тайм положили свою ледяную, дрожащую руку поверх его ладони. Рукав задрался ещё выше, открывая всю картину. Азур осторожно, кончиками пальцев, сжал их запястье. Не больно, а словно пытаясь удержать что-то очень хрупкое и ценное от падения в пропасть. Он смотрел на порезы. Не отворачиваясь, не морщась. Он рассматривал их так, как смотрит врач на рану больного, чтобы понять, как лечить. Их было много. Старые, уже побелевшие шрамы, пересекающие вены тонкой паутиной. И поверх них — свежие, яркие. Некоторые совсем недавние, с запёкшейся тёмной кровью. Сердце Азура сжалось в тугой, болезненный узел. Ему захотелось завыть. Завыть от собственного бессилия, от той боли, которую они причиняли себе, от того ада, что творился у них внутри, пока он рядом пил чай и рассуждал о погоде. — Сколько? — спросил он, не поднимая глаз. — Давно это длится? Ту Тайм молчали. Их плечи мелко вздрагивали под дутым худи. — Ту Тайм, пожалуйста, — в его голосе впервые появилась мольба. Огромный, высокий парень, который всегда был для них скалой, сейчас молил, глядя на их израненную руку. — Скажи мне. — Давно, — выдохнули они. Голос был чужим, пустым. — Не считал. Азур кивнул, принимая эту информацию. Его мозг лихорадочно работал. Нужно обработать. Нужно перевязать. Нужно увезти их отсюда. Нужно, нужно, нужно… — Тебе больно? — спросил он глупость. — А тебе какая разница? — огрызнулись они, но огрызок вышел слабым, больше похожим на жалобу. — Самая прямая. — Азур, наконец, поднял на них глаза. В его взгляде не было ни капли жалости — той жалости, которую Ту Тайм ненавидели больше всего на свете. В нём была такая бездна боли, что они вздрогнули. Он будто говорил: «Я чувствую это с тобой. Это и моя боль тоже». — Как ты… Как ты мог это сделать со мной? — тихо спросил Азур, и этот вопрос прозвучал страшнее любого крика. — Я же рядом. Я всегда рядом. Почему ты не пришёл ко мне? — Чтобы ты начал меня спасать? — выплюнули Ту Тайм, пытаясь выдернуть руку, но он держал крепко, но бережно. — Чтобы ты носился со мной, как с хрустальной вазой? Чтобы читал нотации? Я не хочу быть твоим проектом, Азур! — Ты не проект! — впервые повысил он голос. — Ты — это ты! Идиот ты маленький! — он притянул их руку к себе и, прежде чем Ту Тайм успели что-то сообразить, прижался губами к их запястью, чуть выше порезов, к чистой коже. Поцелуй был нежным, почти невесомым, но в нём было столько отчаяния, что у Ту Тайм перехватило дыхание. — Ты нужен мне. Живой. Целый. Понимаешь? Со всей своей дурью, со всей своей колючестью. Ты нужен мне именно такой. Но с этими, — он кивнул на её руку, — я не справлюсь один. Нам нужна помощь. — Не надо… — прошептали Ту Тайм. Капюшон наконец слетел с их головы, открыв бледное, мокрое от дождя и слёз лицо. — Не надо врачей, Азур. Я не могу. Они будут смотреть… Осуждать… — Никто не будет осуждать. Я буду рядом. Я обещаю. Я всё время буду рядом. Будешь злиться, будешь пинать меня, кусать, посылать куда подальше, но я не отойду от тебя ни на шаг, пока тебе не станет легче. — Он говорил быстро, горячо, сбивчиво. Его чрезмерная заботливость сейчас выплёскивалась наружу мощным, всепоглощающим потоком. — Если тебе снова захочется это сделать, ты придёшь ко мне. Разбудишь меня посреди ночи, придёшь с ножом — и мы вместе его выкинем. Мы будем драться, мы будем кричать друг на друга, но ты больше никогда не останешься с этим один. Ту Тайм смотрели на него во все глаза. С их ресниц капали слёзы, смешиваясь с дождём на щеках. Впервые в жизни их защитный