(some)body('s) art

      Хенджин вовсе не рассчитывал найти себя уже ночью без капли сна в глазу, крепко прижатым членом к спине Чонина и, кажется, готовым кончить буквально через секунду.       — Хен, — Чонин едва кивнул головой, и крупная ладонь стиснула талию, угрожая новыми следами на теле. — Кончай, Хенджин.       Нет. Не кажется — правда через секунду.       Но обо всем по порядку, конечно.       Он впустил Чонина к себе в комнату ближе к восьми часам вечера, как раз когда Чанбин (которому точно не стоит знать, что Хенджин назвал их комнату своей) ушел на вечернюю прогулку.       Ну, знаете. Вечернюю и плавно перетекающую в утреннюю, да и не прогулку, а встречу. Он не осуждает, просто хихикает — Сынмин уморительно реагирует на глупые шуточки, а Чанбин уходит от ответа и громко верещит. Придурки.       — Жду тебя в десять, — Хенджин завис в пороге, вытянулся длинной фигурой и проглотил смешок. — Утра.       — Ащщ, да иди ты! — отмахнулся от него Чанбин, и дверь за ним закрылась.       А спустя еще минут десять — открылась. Но уже для другого очаровашки с именем, начинающимся на букву «ч», таким любимым и желанным.       Неа, не Чан. Хотя хен милый.       И вообще, Чонину лучше об этом не знать — он не понимает шуток. Глупый-глупый собственник.       Будто чувствуя, что Хенджин думает о чем-то чудаковатом — правда, в этом деле ему очень далеко до Минхо — он заключил его в крепкие объятия и завалил на кровать. Тяжелое дыхание опалило шею, и Хенджин уж было извернулся так, чтобы чужие губы могли вылизать его ключицы, облизнулся сам, ведь он обожал, когда Чонин вытворял всякое ртом, и от этих воспоминаний так сладко запульсировало в паху, но…       Чонин не двинулся с места.       Совсем-совсем.       Просто уткнулся и засопел, стискивая пальцами талию Хенджина.       Он, между прочим, ужасный липучка, похуже Феликса или Джисона. Просто умело скрывает от камер и остальных мемберов, которые такого Чонина не заслужили.       А Хенджин — заслужил.       И все-таки зря он продолжает об этом думать. Трусы вот-вот порвутся.       — Чонин-а?       Чонин в последний раз мажет кончиком носа по дрожащей коже, отстраняется. Он ниже ростом, и обычно Хенджин ждет момент, когда они переместятся в горизонтальную поверхность, чтобы лечь снизу и ощутить, как перехватывает дыхание от вида Чонина, нависшего над ним с коварной ухмылкой.       Каждый раз. Ни одной осечки.       Так и сейчас.       Пальцы знающе заползают под домашний лонгслив, и Хенджин приподнимается, чтобы одежда задралась еще больше и обнажила нуждающийся в прикосновениях — и не только — живот, и воздух искрится от их совместного желания, и Чонин…       Пим-пим!       Пим-пим!       Хенджин глупо моргает.       Это… дискорд?       Серьезно? Именно в эту минуту?       Чонин и сам выглядит растерянным, отсаживается в сторонку и проверяет телефон. Судя по лицу — вспоминает кое-что и из-за этого дуется. А когда он делает это молча, это означает, что дуется сам на себя.       А зная, какие злые тараканы сидят в его голове, все это дело нужно быстро прекращать. Даже если свой злодейский внутренний голос говорит «вот так-то!».       Хенджин садится рядом, трется щекой о плечо и заглядывает в телефон. Точно дискорд. И Феликс спамит эмодзи.       — У вас игра?       Чонин кивает.       Ну что за расстроенный щенок, и как его не затискать?       Вот именно, никак. Так что Хенджин щипает за подбородок, щеку, надавливает подушечкой пальца на аккуратный нос и все надеется вызвать не то хихиканье, не то жалобу. Не получается. А если…       Самым коварным образом рука поднимается выше и ныряет в гущу вьющихся волос. Хенджин копошится осторожно, ожидая, когда же бомба замедленного действия рванет.       — Совсем забыл, — тяжело вздыхает Чонин.       И почти не морщится.       И не уклоняется.       Ох… он расстроен настолько.       Феликс тем временем уже заходит в войс-чат — его иконка наливается зеленым и причудливо мигает. Спам эмодзи превращается в спам буквами, и Хенджин ласково заправляет волосы Чонина за розоватые уши.       — Не проблема. Только не шумите слишком сильно, ладно?       Чонин бегает взглядом от телефона к Хенджину, сомневается.       — А ты?       Надо же, какой золотой мужчина, не может так легко променять свою пару на какие-то… игры. Кое-кому в войс-чате поучиться бы.       Эта мысль веселит Хенджина, и он отодвигается, проглатывая смешок.       — А что я? У меня есть куча вещей, которыми я могу себя занять. Знаешь, я принадлежу не одному тебе.       И прежде чем насупленный Чонин спросит глупое «а кому?», он кивает в сторону стола, на котором уже залежались краски и кисти.       — На меня так внезапно напало вдохновение! Вот так совпадение.       Кровать поскрипывает, прощаясь с уходящим Хенджином.       На стуле не так удобно сидеть, но зато он правда может заняться чем-то полезным, а не просто валяться рядом и наблюдать за игрой, в которой ничего не понимает. За его спиной начинаются переговоры — Чонин присоединяется к звонку и почти сразу выбирает себе персонажа, а Феликс жалуется на слитый ранг и просит передать привет.       — Привет, Феликс, — напевает Хенджин в ответ, проговаривая букву «ы» и не оборачиваясь на звук.       Феликс низко посмеивается, тут же спрашивает без толики стеснения:       — Я вам там не помешал? Можем перенести, если вам вдруг надо.       И даже если Чонин и захотел что-то сказать, то Хенджин его опережает и машет рукой.       — Все хорошо. Просто не шумите.       К его просьбе прислушиваются — по мере своих возможностей, конечно, — и это приятно. Он расправляет бумагу, раскладывает все вокруг себя так, чтобы в процессе не пришлось впопыхах искать необходимую вещь, и крепко-крепко задумывается.       Ему нравится рисовать цветы.       Но их так много…       А с другой стороны, разве цветов бывает много? Они же такие красивые… и в них столько смысла!       Хенджин надувает губы, размышляя.       Если и рисовать цветы, то нужно выбрать что-то конкретное… Такое особенное, чтобы значение не просто соскакивало с языка, но и грело душу и сердце…       Ну и зачем он ляпнул, что на него напало вдохновение? Своим враньем Хенджин его как раз спугнул!       Решив, что дело пойдет лучше, если он отдастся моменту и опустошит голову, он с тихим хлопком открывает крохотные баночки краски. Акрилом проще всего рисовать — он быстро сохнет и легко скользит по бумаге, повторяя движения кисти. Хенджин, стараясь не концентрироваться на звуках позади, набирает розовый цвет.       — Похилль меня, Йен-а, иначе нам всем пизда, — Феликс вроде и просит, а вроде и рявкает.       — А я что делаю? Ты сам нарываешься и дохнешь! — ох, и Чонин в играх ничем от него не отличается.       Хенджин интереса ради останавливается, прислушиваясь к их разговорам, но вскоре забивает на свое любопытство. Просто боится, что у него уши завянут.       Прямо как… лилия. Сам не заметил, как протянул ее длинные лепестки.       Продолжая пыхтеть над цветами, Хенджин добавляет к розовому оттенок темнее, чтобы лилия выглядела еще роскошнее и загадочнее, и понемногу вливается в процесс.       Правда, отвлекается от дела на хихиканье — свое собственное, с шутки Феликса.       — А ю виннинг, сан? — тот и сам смеется, готовый процитировать еще какой-нибудь мем, и Чонин прыскает следом.       Чонин очень красивый, когда смеется.       Вообще-то, он красивый всегда, но особенно когда смеется.       И Хенджин, не думая ни о чем, кроме него, поворачивается и застывает с кистью в руке.       Чонин, как и ожидалось, красивый. Свет настольной лампы играет в его волосах, чем-то походя на солнце, когда он громыхает грудным смехом и сотрясает собой всю кровать. Он располагается поудобнее, на животе, и все сжимает пальцами свой нинтендо. Такой очаровательный, когда старается. А он определенно старается — его затылок взмок, и между лопаток бежит одна-единственная капелька пота.       Хенджин хлопает ресницами.       Разве он был раздет?..       — Потная катка. — бухтит Феликс, и его жалобы раздирают динамик телефона Чонина, лежащего сбоку. — У меня все вспрело, я даже сосредоточиться не могу нормально…       — Не оправдывай свое неумение играть, хен, — язвительно осаживает его Чонин. — Но… м-м, команда у нас правда не очень. Мне тоже тяжело.       Чонин приподнимается на локтях, ерзает, и мышцы на его спине переливаются под кожей аппетитным и восхитительным зрелищем. Хенджин чувствует мокрое на бедре, опускает взгляд — кисточка падает прямо на домашние штаны.       Хорошо хоть не слюна.       Хотя с таким видом… И кому тут еще тяжело?       Он заставляет себя отвернуться. Правда. Все силы прикладывает, чтобы снова взяться за кисточку и продолжить рисовать, но сдается уже через две минуты.       Он проверил время на телефоне. Ровно две.       — Ну я не знаю… попробуй пикнуть другого перса, — вздыхает Чонин.       Вздыхает и совсем не осознает, что на него уже вовсю планируется атака.       Хенджин действует бесшумно — соскальзывает со стула, прихватив с собой кисть и первую попавшуюся на глаза баночку краски, и ступает босыми пятками по полу. Голая спина все ближе и ближе, манит потрогать, прижаться, погладить, легко оцарапать… и капнуть акрилом.       — Ой! — вскрикивает от неожиданности Чонин, оборачиваясь через плечо.       — Что такое? — сразу же отзывается Феликс. — Напали? Вали оттуда, ты не дамагер, даже не думай.       Хенджин оседает на бедрах непоколебимой тяжестью, давая понять — никуда Йени не свалит, даже если сильно захочет. Важно, что Хенджин хочет послушать свой импульсивный мозг и изрисовать все его тело, а если он хочет, то обязательно это сделает.       И коснется кистью еще раз, украшая мутно-розовым теплый бок.       Одними губами Хенджин говорит «не отвлекайся» и усаживается поудобнее. Колени тонут в мягком матрасе, надежно стискивая вздернутую задницу в объятиях. Чонин качает головой и отворачивается.       — Ничего. Все нормально.       — Точно? — допытывает Феликс и тут же меняет тон. — Блять! Где ты там носишься? Я щас… да бля-я-ять…       Хенджин ожидал, что теперь, в непосредственной близости от Чонина и болтливого Феликса, его хихиканье станет совсем неконтролируемым и постоянным, но единственный звук, что из него рвется — это томное мычание.       Йени красивый. Спина Йени красивая. И задница…       Он слабо ерзает, прижимаясь тазом. На пробу двигает бедрами вниз, ощущая необходимое трение… Тело так некстати напоминает, как хорошо губы Чонина чувствуются на его коже и как ему этого не хватает… Хенджин ведет бедрами наверх и замирает. Дает время подумать. Прогнать его, если сейчас совсем не до него.       Хотя лучше бы, конечно, было до него.        И с ним.       — Хен?       Чонин оглядывается, и тогда сердце в груди замирает.       