Благими намерениями

      После не слишком длинного доклада Варки и распределения ролей, Флинс и Лаума ушли вместе. Жрица оставила Нефер в компании Ягоды и Путешественницы, а сама решила не возвращаться в Анклав в одиночестве. Тем более, такой словоохотливый Кирилл согласился составить ей компанию. Она никогда прежде не слышала, чтобы он был настолько болтлив. Может, так ратник боролся со стрессом. — Не знала, что ты такой экстраверт, — подшутила тихонько Лаума, когда они двинулись в путь. Кирилл ее реплике, казалось, ничуть не смутился. — Было интересно наблюдать за тем, как Варка умеет кооперировать таких разных людей. Я почувствовал некоторую уверенность рядом с ним, — поделился Кирилл. — Да, магистр действительно производит впечатление, — Лаума ухмыльнулась. — Хорошо, что мы успели подсобрать сил перед битвой с Рери. Не верится, что у нас появился шанс. — Да, я верю, что у нас получится. Хоть Рери и сильный противник, у него внутри лишь злоба, которая сводит с ума рассудок, — Кирилл обвел взглядом показавшиеся серебряные шапки гор. Они почти пришли. — Что ж, нам остается хорошенько отдохнуть, впереди трудный бой. Лаума молча кивнула. Когда они подошли ко входу в Анклав, жрица обернулась к Флинсу: — Может, переночуешь в Анклаве? — голос ее был мягок и добр. Кириллу всегда нравился тот тон, когда Лаума была в хорошем расположении духа. В плохом он ее никогда и не видел. — Не хочу привлекать внимание, ты же меня знаешь, — открестился Флинс, слегка скосив взгляд под собственные сапоги.       По волосам прошелся зимний холодок. Тут было гораздо холоднее, чем на островах, где ветер гулял не переставая. Выл как одинокий, дикий волк. В Анклаве было тихо, будто эта тишина даже была осязаема. Где-то, может, изредка слышались робкие молитвы Богине Луны. Но мороз здесь не кусал.       Кирилл чувствовал себя чужаком, даже рядом с Лаумой. Она шла уверенно, возвращалась домой, а он — будто шёл к краю пропасти. Все вокруг — каменные арки, резные статуи, следы былых ритуалов — дышало вечностью.       И все-таки он согласился. Идти до Малинового лимана прилично, а сейчас крупицы времени, отданные на желанную передышку, просто таяли. Незачем было терять их на дорогу. Каждый шаг отзывался гулом, похожим на шёпот множества голосов, и Флинсу казалось, что сами камни следят за ним, распознавая чужака.       Он шел чуть позади, вдыхая колючий воздух, ощущая, как неприветливые своды мрачных гор приветствуют его. Такого очень далекого от молитв смотрителя кладбища. Для него молчание мертвых — это искренний диалог с самим собой. Здесь, в Анклаве, где кипела жизнь и вера, Кирилл был как черный ворон. — Вот, проходи, — нежный голос Лаумы вернул Кирилла из мыслей. Он резко обернулся в сторону жрицы. Он настолько погряз в размышлениях, что даже не заметил сколько они прошли. Растерянно повертевшись, Флинс снова взглянул на жрицу. Она улыбнулась, приглашая ратника внутрь небольшого каменного домика. Внутри горел очаг, повсюду были раскиданы ковры и пледы. Небольшие окна преграждали путь ледяному ветру с воды и вместе с этим открывали великолепный вид на залив. — Из этого дома в любую ночь видна луна. Удивительно, правда? — поинтересовалась она тихо, закрывая дверь. Флинс осторожно присел на просторную кровать. Здесь было очень тепло. На контрасте с тем, что творилось снаружи, дом вселял внутрь успокоение и уют. Флинс теперь буквально валился с ног. Но не ответить Лауме не мог. — Это, должно быть, завораживающее зрелище, — он старался звучать твердо. Но усталость одолевала. Лаума мило улыбнулась, присев рядом с ратником. От него пахло кожей и морской солью. Она аккуратно помогла снять тяжелый верх его формы. С десяток замков отозвались гулом от стен. — С-спасибо, я сам, — вдруг спохватился Кирилл, выныривая из дремоты. Желто-голубые глаза сверкнули в полумраке. На столике рядом медленно догорала одна из нескольких свечей. А огонь в камине приятно грел кожу. — Позволь помочь, — она вновь говорила с ним так, будто могла обнять лишь своим голосом. Флинс видел в ней не просто женщину.       