панцирь не просто дал трещину — он разлетелся вдребезги. Перед ними сидел не просто занудный парень, который вечно совал им шарф и чай. Перед ними сидел человек, для которого их боль была реальной и невыносимой. — Мне страшно, — выдохнули Ту Тайм. Всего два слова. Самые честные слова за последние несколько лет. — Я знаю, — Азур кивнул, привлекая их к себе, укутывая в плед вместе с собой. Ту Тайм вжались лицом в его мокрую куртку и беззвучно затряслись в рыданиях. Азур гладил их по спине, по мокрым волосам, шептал что-то бессвязное и успокаивающее. Он был высокой, надёжной стеной, которая наконец-то понадобилась. В рюкзаке так и остался лежать нетронутым термос. Чай давно остыл. Но Азуру сейчас было всё равно. Он баюкал в своих руках самое хрупкое и драгоценное сокровище, которое только существовало в его мире, и думал о том, что завтра же найдёт лучшего психотерапевта. И будет ходить с ними на каждый приём. Будет держать их за руку, если им станет страшно. Он сделает всё. — Пойдём домой, — прошептал он, когда рыдания стихли, сменившись усталым, обессиленным сопением. — Пойдём домой, и я обработаю твои руки. Ту Тайм слабо кивнули, не в силах говорить. Они чувствовали себя опустошёнными, вывернутыми наизнанку. Но в этой пустоте, впервые за долгое время, не было боли. Было только странное, незнакомое, пугающее своей новизной тепло. Они встали со скамейки. Азур, не спрашивая разрешения, взял их маленькую, холодную ладонь в свою большую и тёплую и сжал её так крепко, будто боялся, что ветер унесёт их от него. Ту Тайм не вырывались. Они только шмыгнули носом и, опустив голову, побрели рядом, позволяя этому огромному, заботливому до безумия человеку вести их сквозь дождь, сквозь страх, сквозь всё, что было дальше. — Я всё равно считаю, что ты перегибаешь палку со своей опекой, — хрипло пробормотали они через минуту молчания. — Обязательно, — серьёзно кивнул Азур. — Я буду перегибать. Каждый день. Привыкай. И впервые за этот вечер Ту Тайм, кажется, совершенно не хотелось с ним спорить. Обработка ран заняла почти час. Азур, несмотря на свою обычную суетливость, действовал спокойно и уверенно. Ту Тайм сидели на краю ванны, молча наблюдая за тем, как он ловко орудует ватными дисками, перекисью и бинтами. В ванной горел мягкий свет, за окном шумел дождь, и во всём этом было что-то неправильное, сюрреалистичное. — Не больно? — спросил он в сотый раз, прикладывая к запястью мазь. — Если ты спросишь об этом ещё раз, я начну орать, — беззлобно ответили Ту Тайм. Голос у них сел окончательно. Они устали. Устали так, как не уставали никогда в жизни. Казалось, из них вынули все кости и оставили только кожу, наполненную свинцом. Азур закончил бинтовать. Белая марля контрастировала с бледной кожей, скрывая под собой всё то, о чём они оба старались сейчас не думать. — Чай будешь? — спросил он, убирая аптечку. — Настоящий. С мёдом. Я принесу в комнату. Ту Тайм кивнули, не доверяя голосу. Азур помог им подняться и довёл до своей спальни. Он уложил их на свою кровать — большую, с мягкими серыми одеялами — и укрыл пледом. Ту Тайм чувствовали себя неловко, зажато, но сил протестовать не было. — Лежи, — коротко приказал он и вышел. Оставшись одни, Ту Тайм уставились в потолок. В голове было пусто и шумно одновременно. События вечера прокручивались в мозгу, как заезженная пластинка. Как он посмотрел на их руку. Как побледнел. Как прижался губами к запястью. Как сказал: «Ты нужен мне. Живой». Никто и никогда им такого не