Овощная любовь

На пятый год после победы природа словно очистилась. Да, да. Снейп использовал именно такие высокопарные слова: «Природа очистилась». Лес казался более живым, травы и цветы лезли из земли с удвоенной силой, и даже Хогвартские теплицы выплеснулись наружу довольно большим огородом под открытым небом. Начиная с мая, Снейп подолгу гулял по тропинкам запретного леса, застывал перед непролазными зарослями дикой малины, рассматривал невиданные доселе кусты магической голубики, которые сроду не росли в Шотландии. Особенно ему нравилось наблюдать за профессором Лонгботтомом, упорно расширяющим пришкольный огород. Ровные грядки только высаженной рассады помидоров уходили прямиком к квиддичному стадиону, а тонкие, хрупкие росточки огурцов тянулись кудрявыми усиками вверх по струнам. Снейп сидел на спрятанной под низкими яблонями скамейке и с удовольствием щурился от полуденного солнца. Как говорят: «Хорошо смотреть на три вещи…» Выросший и, чего уж врать, похорошевший Лонгботтом, в одних шортах и широкополой соломенной шляпе, подвязывающий баклажаны, поправляющий плети тыквы, подкармливающий морковку — идеальный третий объект созерцания. Сразу после кипящего котла и плачущего из-за плохой отметки студента. Молодой преподаватель реально сюсюкался со стручками гороха и редиской. Он любовно смотрел на блестящие на солнце бока красных томатов и даже на кочаны магической сопливой капусты, вид которых у всех обычных людей вызывал омерзение, а этот флорофил нежно ворковал: «Ты ж моя красавица». Но самый зрелищный процесс — сбор урожая. В июне Снейп наблюдал за вечерним срыванием огурцов и пропал. Лонгботтом, окутанный золотистым светом закатного солнца, как всегда с голым торсом, стоял на коленях перед стеной из огуречных плетей и бережно раздвигал широкие листья. Он, как опытный любовник, большим и указательным пальцами подхватывал плод, сжимал упругую кожицу, наклонялся, принюхивался, даже проводил языком по выпуклым пупырышкам. Снейп испытал нереальное возбуждение, когда тот взвешивал на ладони каждый овощ, затем поворачивал его, находил нужный угол и легким движением отделял от ветки. Некоторые особенно длинные и толстые плоды Лонгботтом пропускал в кольцо пальцев и двигал туда-сюда, мечтательно улыбаясь. В первый раз от такой картинки Снейп позорно кончил в штаны, дабы никто не видел этого позора. Но с тех пор не пропускал ни одного вечернего сбора, все чаще отбрасывая стыд и прибегая к помощи рук. Однажды Снейп набрался смелости и сорвал довольно длинный, но нетолстый огурец. А вечером в своих комнатах он решился на эксперимент. Сварив смазку с релаксантом, Снейп почистил и подготовил себя. Он даже ввел огурец в анус, но такого, как на огороде отклика не случилось даже при дополнительной ручной стимуляции члена. Огурец хлюпал в разработанной дырке, Снейп силился и дергал крайнюю плоть, но эффекта не настало. Даже на треть от того ощущения всепоглощающих жажды и возбуждения от действий Лонгботтома. Снейп закрыл глаза и представил широкую загорелую спину, перекатывающиеся мышцы, грубые толстые пальцы, с нежностью трущие тонкую малахитовую кожицу огурца… Тепло опустилось в пах и дело пошло лучше. Снейп кончил с громким воплем и рухнул на диван. Это было стыдно. И злило. Презираемый им ученик. Неуважаемый профессор. Лонгботтом! Но на следующий вечер Снейп был на своем посту — скамейке под низкой яблоней. В августе настало время собирать бахчевые. Когда Снейп пришел к огороду, на дорожке лежали горка оборванных, пожухлых листьев и ящики с гроздьями ягодных арбузов. Сам профессор травоведения закопался на обширных посадках кабачков. Среди пожелтевших лопухов возвышалась его ладная задница, обтянутая клетчатыми шортами. Снейп подошел ближе и заглянул в огородные джунгли. — Смотрите, профессор, в этом году замерзшие кабачки необычайно удались. Не оборачиваясь, Лонгботтом отступил. На земле лежали продолговатые, толстенькие, покрытые пупырышками овощи. Ярко