Он же не подумает, что Хенджин — противный извращенец? Потому что он не противный и вообще не извращенец, просто… ну, он был достаточно заведен все это время, а потом Йени стало жарко и он разделся, и… начал играть, как они и договаривались, и не дал согласия на… это.       Ох. Хенджин действительно извращенец. На этот раз бедра крупно вздрагивают не от возбуждения, а от горького стыда.       Кончик языка на мгновение вылезает наружу, пробегается по нижней губе. Чужие — и язык, и губа.       — Продолжай, — Чонин прячет язык обратно, толкается им в щеку — скорее по привычке, но Хенджина прошивает током. И проговаривает на ломаном английском, обращаясь уже не к нему. — Гуд джоб!       Феликса долго ждать не приходится:       — Да куда там…       Он ворчит, приправляя монолог обильной порцией мата, но до его страданий никому нет дела — Чонин кивает и только тогда отворачивается, надеясь, что его посыл правильно понят, а Хенджин пялится ему в затылок и кусает губы.       Даже если он извращенец… Йени такой же.       Кисточку Хенджин сует за ухо, потому что больше в ней нет необходимости — Хенджин лезет в краску пальцами и ими же выводит на спине длинные линии. Кожа горячая, невероятная, и короткие ногти скребут по лопаткам.       Обычно он делает то же самое в другой позе, глаза в глаза, но есть что-то такое в том, чтобы притереться сзади и вылизать роскошное тело взглядом. Мог бы и языком, но есть два нюанса: во-первых, все уже перепачкано, и травить свой организм краской Хенджин не хочет; а во-вторых, лизать — участь Чонина, не зря ведь природа наградила его таким длинным языком.       Что он им только не делает… Как только не вертит…       Хенджин уже говорил, что обожает рот Йени?       Он влюблен в его рот.       Но в Йени — намного, намного больше.       Член окончательно твердеет, жмется к крепкому заду, и Чонин, все еще сосредоточенный на игре, приподнимает бедра. Дает потереться сильнее, настойчивее, и почти не вздрагивает от жаркого дыхания, опалившего ухо.       — Всегда так заботишься обо мне, — шепчет Хенджин. — Мне так с тобой повезло…       — Хен, — он и сам старается вести себя тихо, все еще помня о звонке.       — Выключи микрофон.       Хенджин просит еще раз, повторяя движение бедрами, и Чонин отрывает одну руку от консоли, чтобы ткнуть пальцем на значок микрофона. Феликс не обидится. Может, даже не заметит. Он ведь такой болтун…       — Ты сказал, что пойдешь рисовать, — Чонин склоняет голову вбок, открывая шею и подставляясь не то под поцелуи, не то под горячий голос.       — Я хотел, — оправдывается Хенджин, сминая подтянутое тело перепачканными пальцами. — Но ты… ах, ты такой коварный лис! Соблазнил меня своей красивой спиной.       — Нет.       Нинтендо горит разными огнями, показывая кучу непонятных персонажей и какую-то локацию, но Чонину настолько все равно, что он оборачивается и утыкается губами в мокрую щеку — надо же, Хенджин тоже успел вспотеть.       Соленые капельки ловят языком и смакуют перед ответом.       — Просто ты не можешь без меня, Хенджин-а.       Чонин смотрит снизу-вверх из-за их положения, но колени у Хенджина предательски дрожат, будто он должен — обязан — на них упасть. И он с радостью сделал бы это, отбил бы себе все, но встал бы на колени (даже без подушки!), но Чонин двигает тазом ему навстречу, толкаясь на твердый и спрятанный под одеждой член, и не дает никаких команд.       Просто мучительное трение.       Очень… ах, сладкое трение.       — Не дотерпел, так быстро соскучился, — губы почти задевают губы Хенджина, пока он воркует. — Феликс-хен предлагал созвониться потом, но ты сам отказался. Поверил, что справишься?       