говорил. Вернее, говорили, наверное, но не так. Не с этой пугающей, абсолютной искренностью. Они прикрыли глаза. Запах в комнате был азуровский — чистый, чуть отдающий древесиной и мятой. Спокойный. Надёжный. И от этого спокойствия на душе становилось ещё тревожнее. Потому что они не привыкли к спокойствию. Они привыкли к борьбе, к боли, к тому, чтобы отталкивать всех, кто пытался приблизиться. А он не оттолкнулся. Он просто стоял и ждал, пока они упадут ему в руки. Вернулся Азур с двумя огромными кружками, от которых валил пар. Поставил их на тумбочку, сел на край кровати и протянул руку, убирая с лица Ту Тайм прилипшую прядь волос. — Расскажешь? — тихо спросил он. — Не сейчас. Можешь вообще никогда не рассказывать, если не захочешь. Но если расскажешь — я выслушаю. Ту Тайм молчали долго. Смотрели в потолок, кусали губы, сжимали и разжимали пальцы под одеялом. Азур не торопил. Он просто сидел рядом, большой и тёплый, и его присутствие было подобно стене, за которой можно было спрятаться от урагана. — Я не знаю, с чего начать, — наконец выдохнули они. — Это просто… Это всегда было. Сколько я себя помню. Голова… она не замолкает. Она говорит, что я никчёмный, что всё бессмысленно, что я только занимаю место. И иногда становится так больно внутри, что единственный способ сделать тише — это… это сделать больно снаружи. Азур слушал. Его челюсти были сжаты так, что на скулах ходили желваки, но он молчал, позволяя им говорить. — Я пытался перестать. Честно. Ради тебя пытался. Но когда накатывает, всё исчезает. Остаётся только этот голос и желание, чтобы всё прекратилось. Хотя бы на минуту. — Они говорили отрывисто, сбивчиво, будто выдирали каждое слово из себя клещами. — А сегодня просто был плохой день. Очень плохой. И я сорвался. — Это не срыв, — тихо сказал Азур. — Это болезнь. И её можно лечить. Ту Тайм фыркнули, но вышло жалко. — Лечить. Прямо как простуду. Сходил к врачу, попил таблетки — и готово. — Нет, — Азур покачал головой. — Это не быстро. Это трудно. Это больно. Но это возможно. Я буду рядом, чтобы тебе не приходилось проходить через это одному. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Завтра мы ищем тебе психотерапевта. Я уже нашёл несколько вариантов. Посмотришь, выберешь, кто тебе понравится. Хочешь — я пойду с тобой на первый приём. Хочешь — постою под дверью. Как скажешь. Ту Тайм приподнялись на локтях, глядя на него с искренним изумлением. — Ты уже нашёл? Когда успел? — Пока вы отдыхали, я сидел в телефоне, — пожал плечами Азур, будто это было само собой разумеющимся. — Ты… — Ту Тайм открыли рот, чтобы выдать очередную колкость, но не смогли. Вместо этого их глаза снова предательски защипало. — Ты ненормальный. — Знаю, — он улыбнулся, мягко, ласково. — Пей чай, пока не остыл. Ту Тайм послушно взяли кружку, грея о неё забинтованные руки. Чай был вкусным — с мёдом, лимоном и чем-то травяным, успокаивающим. — Азур? — М? — Спасибо. Он ничего не ответил, только погладил их по голове, убирая волосы назад. И этого было достаточно. Ночь выдалась тяжёлой. Ту Тайм проснулись от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, пижама прилипла к спине, в глазах всё ещё стояли обрывки кошмара — кровь, темнота, одиночество. Они сели на кровати, тяжело дыша, и тут же почувствовали, как сильные руки обхватили их за плечи. — Тише, тише, я здесь, — голос Азура был хриплым со сна, но таким родным, что дрожь начала отступать. — Это просто сон. Ты в безопасности. — Азур… — выдохнули они, вцепляясь в его футболку. — Я