операционист

Операционист чуть не выронил ключ-карту из дрожащих рук, пока пытался приложить ее к считывателю. Индикатор моргнул сначала зеленым, потом красным... но дверь все же поддалась. Операционная Вавилона, тихая, залитая болезненно-зеленоватым светом, встречала нового сотрудника. — И насколько его хватит? — Ставлю на неделю. — Ты так говорил неделю назад. — Не неделю, а три дня. Кто ж знал, что его после этого повысят. Старшие коллеги рассказывали ему — разумеется, желая проверить нервы на прочность — что в ночные смены можно услышать разные странности. Но слушать, как незнакомые голоса непонятно откуда делают ставки на то, как быстро он уволится?! — Это еще ничего не значит, — продолжил все тот же непонятный скрипучий голос, — пусть продержится. — Ну вот и посмотрим, как продержится! Я все еще ставлю на неделю. — Я все слышу! — недовольно прикрикнул операционист в дверной проем и, осмотревшись, неловко замолчал. Вокруг не было ни души. Наверное, он выглядел абсолютным идиотом в глазах охраны. — Эй, мои глаза тут. Хрипловатый голос, раздавшийся сбоку, заставил подпрыгнуть на месте. Охранник, увидев такую реакцию, издал нечто среднее между смехом и бульканьем. — Не обращай внимания, они иногда забывают выключить динамик. У нас в охране не так много интересного происходит, вот и обсуждаем всякую хрень. Хрень? Они говорили о его работе! Звучало довольно демотивирующе. — Я Эмилио, кстати. Буду заглядывать во время обходов. Мало ли, от счастья окочуришься тут. — А я… — Да забей, через неделю выучу твое имя. Если не убежишь раньше. Мы тут в ночном Вавилоне все в одной лодке тонем — глядишь, и тебя может запомним. Да, это приветствие разительно отличалось от презентационного видео комплекса. Операционист не был настолько наивным дураком, чтобы ожидать, что лично Джефф Эрнстманн его встретит и проводит к рабочему месту за ручку. Тем более что тот, вроде бы, умер. Однако настолько резкий спуск с надежд к работе оказался… болезненным. Что ж, пациенты вряд ли прооперируют себя сами. Нужно было начинать.

***

Начиналось все довольно рутинно: зашить одну рану, вскрыть другую, отпилить ноги, прожечь лишний язык. Некоторые вопросы, например, почему полностью функциональный рот проявлялся на коленке пациента, лезли в голову — но операционист не разобрался пока, насколько допустимым будет подобное спрашивать. Наверное, он должен был знать из инструктажей, что с подобным придется иметь дело. Наверное, инструктажи и прочие важные документы он должен был читать, а не пролистывать и нажимать кнопку согласия. В целом, процесс шел, и даже приемлемо — до тех пор, пока его уставший от непривычной нагрузки мозг не перепутал право и лево на лазерной установке. Тело оперируемого почти что подбросило на месте — и, наверное, если бы не фиксаторы, оно влетело бы в стекло, разграничивающее операторскую и операционную. — Сука! — …с-с-спа-си… Операционист скорее рефлекторно, нежели осознанно, продавил кнопку, отвечающую за подачу анестетика. Машина не шевельнулась. Да и кнопка, несмотря на приложенную к ней силу, никак не отреагировала. Нет. Нет-нет-нет, только не сейчас. Хотя потом тоже не хочется. Хотелось бы красиво расписать панику, нарастающую, как океанская волна. Но в моменте любые помпезные эпитеты перебивались простой и ясной мыслью – все сломалось и все скоро пропадет. Возможно, пациент попытается напасть на него. Почему? Такими вопросами операционист в моменте не задавался, судорожно стуча по кнопке подачи анестезии; в какой-то момент раздался треск, ладонь пронзила острая боль. Однако игла с анестетиком двинулась с места, доза седативного успешно была введена пациенту, и будто бы на краткое мгновение в тесной комнате управления поднялся приятный освежающий ветерок. Ощущение эйфории от чудом разрешенной проблемы охватило моментально – и превратилось в щемящий ужас, как только операционист опустил взгляд на панель управления. Мало того, что она была залита его собственной кровью; он в попытках ввести анестезию забыл снять защитную крышку с кнопки. Именно поэтому чертова игла ему не поддавалась. Определенно, настолько облажаться в первую же свою смену он не планировал.