Он видел единственный свет, способный вытащить его с той стороны тьмы. Из молчания миллиона голосов и их скорби. Когда она говорила, ему казалось, что голос её не звучит, а просто рождается в воздухе, мягко касаясь слуха.       Кириллу было достаточно просто присутствия Лаумы, чтобы начать замечать жизнь. Не вечное течение времени, а лишь короткие, но яркие моменты. Ему нравился голос, мягкие пальцы, касающиеся осторожно, почти невесомо. Как сейчас, когда тяжелая куртка сползла вниз, на ковры. И он остался в одной лишь рубашке и штанах. А она оставалась богиней под его нечитаемым взглядом.       Есть совсем разная тишина. Могильная, кладбищенская — не просящая ничего взамен, только слушающая. А есть та, которой нет названия, но рядом с Лаумой она ощущается по-другому. Как тихо падающий снег, который вызывает внутренний восторг. — Скажи, ты веришь в то, чему молишься? — из голоса ратника исчезла усталость, он наконец взглянул на нее пронзительно. Лаума впервые попыталась спрятать взгляд. Конечно, он имел в виду то, что Богиня Луны давно не может им ничем помочь. — Да, — она звучала не слишком твердо. Сомнения таились в груди, и она никому не решалась о них рассказать. О ненастоящей луне. — Я молюсь ради тишины внутри. Может, Богиня Луны слепа к моим речам, но для меня это способ не исчезнуть. — То есть, ты делаешь это не ради нее, а ради себя? — Отчасти это так. Когда я молюсь, мне кажется, что мир становится живее. Что в нём ещё можно дышать. А ты? Ты ведь не молишься. Почему спросил? — Потому что иногда думаю, что вера — это просто одна из форм одиночества. Только ты говоришь в пустоту и называешь это божеством. — Ты ведь тоже говоришь с теми, кто не отвечает, Флинс. И называешь это покоем, — Лаума чуть склонила голову в бок, пытаясь разглядеть лицо ратника. Он сам поднял голову, встречаясь взглядом с жрицей. Она сидела вплотную к нему. — Разница в том, что от мертвых я ничего не жду. — Как и я. Знаешь, иногда, — сказала она, — мы ищем богов слишком высоко. А они просто сидят напротив и молчат вместе с нами. Флинс замер, исследуя бледное лицо жрицы. — Почему ты смотришь на меня так? — тихо спросила она. Флинс хотел отвести взгляд, но не смог. Он видел, как лунный свет ложился на её плечо, как дрожала тонкая прядь волос, как медленно она поворачивала к нему лицо. Ничего не происходило — и именно в этом «ничего» заключалось всё.       Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Остался только шаг — короткий, бесшумный. Кирилл осторожно потянулся навстречу, ловя короткий выдох теплого воздуха посреди их ледяной крепости.       Губы коснулись мягких губ Лаумы, а пальцы слишком быстро переместились на талию жрицы, чуть сжимая фарфоровую кожу сквозь священные одеяния. Лаума не пыталась отстраниться, лишь привыкала к ощущениям. Она падала вниз, забывая разом все молитвы, которые помнила.       Пальцы сильнее сжали кожу, а губы с истинным наслаждением касались губ Лаумы. Они пахли мятой, ощущались покалыванием на его губах, не знавших ласки достаточно, чтобы забыть.       