здесь, — повторил он, прижимая их к себе. — Я никуда не уйду. Он гладил их по спине, по волосам, шептал что-то успокаивающее, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало бешено колотиться. Ту Тайм уткнулись носом ему в плечо и просто дышали. Впервые за долгое время ночной кошмар не закончился тем, что они пошли в ванную искать бритву. — Поспишь здесь? — спросил Азур, когда понял, что они пришли в себя. — Я могу лечь на полу. — Не уходи, — выдохнули Ту Тайм так тихо, что он едва расслышал. Он лёг рядом, поверх одеяла, и снова притянул их к себе, укрывая своим теплом. Ту Тайм свернулись калачиком, уткнувшись носом ему в грудь, и слушали размеренный стук его сердца. Оно стучало спокойно, уверенно, как метроном, задавая ритм для всего мира. — Спи, — прошептал Азур. — Я постерегу. И они уснули. Впервые за много месяцев — без снов. Утро встретило их солнцем, пробивающимся сквозь щель в шторах. Ту Тайм приоткрыли глаза и первое, что увидели — лицо Азура. Он не спал. Он смотрел на них с таким выражением, от которого сердце пропустило удар. Будто они были самым ценным, что есть в его жизни. — Ты чего не спишь? — хрипло спросили они, смущаясь под этим взглядом. — Смотрю на тебя, — просто ответил он. — Проверяю, что ты дышишь. — Жуткий ты тип, знаешь? — Знаю. — Он улыбнулся и легко поцеловал их в лоб. — Как ты себя чувствуешь? Ту Тайм прислушались к себе. В голове было… тихо. Не пусто, а именно тихо. Никто не кричал, не нашёптывал гадостей, не требовал боли. Странное, непривычное ощущение. — Нормально, — удивлённо ответили они. — Кажется, нормально. — Это хорошо, — Азур сел на кровати, потянулся. — Завтрак будет через пятнадцать минут. Яичница, бекон, тосты. Идёт? — Азур. Он обернулся. — Я… я попробую. С врачом. И со всем остальным. Ради тебя попробую. Азур улыбнулся — светло, открыто, счастливо. Подошёл, сел на край кровати и взял их лицо в свои ладони. — Не ради меня, — серьёзно сказал он. — Ради себя. А я буду просто стоять рядом и напоминать тебе, зачем это всё. И поцеловал. Не в лоб, а в губы — легко, почти невесомо, словно спрашивая разрешения. Ту Тайм замерли на секунду, а потом ответили. Неуклюже, робко, но ответили. Когда они отстранились, щёки у Ту Тайм горели огнём. — Я всё равно считаю, что ты достаёшь меня своей заботой, — буркнули они, отводя взгляд. — Конечно, — кивнул Азур, вставая. — И буду доставать каждый день. А теперь — завтрак. И потом мы смотрим списки психотерапевтов. Он вышел из комнаты, а Ту Тайм ещё долго сидели на кровати, прикасаясь пальцами к губам и пытаясь осознать, что только что произошло. Внутри, там, где обычно жила боль, впервые за долгое время поселилось что-то тёплое и пугающе приятное. Надежда. Они глубоко вздохнули, откинули одеяло и пошли на кухню, навстречу запаху яичницы и новому дню. Дню, в котором они больше не были одни. Терапия оказалась адом. Первые недели Ту Тайм выходили от психолога злыми, вымотанными, с красными глазами. Они огрызались на Азура, хлопали дверьми, закатывали истерики на пустом месте. Азур всё выдерживал. Он приносил чай, укутывал в плед, молча сидел рядом, когда они рыдали, и так же молча уходил, когда им нужно было побыть одним. Он научился отличать, когда им нужно, чтобы он был рядом, а когда — чтобы оставил в покое. Он научился слышать то, что они не говорят вслух. Он стал их якорем в этом шторме. Были срывы. Ту Тайм не врали себе — они знали, что это будет нелегко. Однажды, в особенно плохой день, когда голос в голове орал громче