желто-оранжевая кожица словно впитала в себя солнечный свет. Снейп сглотнул густую слюну и стряхнул легкую мантию, которая прилипла к спине, а в штанах почему-то стало неудобно. Лонгботтом, словно издеваясь, присел и нежно провел по поверхности кабачков ладонью. Он хитро взглянул на Снейпа и медленно облизал верхнюю губу. — Вам они тоже нравятся, профессор. Вы ведь никогда не выходили из темного уголка, — Лонгботтом махнул в сторону яблони рукой, но взгляд от глаз Снейпа не отвел. — Вы же тоже… Посмотрите на перцы. Это безумие! Они висят вниз головами. Гладкие, восковые, с большими носами, — Лонгботтом провел пальцем по воздуху, будто очерчивая нос Снейпа. — Снаружи как лакированная игрушка, а внутри пустые, гулкие, полные плоских белых семян. Снейп сглотнул. Он не мог сказать ни слова, не мог прервать эти дифирамбы овощному разнообразию. Лонгботтом говорил как сумасшедший. Помешанный. Зацикленный. Но в то же время как-то слишком хитро улыбался. — А баклажаны? Важные господа в фиолетовых фраках. Висят, оттопырив толстые попы, их кожица натянута до блеска, как лак на дорогой туфле. Они тяжелые. Внутри — губчатое нутро, которое вбирает в себя весь масляный жар сковородки, становясь нежным сливочным муссом. Лонгботтом наклонился обратно к замерзшим кабачкам и нежно, словно ребенка, подхватил вытянутый плод на руки. — Посмотрите на этого красавца! Знаете, почему этот сорт называют замерзшим? Потому что он весь в мурашках, — Лонгботтом бережно провел по поверхности, перебрал пальцами, приблизился и, аккуратно взяв руку Снейпа, положил сверху овоща. — Чувствуете? Будто он только что из горячей ванны, а холодный ветерок обдул его кожу и та встопорщилась… Проведешь вот так рукой, — он заставил Снейпа повторить движение, — а он колется, дразнится, волнует. Шкура у него крепкая, а ноготь ее легко царапает, чуть влажную. Срежешь такую, а внутри белая, чуть зеленоватая мякоть, еще детская, молочная, без семечек. Снейп провел дрожащими пальцами по выступающим венами прожилкам, покарябал ногтем пупырышек, легко содрал тот и размазал густой клейкий сок. Лонгботтом не сводил взгляд с его лица. Потом перехватил палец Снейпа, медленно поднес к своим пухлым губам и слизнул каплю. — М-м-м-м. Хотите почувствовать? — спросил он шепотом и немедля поцеловал Снейпа сухими губами. Широкие поля шляпы застлали яркое послеполуденное солнце, но перед глазами Снейпа взорвался свет. Он не понял, как оказался в крепких объятьях, как грубая ладонь заползла ему под мантию, провела по голым лопаткам и спустилась вниз, нагло просунувшись под ремень и обхватив ягодицу. Лишь пупырчатый кабачок, зажатый между их голыми животами, нежно впивался в кожу, чем давал ощущение реальности. — Я давно смотрю за тобой, — шептал Лонгботтом между горячими сухими поцелуями. — Вижу, как ты хочешь. Как ласкаешь себя. Брюки упали на землю, Снейп стащил носком о пятку легкие мокасины и откинул ногой одежду и обувь. Лонгботтом просунул колено между его бедер и потер жесткой материей шорт по члену, выбивая из Снейпа стон. Жесткие поцелуи царапали тонкие губы, загрубевшая кожа на ладонях оставляла горящие полосы на спине и боках. Лонгботтом перехватил кабачок, зашел сзади и надавил на плечи Снейпа, заставив его опуститься на землю. Тонкая мантия стала мягкой подстилкой. Вокруг живописно валялись замерзшие кабачки, нагретая за день земля отдавала тепло. Снейп откинулся на грудь Лонгботтома, позволяя тому целовать шею и мять соски. Он упирался пятками в подсохшие мягкие листья, поднимал зад, пытаясь потереться стоящим членом о свой живот, и громко часто дышал. Лонгботтом подкатил кочан сопливой капусты, собрал с той пригоршню густой пахучей слизи и смазал расщелину Снейпа. В то же мгновение он жестко присосался к губам, одной рукой обхватил за грудь, а пальцами другой немилосердно начал разминать анус. Слизь чавкала, стекала на мантию, неприятно холодила копчик, но, как ни странно, жесткие движения в заднице