Как только руки опустились ниже, почти подхватывая жрицу, Лаума аккуратно отпрянула, встречая глаза, полные чего-то большего. И она поняла: он не ищет богиню. Он ищет жизнь. И, может быть, нашёл её — здесь, в её присутствии. — Может, боги не так уж глухи к моим молитвам, — прохрипел он, снова целуя. Более настойчиво, жадно. Лаума лишь открылась для него, лаская. Тонкими пальцами касаясь рубашки, которая успела чуть съехать вниз.       Флинс подал Лауму на себя, усаживая сверху. Жрица охнула, звякнув множеством украшений на рогах. Она снова оказалась утопленной в пылком поцелуе, пока холодные руки Кирилла поддевали ее длинное одеяние, впервые касаясь кожи. Каждое такое движение разносилось молнией вдоль тела. Она вздрагивала даже от мимолетного прикосновения. От восторга и желания.       Обвив шею ратника, она углубила поцелуй, прижимаясь вплотную. Чувствуя напряженное тело, возбуждение, жар, подкравшийся так бесшумно. Кирилл почти мимолетно встал, крепче держа Лауму, пока та инстинктивно обвила его талию ногами. И аккуратно уложил на широкую кровать, заслоняя телом как тенью. Нависая и разглядывая белую кожу.       Одно движение — и одеяния жрицы сползли прочь, открывая нетронутую девственную красоту. Лаума беззвучно выдохнула, пока глаза альва не отрываясь смотрели на каждый миллиметр. — Ты божественно прекрасна, — сказал Флинс, едва соображая. Он был поражен её красотой. Кирилл снова опустился к ней, касаясь губ. Со звуком сжимая их своими губами. Твердые соски упирались в грубую рубашку. И ратник оторвался с неохотой всего на секунду — скинуть ту прочь. Ледяная кожа коснулась горячей кожи Лаумы, и оба вздрогнули. — Ох… — жрица изогнулась навстречу.       В голове творился хаос, Кирилл едва мог держать контроль и не сорваться. Не испугать её. Из последних сил ратник держал себя в узде. Тело пульсировало от возбуждения, внутри выло первобытное желание обладать ею. Флинс опустился ниже под тихий стон, пальцами лаская пышную грудь, грубыми мазками водя по твердым соскам, даже чуть прикусывая. От Лаумы пахло мятой. Она снова выгнулась навстречу, шумно вдыхая воздух и привыкая к новым ощущениям. — Кирилл… — голос далекий, почти ему не знакомый. Он не слышал.       Широкими ласками прохладных губ он водил по коже все ниже и ниже. Пока совсем не опустился на уровень широких бедер. Лаума слегка дрожала. Флинс короткими поцелуями прошелся по внутренней стороне, слыша каждый рваный вдох. Лаума никогда не знала мужских ласк.       И в одно мгновение мир жрицы словно сжался лишь до одной точки. А Флинс махнул языком вдоль клитора, вызывая первый стон. Жрица, раскрыв рот от неизвестного удовольствия, вспыхнула. Чуть подавшись вперед, прямо на его язык. И Кирилл продолжил, погружаясь в неё, лаская, крепко держа дрожащие ноги.       Перед глазами Лаумы летали искры, все тело сковал жар. С каждым всхлипом, с каждым вздохом воздуха не оставалось. Флинс беспощадно позволял ей тонуть в удовольствии. Он двигался то размеренно, то быстро. То нарочно останавливался, не давая кульминации наступить. Жрица ощущала себя натянутой тетивой лука, с которой вот-вот сорвется стрела. — Фл-линс, — протянула Лаума, снова слыша, как Кирилл губами и языком облизывал клитор. — А-ах!       Она выгнулась, когда ощущения стали острее. Уже не осталось сил терпеть эту муку. Лаума схватилась за изголовье кровати, чувствуя, как немеют ноги, как по спине и бедрам проходил ток. — Кирилл! — громкий стон разнесся по комнате, когда Лаума в последний раз подалась навстречу.       И тело размякло в облегчении. Туман постелился перед глазами, а каждая часть тела утонула в расслаблении. Альв снова вернулся к губам, погружая во влажный, сладкий поцелуй. Лаума приподнялась, обвивая шею и позволяя углубить поцелуй.       