обычного, они заперлись в ванной. Азур выбил дверь через три минуты. Он не кричал. Не читал нотации. Он просто сел на холодный кафельный пол, прижал их к себе и сказал: — Я здесь. Я никуда не уйду. Давай просто посидим. И они сидели. Час. Два. Пока дрожь не прошла, а желание сделать больно не исчезло, растворившись в его тепле и спокойном дыхании. После этого случая Азур убрал из дома все острые предметы. Не спрашивая, не объясняя. Просто сделал. Ту Тайм, найдя пустую аптечку и запертый ящик с ножами, сначала разозлились, а потом… выдохнули. Потому что это значило, что он понимает. Он знает, как тяжело бороться, и делает всё, чтобы облегчить эту борьбу. — Ты издеваешься? — спросили они, показывая на запертый ящик. — Я теперь даже хлеб порезать не смогу. — Я буду резать тебе хлеб, — спокойно ответил Азур. — Всю жизнь. И это прозвучало как обещание. Шли месяцы. Ту Тайм всё ещё носили длинные рукава, даже летом. Шрамы никуда не делись — они напоминали о том, через что им пришлось пройти. Но свежих порезов больше не появлялось. Вместо этого появились другие привычки. Когда становилось плохо, они шли не в ванную, а к Азуру. Могли просто молча ткнуть его в бок, и он сразу всё понимал. Обнимал, поил чаем, включал какой-нибудь дурацкий фильм и держал за руку, пока напряжение не отпускало. Они всё ещё огрызались, фыркали, называли его занудой и чрезмерно заботливым идиотом. Но теперь, когда они говорили: «Отстань», — это значило «обними меня крепче». А когда бурчали: «Ты меня достал своей опекой», — это значило «спасибо, что ты есть». Азур понимал этот язык без перевода. Их отношения стали глубже, чем просто забота. Между ними выросло что-то прочное и надёжное, основанное на доверии и принятии. Азур принимал их целиком — со шрамами, срывами, колючками и страхами. А Ту Тайм, впервые в жизни, позволили себе быть принятыми. Однажды вечером они снова гуляли в том же парке. Дождь закончился, воздух был свежим и прозрачным, пахло мокрой листвой и приближающейся зимой. Азур, как всегда, нёс рюкзак с термосом и пледом. Ту Тайм, как всегда, делали вид, что им это не нужно. — Замёрз? — спросил Азур, когда они остановились у того самого пруда. — Нет. Азур улыбнулся и достал из рюкзака шарф. Не спрашивая, намотал его на шею Ту Тайм, спрятав их подбородок в мягкой шерсти. — Я же сказал, не замёрз, — буркнули они, но руки сами потянулись к шарфу, поправляя его. — Я помню, — серьёзно кивнул Азур. — Но я замёрз. Представь, что ты греешь меня. — Логика у тебя, конечно… — Ту Тайм закатили глаза, но улыбнулись. Они стояли у воды, глядя на отражение фонарей в тёмной глади. Ту Тайм вдруг стало очень спокойно. Тишина в голове, тепло от шарфа, присутствие Азура рядом. Так хорошо не было давно. Может быть, никогда. — Азур. — М? — Я, кажется, начинаю привыкать к тому, что ты рядом. Азур повернулся к ним. В его глазах плескалась такая нежность, что у Ту Тайм перехватило дыхание. — Это хорошо, — сказал он. — Потому что я никуда не собираюсь уходить. Он протянул руку. Ту Тайм посмотрели на неё — большую, тёплую, надёжную. Ту самую руку, которая когда-то терпеливо ждали,пока они решатся довериться. Ту самую руку, которая вытирала их слёзы, перевязывала раны, гладила по голове в бессонные ночи. Они вложили свою ладонь в его. — Пошли домой, — сказали они тихо. — Пошли, — кивнул Азур. И они пошли. Домой. Вместе. Навстречу новому дню, в котором, возможно, снова будет трудно и больно. Но в котором точно будет тепло, потому что они больше не одни. Никогда.