Больнее, чем Круцио

– И как долго ты собирался мне об этом не сообщать? – вкрадчивый, поющий тон Беллатрисы мог обмануть разве что полного идиота. Сириус им не был. Он висел на кресте с жёстко зафиксированными руками и ногами, распятый и абсолютно обнажённый, смиренно ожидая своей участи. Сам виноват – прекрасно знал, что утаивать что-либо от неё – всё равно что самому затягивать узел на собственной шее. Беллатриса, в чёрном платье в пол и привычном для неё раздражении, сжимала в предвкушении плётку-семихвостку, трансфигурированную из его же ремня от брюк. Один из забытых залов подземелья в поместье Блэков огласился его резким издевательским смехом: – Ровно столько, Белла, сколько потребовалось бы тебе, чтобы окончательно потерять контроль и сойти с ума от любопытства, – его голос, хриплый от сдерживаемых криков, звучал с притворной нежностью. – Ты ведь так любишь загадки. Особенно те, на которые у тебя нет и не будет ответа. Беллатриса сделала шаг к нему, и воздух вокруг неё, казалось, наэлектризовался. Она коснулась кончиком плетки его груди, прямо над сердцем, медленно ведя вниз, к животу. – Ты так уверен в этом, Сириус? – прошептала она, приблизив лицо к его уху так близко, что он почувствовал горько-сладкий запах её духов. – Думаешь, это игра? Думаешь, я не вырву из тебя правду вместе с кожей? Сириус вскинул голову, отбрасывая со лба мокрые пряди волос. Даже в таком положении – уязвимый, лишённый одежды и магии – он ухитрялся смотреть на неё с насмешкой. Его взгляд медленно, почти лениво скользнул по фигуре кузины, задержавшись на зажатой в изящной руке плётке. – Попробуй, – с вызовом выдохнул он, и в этом «попробуй» не было мольбы – только вызов. Удар пришёлся наотмашь. Свист рассекаемого воздуха оборвался резким, хлёстким звуком соприкосновения кожи с кожей. На груди и животе прибавилось багровеющих следов. Сириус дёрнулся, зажимы на запястьях звякнули, но он не издал ни звука, лишь скрипнули зубы, выдавая вспышку боли. – Ну же, кузина, – переведя дыхание, прохрипел он, сплевывая кровь. – Это всё, на что ты способна? Я ведь так и не принёс тебе то, что ты просила. И, честно говоря… даже не собирался искать. Беллатриса взвизгнула от ярости. Плётка прочертила в воздухе резкую дугу, и новый разряд боли прошил тело Сириуса. Она вцепилась свободной рукой в его спутанные волосы, заставляя запрокинуть голову. – Ты – никчёмный, презренный предатель крови, – зашипела она, водя плёткой по его незащищённой шее. – Как ты смеешь идти против того, кто способен уничтожить тебя одним своим дуновением мысли? Несмотря на боль и нервное напряжение, Сириус вновь начал смеяться, всё громче и громче. И Беллатриса в бешенстве выпустила его волосы и начала методично хлестать его по тем же местам, где уже были следы от её истязаний, стараясь добиться как можно большего количества кровоточащих ран. Сириус принимал удары с каким-то мазохистским восторгом и наслаждением, его дыхание сбилось на рваный ритм, а на искусанных губах всё дрожала усмешка. В какой-то момент она отбросила плётку. Тяжело дыша, Беллатриса впилась пальцами в его раны, глубоко вонзая в них ногти, стараясь практически снять с него кожу. Её ярость достигла того пика, когда она неизбежно трансформировалась в нечто иное – тёмное, лихорадочное, необузданное желание почти на уровне животной похоти. – Ненавижу тебя, – прорычала она, приблизившись вплотную к нему и кусая его за плечо, маркируя таким образом свою территорию. – Знаю, – ответил он, рывком подаваясь вперёд, насколько это было возможно в его положении, и ловя её губы своими. – Именно поэтому я всё ещё жив. Беллатриса замерла на долю секунды – и ответила на поцелуй с такой яростью, словно хотела выпить его досуха. Её пальцы вцепились ему в волосы, оттягивая голову назад, чтобы удобнее было впиваться в его рот, кусать губы, уже рассечённые её же плетью. Вкус крови – его крови – пьянил сильнее огневиски. Она оторвалась от него только чтобы перевести дыхание и прошипеть в самые губы: – Ты хоть понимаешь, что я с тобой сделаю? – Понятия не имею, – выдохнул Сириус, откровенно дразня. – Но очень хочу узнать. Она взмахнула палочкой, и ремни, фиксирующие его запястья и лодыжки, исчезли. Сириус рухнул вниз, не удержав равновесия после часов неподвижности, но Беллатриса даже не попыталась его поймать. Она смотрела, как он пытается подняться на подгибающихся руках, как кровь капает с растерзанной груди на каменный пол, как мышцы дрожат от перенапряжения. – Ползи, – приказала она. Сириус поднял голову и усмехнулся. Медленно, с мучительной грацией раненого зверя, он встал на колени. Потом на ноги. Шатаясь, сделал шаг к ней. – Я предпочитаю встречать опасность лицом к лицу, – сказал он, останавливаясь вплотную к ней. – Или ты забыла, дорогая кузина, кто я такой? Беллатриса смотрела на него снизу вверх (когда он успел подойти так близко?) и чувствовала, как в висках бьётся и зашкаливает пульс. Она ненавидела