Кирилл прижал жрицу к кровати весом собственного тела и слегка снова подвинул её ногу, заставляя ту обвить талию. Как только Кирилл вплотную припал к прекрасному телу, Лаума замерла, открывая глаза. Флинс часто дышал, пока она разглядывала лицо ратника. Его широкие плечи, мускулистое тело, которое всегда скрывала форма. И глаза — желтые блики звезд посреди вечных льдов. Она осторожно взяла его лицо в руки и с немой собственной мольбой взглянула снова. — Ты веришь мне? — спросил Кирилл тихо, разрывая тишину.       Жрица кивнула, пытаясь расслабиться, а Флинс мягко провел рукой вдоль груди, снова задевая соски. А затем припадая к губам и ловя язык. Он промычал что-то ей в рот, а затем медленно вошел. Лаума не разорвала поцелуй, лишь сильнее впилась ногтями в спину ратника.       Он целовал и целовал её, пока медленно входил, растягивал, давал привыкнуть. Но сам ратник уже не помнил даже где были остатки разума. Внутри неё было так горячо и узко. Её глаза сияли двумя серебряными бликами перед лицом светоносца. — Лау…оо-х, черт, — Флинс хотел спросить что-то, но просто не смог. Губы снова нашли её. А затем ратник замер, когда оказался внутри целиком. Он слегка отклонился от бледного лица. Былое напряжение отсутупало прочь. Тело Лаумы снова стало тягучим, мягким — таким прекрасным. Первый толчок, и Лаума задохнулась в стоне.       Кирилл, возвышаясь над ней, прикусил губу, глядя прямо в светлые глаза жрицы. Она тоже сходила с ума. Теперь вместе с ним. Ещё одно движение — уже под их совместный стон. Более грубое, более глубокое. — Я…я так хочу тебя, — это вырвалось само собой, когда Кирилл обвил губами один из сосков, а затем посмотрел на Лауму.       Та лишь одобрительно простонала его имя, впервые подаваясь навстречу. Как же было хорошо. Флинс стал наращивать темп, слыша, как их тела соприкасались. Как эти шлепки разносились по небольшой комнате. Тело ратника освещалось луной, которая никогда не садится.       Он, схватив жрицу за талию, ускорился вновь. Входя глубоко и жестко. Видя как грудь подскакивала от частых толчков, как Лаума закатывала глаза и хватала воздух. Как руки её вцепились в простыни. Это было слишком хорошо что бы быть правдой. Холодные пальцы Кирилла снова оказались на клиторе. Круговыми движениями он посылал ток по венам. — Ах! А-а-х, — Лаума терялась, пыталась разглядеть лицо альва, но все было тщетно.       Тело жгло от страсти, внизу живота сводило мышцы. Глаза ратника, сияющие как две луны, светились посреди холодной ночи. И Лаума сияла. Под звуки шлепков Флинс оставлял белые следы на хрупкой коже. Хватка была сильная, но их безумие — ещё сильнее. И оба должны будут сгореть ради своих чувств. — Флинс…я-я… — Лаума не договорила, ведь перед глазами появились вспышки. Тело будто закоченело на мгновение, а затем налилось наслаждением.       Пронзительный стон снова раздался по комнате, когда Кирилл с новой силой вошел в неё до конца, чувствуя, как та сжималась вокруг. Снова грубые толчки, снова глухие стоны. И он кончил, изливаясь.       Ратник, пытаясь выровнять дыхание, упал рядом с Лаумой, которая также не могла прийти в себя. Они лежали какое-то время в успокаивающей тишине. — Лаума, я...я, — Флинс хотел бы оправдаться. Он не знал считалось ли то, что он сделал, грехом. Ратник подумал об этом только сейчас. Лаума мягко посмотрела на него и осторожно погладила лицо. Кирилл прикрыл глаза. Дыхание наконец стало нормальным. — Думай о том, что я одно из божеств, которому ты молишься, — глаза Лаумы блеснули, а Кирилл усмехнулся. По фарфоровой коже жрицы побежали мурашки. И Флинс сгреб её вплотную к себе. — Я готов молиться хоть каждый час, — выдохнул он прямо ей в губы.