***

— Н-да, вот это ты обосрался, — несмотря на недолгое знакомство, Эмилио, казалось, понимал операциониста без слов, — из зарплаты вычтут. — Но… мне здесь и не платят? — Ну, значит натурой будешь отдавать. На лбу операциониста выступила лёгкая испарина. Он, конечно, слышал разные теории заговора: что Вавилон-2 похищает детей и промывает им мозги под видом образовательных программ, что комплекс на самом деле поставили над вратами Ада, что интернов набирают для того, чтобы скармливать их выведенным в комплексе ангелам… но не особо придавал значения всем этим россказням. До того момента, как ему тонко намекнули, что его ожидают проблемы. Именно теперь он вспомнил все самое худшее, что слышал о комплексе. — Эй, ты чего, помереть на рабочем месте решил? — Эмилио плеснул водой операционисту в лицо, поморщившись, будто учуял какой-то неприятный запах, — шуток не понимаешь, что ли? — К-каких?! — Ну поставят тебе дополнительные смены, отработаешь уж стоимость этой сраной крышки. Как ты вообще умудрился ее разбить? В каморке повисло неловкое молчание. — О, и кстати, — Эмилио махнул в сторону компьютера, — ты уж если в грязном белье роешься, хоть корзину прикрывай, когда люди заходят. Операционист скосил взгляд на монитор, где осталось открытом письмо некоего Джейсона Рузерфорда, в красках расписывающего, кого и когда он видел голым. Тема настолько не соответствовала общим настроениям Вавилона, что от соблазна посмотреть подробности удержаться оказалось очень уж сложно. Когда операционист повернулся обратно, охранника уже не было. Однако дверь тот оставил незапертой. Кажется, он успел что-то сказать про удушающий воздух операционной, но это пролетело мимо ушей. Хотелось продолжить уже чтение чужих интимных подробностей, но экран вдруг зарябил, среди цветных полос показались то ли глаза, то ли зубы… и включился радиоприемник, до этого не подававший даже косвенных признаков жизни. И когда фигуры шахмат Встанут и велят идти, Откуси гриба кусочек И свой разум отпусти… Операционист уставился на самовольно включившуюся технику в полнейшем недоумении. Он уже был достаточно на взводе, чтобы ожидать разную паранормальщину; что кто-нибудь будет нашептывать о втором пришествии, или что ангел, в конце концов, будет умолять выпустить его из заточения. Но почему, по итогу, он застрял в душной комнатушке, в которой то и дело ломалось оборудование, под аккомпанемент старомодных психоделиков?! Однако, стоило ему потянуться к выключателю, как электрический разряд прошиб его насквозь – как минимум, ощущалось это именно так. С характерным щелчком выбило пробки в щитке, и в следующий момент операционист осознал, что лежит на полу, и – что важнее – он не в операционной. Где-то неподалеку продолжала играть песня про белого кролика.

