Icarus Racing Team

ТАЛЛИН, 2017

      Всё оставалось таким же: серое небо, мокрый асфальт, запах увядших листьев, который тянуло из парка. Но воздух, казалось Брайгель, стал тяжелее — она вдыхала его, а он оседал в груди, не давая сделать полноценный выдох. Каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице, будто она тащила за собой тот самый гранитный камень, который теперь лежал на могиле отца.       Испанец стоял, прислонившись к капоту. Алонсо ждал у машины, избегая толпы папарацци. Не курил, не смотрел в телефон, не торопил, разглядывал девушку, скрывая под очками мешки под глазами от утомительных прошедших разъездов между странами. Мужчина снял очки, потирая лицо руками, продолжая смотреть на неё в упор. Она знала этот взгляд — он смотрел так на аварии гонщиков, ожидая вердикт. Он смотрел так же, когда она, оттолкнув руку матери, забежала в больницу, прижимаясь к нему всем хрупким тельцем.       Они сели в машину, и салон обдало теплом. Даниэла вздрогнула — контраст с холодом снаружи оказался резче, чем она ожидала. Стекла были тонированными, и внешний мир превратился в размытые пятна: вспышки камер, чужие голоса, женская фигура в черном, которая осталась на тротуаре, провожая их взглядом. Машина тронулась, и всё это осталось позади. Алонсо включил печку на полную — сам он никогда не мёрз, но она знала, что делает это для неё. Тепло разливалось по спине, по рукам, и вместе с ним — запах его одеколона, резкий, чуть горьковатый, знакомый до боли. Веки потяжелели. Она моргнула, заставляя себя не закрывать глаза.       Она сжала пальцы в кулаки, потом разжала. Потёрла одну ладонь о другую. Дрожь не проходила — она шла не от холода. Девушка отводила взгляд, стараясь больше не смотреть на кладбище в зеркало заднего вида. Она чувствовала себя гадко, внезапно отвратительно.       — Кофе хочешь? — спросил Алонсо. Поправил зеркало заднего вида, почесал щетину. А потом его взгляд скользнул вниз, на её руки, и задержался. Даниэла проследила за ним — и увидела, что пальцы дрожат. Мелко, противно, как у старого человека.       — Да, можно, — она кивнула, не глядя на него. На телефоне высветился очередной пропущенный от Макса, девушка тяжело вздохнула, выключая входящие уведомления.       Машина тронулась, и Таллин поплыл за окном. Она прожила здесь почти всю жизнь, но сейчас город казался незнакомым. Слишком тихим. Слишком одиноким. Будто вместе с отцом из него вынули что-то важное, и теперь всё потеряло смысл.       Алонсо свернул к маленькой кофейне на окраине — такой неприметной, что её можно было проехать, не заметив. Вышел, не спрашивая, хочет ли она чего-то. Даниэла смотрела, как он хмурится под начинающимся дождём, как достаёт кошелёк, как берёт со стойки два стакана и — она заметила это — маленький бумажный пакет. Он вернулся быстро, отряхивая плечи, и сунул пакет ей в руки.       — С малиной, как ты любишь. — произнес он, залезая в автомобиль.       Она взяла стакан, кивнув мягкое «спасибо». Даниэла грелась о горячий картон, обхватывая тот ладонями. Сделав несколько глотков, она продолжила разглядывать фотографию, которую держала в руках. Старая, выцветшая, с загнутыми краями, она лежала в конвертах, которые ей отдал Алонсо перед началом церемонии.       На ней сияющий отец, молодой, здоровый, с кубком в руках улыбался, удерживая тот над головой. Еще совсем маленькая, в фиолетовом шлеме, который ей был велик, она сидела у него на плечах и ярко улыбалась. А рядом стоял мужчина, державший в руках сертификат на поездку в Турцию на следующие особенные гонки.       