не приносили дискомфорта. Если бы не адски концентрированный запах капусты… — Не морщись, вдохни сильнее, — словно прочитав его мысли, томно прошептал Лонгботтом. — Первая нота — ядреная ледяная свежесть. Запах утра. Когда роса уже испарилась, но сырость еще живет глубоко между мясистых листьев. Он щиплет нос, пробираясь глубоко в пазухи, холодит до слез. Потом перебродившая земля. Серный, чуть острый. Так пахнет сама жизнь. Слюна собирается во рту. Запах сероводорода и солнца. Сглотни его. Он густой, сытный, вкусный. Снейп и правда ощутил голод. Неприятный аромат заиграл новыми нотами, а в растянутом анусе хлюпали уже четыре толстых пальца. Лонгботтом вынимал их, обмазывал еще слизью и резко вставлял обратно. Прокручивая кистью, проталкивал костяшки, шерудил всей ладонью внутри. И ни одного неприятного ощущения. Снейп краем сознания зацепил мысль исследовать сок сопливой капусты, как сразу охнул. В его задний вход упирался тот самый кабачок. Лонгботтом нежно смотрел на скорчившегося от натуги Снейпа, но уверенно вводил этот огромный овощ внутрь. Казалось, каждый бугорок затягивает тонкие краешки ануса. Слизь стекала на яйца и поясницу. Не было ни микрона пространства между кожей и пупырчатой яркой поверхностью. Северусу казалось, что его сейчас разорвет. Он растянется настолько, что не выдержит и лопнет, раскрыв себя вокруг толстого неровного кабачка. Они оба, затаив дыхание, следили, как расширенная нижняя часть большим шаром исчезала в прямой кишке Снейпа. Его живот выпирал вверх, крупный, возбужденный член лежал на этом бугорке и поднимался по мере проникновения. Как только кабачок протолкнулся внутрь до сужающейся середины, оба выдохнули. Лонгботтом наклонился, слизал капельки пота со лба Снейпа, поцеловал его в закрытые веки и потянул кабачок назад. И обратно. И опять. Словно поршень огромного механизма внутри — чавкая, шлепая и натягивая — двигался огромный овощ. Каждый раз слегка надавливая пупырышками на кольцо мышц, чувствительно проходясь по простате, немыслимо расширял внутри. Снейпу казалось, что все его нервные окончания оголились. По телу пробегали разряды, влажная кожа Лонгботтома за спиной ощущалась огненной, в ушах шумело, а раскаты подходящего оргазма заставляли содрогаться. В один миг его накрыло таким взрывом ощущений, что голова закипела, из члена вырвалась густая сперма, а слезы брызнули в стороны. Лонгботтом двинул еще несколько раз рукой, кожа на пупке натянулась, и по бокам медленно потекли густые белесые капли. Снейп поднял глаза и увидел, с какой жадностью Лонгботтом следил, как тащатся до предела растянутые края ануса за вынимаемым кабачком. — Да! Мерлин, да! Это же так прекрасно! — С громким хлюпающим звуком овощ полностью вышел, и Лонгботтом притянул его к груди, любовно обнимая. — Профессор, вам же понравилось? — Снейп, еще не до конца пришедший в себя, кивнул. — И мне. Я все лето мечтал о таком. Чтобы именно с вами. Он аккуратно выпутался из-под Снейпа, вскочил на ноги, оглядел широко раскрытое, все еще выставленное на показ покрасневшее отверстие, поднял кочан сопливой капусты и разломил пополам. Густой сок брызнул во все стороны, но Лонгботтом даже не отвернулся. Он нагнулся над Снейпом и выдавил слизь в прямую кишку. — Не вставайте, профессор. Подождите. Оно залечит мелкие повреждения и вернет упругость. Лонгботтом, со стекающим с лица соком капусты, горящими каким-то нездоровым огнем глазами, похлопал Снейпа по ляжке, наклонился, поцеловал в кончик мягкий член, разогнулся, подхватил тяпку и буквально побежал в крайнюю теплицу. Солнце закатывалось за верхушки деревьев запретного леса, ночные птицы начали свои песни, за избушкой Хагрида ржали единороги, а посреди разбросанных замерзших кабачков лежал голый довольный Снейп. Из его растраханной задницы вытекала слизь сопливой капусты, на животе засыхала густая сперма, а мечтательный замутненный взгляд был направлен в сторону участка с поспевшими бусиничными патиссонами.