его. Ненавидела эту проклятую блэковскую гордость, которая заставляла её саму сейчас дрожать от возбуждения. Ненавидела то, что он стоял перед ней – израненный, окровавленный, но несломленный, – и смотрел так, будто это она была здесь жертвой. – Ты – никто, – тихо, с жаром прошептала она, но в голосе не было прежней уверенности. – Предатель. Отребье. – Твоё отребье, – поправил он, кладя ладонь на её талию. Пальцы оставляли кровавые разводы на чёрной ткани. – Только твоё. Она ударила его наотмашь, по лицу. Голова Сириуса мотнулась в сторону, но он даже не моргнул. Только облизнул разбитую губу и снова посмотрел на неё. В его глазах плясало безумие, такое родное, такое узнаваемое – она видела его в зеркале каждое утро. – Ненавижу, когда ты прав, – выдохнула Беллатриса и толкнула его в грудь, заставляя рухнуть спиной на холодный камень. Она нависла сверху, лихорадочно срывая платье и корсет. Сириус даже не пытался помочь или сопротивляться. Он просто смотрел, как она теряет контроль, и на его окровавленных губах играла торжествующая улыбка. – Смейся, – прошипела Беллатриса, опускаясь на него сверху. – Смейся, пока можешь. Она взяла его быстро, резко, с той же яростью, с которой минуту назад хлестала плетью. Сириус выгнулся дугой, запрокидывая голову, и из его груди вырвался не то стон, не то рык. Его руки вцепились ей в бёдра, оставляя синяки на нежной коже. – Терпи, – почти ласково прошептала она, наклоняясь к его уху и прикусывая мочку. – Ты же хотел этого. Ты же сам напросился. – Хотел, – выдохнул он сквозь сжатые зубы, подаваясь бёдрами навстречу. – И не жалею. Дальше были только звуки: тяжёлое дыхание, сдавленные стоны, которые Сириус пытался сдержать и не мог. Беллатриса впивалась ногтями в его свежие раны, и он взрывался болезненными вскриками, которые она ловила ртом, превращая в поцелуи. Она кончила первой, неожиданно, остро, прокусив собственную губу, чтобы не закричать. Тело выгнулось дугой, и Сириус, заметив это, перехватил инициативу. Перевернул их обоих одним движением, наваливаясь сверху и вколачиваясь в неё с той же одержимостью, с какой она минуту назад истязала его. Беллатриса смотрела на него снизу: на потёки крови, на безумный блеск в глазах, на эту невозможную, неистребимую усмешку. И ненавидела его ещё сильнее за то, что в этот момент он был прекрасен. Он кончил с её именем на губах – сорванным хрипом, почти молитвой – и рухнул рядом, тяжело дыша. Наступила тишина. Только их сбитое дыхание и гулкая тишина подземелья. Он отключился через минуту – то ли потерял сознание, то ли провалился в сон без сновидений. Слишком много боли, слишком много страсти, слишком много всего сразу. Беллатриса лежала рядом, глядя в высокий тёмный потолок. Ещё не остывшая после секса, всё ещё чувствуя его внутри, всё ещё ощущая вкус его крови на своих губах. Она повернула голову и посмотрела на спящего Сириуса. Израненного. Удовлетворённого. С этой его дурацкой полуулыбкой даже во сне. Он был хорош. Он был чертовски хорош – горячий, дерзкий, бесстрашный. Настоящий Блэк. Он дал ей то, чего она хотела: сопротивление, боль, страсть, подчинение, которое на самом деле было властью с его стороны. Но когда она закрывала глаза... Она видела его. Того, чьи глаза никогда не горели такой животной страстью. Того, кто смотрел сквозь неё, как сквозь пустое место, даже когда она склонялась у его ног. Того, для кого она была всего лишь одной из, всего лишь полезным инструментом. Лорд не искал в ней женщину. И это равнодушие пьянило и манило сильнее, чем чувства любого, кто смел считать себя её ровней. Она провела рукой по груди спящего Сириуса, задевая свежие раны. Он вздрогнул во сне, но не проснулся. Пальцы Беллатрисы остановились прямо над его сердцем. Она чувствовала, как оно бьётся – ровно, сильно, живо. Лорд даже не знает, что она здесь. Лорду плевать, с кем она спит и спит ли вообще. Лорд смотрит сквозь неё, когда говорит о великой цели, о чистоте крови, о будущем. Но он никогда не обещал ей места рядом. А этот дурак. Этот предатель. Этот мальчишка, который сбежал из дома и теперь валяется голый в пыльном зале их родового поместья, улыбаясь во сне после того, как она его едва не убила. Она смотрела на его спящее лицо, но не видела его. Внутри неё вместо триумфа или удовлетворения росла холодная, липкая пустота. Он здесь. Он с ней. Он смотрит на неё так, будто она стоит целой вселенной. Но Беллатриса смотрела сквозь него. – Ты даже не представляешь, – прошептала она, убирая руку с его груди, – как мало ты значишь. Она села, накинула платье, зажгла палочкой свет. Пора было уходить. Оставлять его здесь? Привести в чувство? Убить во сне? Она обернулась в дверях. Сириус спал, раскинув руки, на холодном полу, в луже собственной крови. Беспомощный. Уязвимый. Абсолютно, беззащитно счастливый. Беллатриса вышла, не закрывая дверь. Лорд не узнает. Сириус не поймёт. А она останется с этим одна. И это было больнее, чем Круцио.