Хенджин стонет тихо, и вовсе не потому, что боится оказаться услышанным, нет. Он помнит, что микрофон выключен. Дело в его натуре, в том, как он всегда глушит звуки в себе, будто бы стесняясь… да и не будто бы тоже.       Жаль, что Чонина его хныканье заводит, раз он давит дальше. Он заводит руку за спину и, сжимая стройную талию через лонгслив, притягивает ближе и теснее.       — Или это специально? — Чонин косится на телефон. Иконка Феликса мигает от его тяжелого дыхания в микрофон. — Хотел, чтобы он услышал?       Хенджин качает головой, разбрасывая темные кудри по плечам. Он наклоняется, словно пытаясь слиться с Чонином в один единый организм, поселиться в нем и согреться, и его влажный лоб упирается в широкое, пока еще не изляпанное акрилом плечо.       — Не хотел? — уточняет Чонин. Хенджин повторяет движение, елозит бедрами не так активно. — А… Тогда правильно. Никому не нужно тебя слышать. Никому, кроме меня.       И бедра Хенджина натурально дрожат.       Он сам дрожит, отдаваясь той стали, что прорезается в голосе Йени, и кивает болванчиком. Со стороны они кажутся глупыми или нездоровыми, Хенджин это понимает — и нисколько не хочет это менять. Ни за что и никогда. Он нашел то, в чем так нуждался всю свою жизнь, и он искренне надеется, что Чонину тоже хорошо.       А судя по тому, как Чонин подмахивает и потирается о кровать, он прекрасно себя чувствует.       — Сейчас закончим, — он тяжело дышит, вынужденно делает маленькие паузы. — и пойдем отмоемся от того, чем ты меня вымазал… и продолжим.       — А Феликс? — обретает возможность говорить Хенджин.       — Поиграет сам, с рандомами.       Точно. Не проблема. Тогда… Хенджин жмурится, ловит цветные пятна перед глазами, вжимается крепко-крепко, будто хочет войти внутрь через штаны и трусы, и кожа плавится под пальцами — настолько она разогретая и румяная. Он так близок, затылок зажигается мурашками, и стоны лезут наружу, непослушные и честные, но все-таки ему не хватает совсем чуть-чуть…       — Йен-а, — просит он, захлебываясь удовольствием и хныканьем.       И Чонин понимает его.       — Хен, — Чонин едва кивает головой, и крупная ладонь стискивает талию, угрожая новыми следами на теле. — Кончай, Хенджин.       Нет. Не кажется — правда через секунду.       Собственное дыхание бьет по голове, оглушает, и Хенджину нужно время, чтобы прийти в себя. Под дрожащей грудью тяжело двигается чужая спина, и он притирается щекой к мокрым волосам на затылке, сползает ниже, чтобы улечься лучше, лицом к плечу. Руки обвивают крепкое тело, готовые держать его вот так миллиарды часов и не выпускать без веской причины.       — Хенджин-а, нам нужно помыться.       Разнеженный и ленивый, Хенджин хлопает ресницами. На его фоне Чонин такой бодрый… и возбужденный. Ладонь нагло шлепает по ягодице, выбивая ойканье из груди.       — Быстрее, хен. Не хочу валяться в грязи.       — Разве это грязь? — Хенджин копирует его сморщенный нос. — Это искусство. И должна была получиться лилия.       — А получилось только прогнать Феликса.       Чонин кивает в сторону оставленного без внимания телефона. В войс-чате никого, кроме самого Чонина, нет.       — Он немного поругался на нас, но ты, наверное, не услышал.       Пальцы аккуратно поправляют передние прядки, и Хенджин млеет от прикосновения, прикрывает глаза. Чонин нисколько не помогает, вот так переходя на соблазнительное мурчание:       — Не спать, Хенджин-а… у тебя даже волосы грязные. Нужно тебя помыть, — в лицо ударяет теплое дыхание. — и снова испачкать.       Ох… а вот и веская причина.