Комната на двоих

Джейк не помнил, как дошел до общей гостиной. Был вечер. Был какой-то разговор. Сону что-то говорил про ужин, Ники смеялся над чем-то в телефоне, Джей разбирал почту. Всё как всегда. Всё обычное. А потом — тишина. Она упала на них внезапно, будто кто-то выключил звук. Джейк поднял голову и увидел — Хисын стоит в дверях. Старший выглядел спокойным. Слишком спокойным. Руки опущены вдоль тела, лицо бледное, но ровное, как гладь воды перед штормом. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и Джейк вдруг понял — не надо. Не говори. Пожалуйста. — Нам нужно поговорить, — сказал Хисын. Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Только Джейк это заметил. Потом были слова. Много слов. Про «шесть лет», про «особенное видение», про «сольную карьеру» и «мы долго обсуждали с компанией» . Хисын говорил, а Джейк смотрел на его руки. На пальцы, которыми он поправлял микрофон перед выходами на сцену. На запястья, которые Джейк сотни раз касался — случайно, по-дружески, просто потому что они были рядом. — Я остаюсь в лейбле, — донеслось откуда-то издалека. — Мы будем видеться. Хисын смотрел прямо на него. Джейк моргнул. — Видеться, — повторил он. Голос прозвучал чужим. Как будто кто-то другой ответил за него. Хисын отвел взгляд первым. Остаток вечера стерся из памяти. Кто-то плакал — кажется, Сону. Ники уткнулся в плечо Джея и молчал. Чонвон сидел с каменным лицом и сжимал подлокотник кресла так, что побелели костяшки. А Джейк просто стоял у окна и смотрел на огни Сеула. Те же огни, на которые они смотрели вместе тысячу раз. Тысячу ночей, когда не могли уснуть и тайком выбирались на кухню есть рамен . «Мы с Хисыном, кажется, никогда не набираем вес», — всплыло в голове его собственное интервью двухлетней давности. Тогда это звучало легко. Сейчас — как насмешка. --- Хисын уезжал через три дня. Джейк не ходил за ним. Не ловил в коридоре, не пытался поговорить наедине. Он просто делал то, что должен был делать: репетировал, записывался, улыбался на камеры. Внутри была пустота. Не боль — боль придет потом. Пустота, в которую проваливались все мысли. В ночь перед отъездом Хисына Джейк не спал. Сидел на кухне, крутил в руках пустую чашку. Дверь открылась — он даже не удивился. Будто знал, что так и будет. Хисын вошел, остановился на пороге. В старой футболке, лохматый, уставший. Таким его знал только Джейк. Не «старший участник ENHYPEN», не «главный вокалист». Просто Хисын. Тот, с кем они ели рамен по ночам. Тот, с кем боялись призраков в заброшенном здании во время съемок. Тот, кто уходил. — Не спишь, — сказал Хисын. — Не сплю, — ответил Джейк. Повисла тишина. Такая тяжелая, что, казалось, давила на плечи физически. — Я хотел... — начал Хисын и осекся. Джейк поднял на него глаза. И вдруг понял, что если Хисын скажет еще хоть слово — он сломается. Разлетится на осколки прямо здесь, на этой дурацкой кухне, где они провели столько ночей. — Ты написал то письмо? — спросил Джейк вместо этого. Хисын кивнул. — Прочитаешь? — Завтра. Сейчас не могу. Хисын шагнул ближе. Сел напротив, через стол. Так близко и так далеко одновременно. Джейк смотрел на его руки — те самые, которые знал наизусть. Через минуту, через час, через неделю этих рук не будет рядом. — Там все написано, — тихо сказал Хисын. — Про то, что я не хотел ставить свои амбиции выше группы. Про то, что копил это в себе годы . Про то, что... — Замолчи, — перебил Джейк. Хисын замер. — Просто... замолчи. Я не хочу слышать это из твоих уст. Я прочитаю. Потом. Когда смогу. Снова тишина. Где-то за окном проехала машина, мелькнули фары по потолку. Джейк смотрел в одну точку и думал: «Шесть лет. Шесть лет мы были рядом. Каждый день. Каждую ночь. А теперь он уйдет, и останется только пустая комната». — Джейк-а, — голос Хисына дрогнул. По-настоящему. Не для камер. — Мне жаль. Правда. — Знаю. — Ты злишься? Джейк поднял голову. Посмотрел прямо в глаза — впервые за эти три дня. — Нет. Я не злюсь. Я просто... не понимаю, как теперь быть. Хисын молчал. И Джейк продолжил — тихо, почти шепотом: — Ты был всегда. С первого дня. I-LAND, дебют, туры, записи. Все эти бессонные ночи, когда мы жрали рамен и не могли остановиться, потому что разговаривали. А теперь... теперь ты уходишь, и я даже не знаю, с кем мне есть эту гребаную лапшу. Голос сорвался. Джейк отвернулся к окну, сжимая зубы. Не плакать. Только не при нем. Хисын встал. Подошел. Опустился рядом на колени — прямо на пол, не заботясь о том, как это выглядит. Взял его руки в свои. Те самые руки, которых скоро не будет. — Ты справишься, — тихо сказал он. — Вы справитесь. Группа продолжит. И ты... ты будешь в порядке. — Откуда ты знаешь? — хрипло спросил Джейк. — Потому что я знаю тебя. Ты сильнее, чем думаешь. Джейк смотрел на их сцепленные руки. На пальцы Хисына, сжимающие его ладони. И думал о том, что это — последний раз. Последнее прикосновение. Последняя ночь. — Обещай мне кое-что, — сказал он. — Всё, что скажешь. — Когда выйдет твой сольник... ты пришлешь мне его первым. До того, как он выйдет у всех. Я хочу услышать это первым. Хисын улыбнулся. Криво, грустно, но улыбнулся. — Обещаю. — И не пропадай, — добавил Джейк. — Мы в одном лейбле. Мы будем видеться. Ты не имеешь права просто исчезнуть. — Не исчезну. Они сидели так долго. Молча, держась за руки, глядя в одну точку. За окном светало. Потом Хисын встал. На прощание задержался в дверях, обернулся. Сказал то, что Джейк запомнит навсегда: — Шесть лет, Джейк-а. Это было лучшее время в моей жизни. И ушел. Джейк остался один на кухне. В пустой комнате, где пахло кофе и чем-то неуловимо знакомым — запахом Хисына. Он закрыл глаза и позволил себе наконец заплакать. Тихо, беззвучно, в ладони. Утром Хисын уехал. Вечером на Weverse появилось его письмо к фанатам — длинное, искреннее, пронзительное . Джейк прочитал его ночью, когда все спали. Дошел до строчки «Я сохраню в сердце ту огромную любовь, которую вы мне подарили» и закрыл телефон. — Я тоже сохраню, — прошептал он в пустоту. — Даже если теперь мне не с кем есть рамен по ночам. В комнате было тихо. Слишком тихо для комнаты, где раньше жили вдвоем.