***

Он, конечно, знал, что любопытство губит не только кошек. И все равно пошел прямо по коридору, туда, где заметил белое пятно. Что двигало им в моменте, когда он вместо починки щитка следовал за тем, кого по неведомой причине принял за Эрнстманна? Даже если он не ошибся – что само по себе было бы странным, учитывая, что руководитель Вавилона вроде как умер – на что он надеялся? На какое-то внимание? На признание своего существования в этом огромном комплексе, где над ним посмеивался даже охранник с проходной? – Здравствуйте. Возвращайтесь к работе. Фонарик выпал из руки операциониста и, моргнув пару раз, разбился и погас. Тем не менее, оставшегося освещения хватало, чтобы осознать, что перед ним стоял Джефф Эрнстманн – как будто только что сошедший с записи своего же посмертного видео. – Охереть- ой, то есть здравствуйте! Я… – Я доктор Эрнстманн. Возвращайтесь к работе. Здравствуйте. И, хотя операционист автоматом закивал, с места он так и не сдвинулся, продолжая завороженно смотреть на фигуру перед ним. Чем дольше он вглядывался, тем больше странностей замечал. Неестественно прямо вытянутые по швам руки, ноги по стойке смирно, широко раскрытые светящиеся глаза. Светящиеся?! Каким бы гениальным не был человек, у него не должны светиться глаза. – Глупец. Глупец. Глупец. Каким бы гениальным не был человек, он не может говорить с закрытым ртом. А Эрнстманн – то, что притворялось им – говорил. – Я запомню. Спасибо. Запомню. Ноги подкашивались, отваливались от тела. Сердце билось так сильно, что казалось, оно проломит грудную клетку изнутри. Размытая рука, протянутая к его лицу, обжигала холод. Голос в ушах двоился и троился. – Спасибо тебе, глупец. Я запомню.

***

– Блядь, Эмилио, это была его первая смена! Он что, подышал в твою сторону не так?! – Я тут при чем?! – рявкнул охранник, – дверь заперта изнутри! Я ему говорил проветривать, у них там духотища. Чай, грохнулся в обморок там, надышавшись всякого. Немолодой человек со знаком медицинского отдела приложил ключ-карту к замку операционной. Потом еще раз и еще. Замок пискнул, но дверь так и не открылась. – Не нравится мне это. Ты уверен, что никто больше тут не появлялся? – Ну да, – пожал плечами Эмилио, – я для чего обходы делаю? Не только же для того, чтобы таскать вам энергетики из вендингового аппарата. – Тогда почему дверь не поддается? – Потому же, наверное, почему половине Вавилона покойники мерещатся. Если глубоко об этом задуматься, можно и в петлю полезть, как эта… как ее… Талия? Дежурный медик удрученно вздохнул, доставая отрывной бланк. – Ладно, отпишу, что к моменту моего вызова он был уже мертв. Час без воздуха ему там в любом случае не продержаться. Как, говоришь, его звали? – А черт его знает. Он не представился. Эмилио протяжно зевнул, даже не пытаясь прикрыть рот. – Я еще нужен? Или могу завалиться на отсыпной день наконец? – Да иди, – отмахнулся медик, – не просить же мне тебя башку расшибить об дверь. Он осторожно подошел к двери, когда охранник ушел, и приложил к ней ухо. Не то чтобы он ожидал услышать последние вздохи бедолаги, попавшего не в то время и не в то место; но удостовериться, что спасать за дверью действительно больше нечего, нужно было. Все, что он услышал – это приглушенную песню про белого кролика.

***

Больно. Ему было очень больно. Сейчас он бы сказал, что оценивает боль на твердую сотню из десяти – но его никто не спрашивал. Он оказался по другую сторону стекла операционной. Или он там был с самого начала? Что было истиной, а что – плодом распаленного препаратами сознания? Он не чувствовал ни ног, ни рук. Почему-то ему казалось, что он одновременно видел и стекло, и длинный коридор с монорельсой за своей спиной. За стеклом кто-то был. Он, кажется, видел его. Но не мог вспомнить лица. Он и не видел его лица. Зрение расплывалось, все образы собирались в одну трудно различимую кучу. И, как нелепо – кажется, умирал он все под ту же старомодную психоделическую песню, с которой все началось. Когда логика и разум На пол замертво падут, Белый Рыцарь скажет сразу, Что Червей Царицу ждут… Игла вонзилась в шею операциониста ровно в тот момент, как он увидел темную крылатую фигуру, обвившую настоящего ученого Вавилона.