Она не помнила этого момента, среди большого количества заездов на картингов, будто все её победы и поражения слились а одно целое. Но отец хранил эту фотографию в бумажнике. Всегда.       — Фернандо, — сказала она, не поднимая глаз, потирая большим пальцем лицо папы на снимке.       — Да? — спросил мужчина, пристегивая ремень. В его голосе звучала та самая нежность, которую Брайгель так обожала в нём. Обращённая только к ней, будто бы она была его дочерью.       — Он говорил тебе что-нибудь? — спросила она. Голос сел, и пришлось повторить вопрос, потому что первый раз вышло почти беззвучно. Она облизала губы — потрескавшиеся, шершавые, — и почувствовала привкус крови. Сглотнула. Горло саднило. — Перед тем как… перед тем как всё случилось?       Алонсо выдержал долгую паузу. Она подняла глаза, разглядывая его силуэт. Испанец посмотрел на неё серьёзно, без тени улыбки.       — Он много чего говорил, Даниэла. Он всегда желал тебе только лучшего, — автомобиль тронулся с места. Мужчина поправил навигатор в телефоне, поглядывая то на дорогу, то на Брайгель.       Она смотрела на него, и вдруг внутри что-то оборвалось. Она ощутила внезапный прилив горечи и боли. От бессонных прошедших ночей и бесконечных успокоительных, которые она закидывала в себя по три таблетки в день, её тело просило об остановке. Хотя бы об одном перерыве. Поджав губы, она едва сдержала слёзы.       — Я не знаю, что делать, — поджав губы, она едва сдержала слёзы.. — Я не знаю, как…       — Ты знаешь, — перебил он. — Ты всегда знала.       Алонсо ткнул пальцем в фотографию на того мужчину с билетом, поднося к губам стаканчик кофе, удобнее перехватывая тот в другу руку.       — Позвони. Свяжись с ним, Даниэла. Там его телефон на обратной стороне, — мужчина перевернул фотографию в её руках, указывая мизинцем на подпись. Она кивнула, смахивая очередной пропущенный на экране, быстро набирая пароль на телефоне. Девушка ввела указанный номер, ожидая ответа.       — Жан Тодт, — раздалось в трубке после второго гудка.       — Месье Тодт, это Даниэла Брайгель. Дочь Адама Брайгеля.       На том конце провода повисла долгая, тягучая пауза, нарушаемся только глотками какого-то напитка. Она слышала, как мужчина на том конце провода прочистил горло, задумчиво протягивая «м-м-м». Потом он сказал:       — Я ждал этого звонка, девочка. Прими соболезнования. Твой отец был…       — Я знаю, кем он был, месье Тодт, — перебила она, и голос её был твёрже, чем она ожидала. — Вы предлагали ему помощь когда-то, но отец отказался. Месье Тодт, я не откажусь.       — Ты даже не знаешь, что я предлагаю.       — У вас есть время всё мне рассказать.       Тодт усмехнулся. Она услышала, как он зажигает сигару, делает глубокую затяжку, как выдыхает дым.       — Когда будешь в Женеве, встретимся и поговорим. Адрес пришлёт мой человек на номер Алонсо. Передавай ему большой привет, пусть тоже заезжает в гости.       Связь прервалась. Она посмотрела на телефон, чувствуя, как руки дрожат. Не от страха. От того, что она только что переступила черту.       — Что он сказал? — спросил Алонсо.       — Сказал, что ты тоже должен приехать, — девушка вскинула в удивлении брови,       — Тодт — опасный человек, Дани.       Девушка кивнула, соглашаясь со словами испанца. Она похлопала его по плечу, растягивая губы в усталой улыбке.       — Если что — я рядом. Всегда.       Она не ответила. Только сжала пальцы на коленях и посмотрела в окно, разглядывая мимо идущих людей.

***

ЖЕНЕВА, 2017

      Она приехала в Женеву в середине октября. Город встретил её моросящим дождём и запахом мокрой листвы, который смешивался с выхлопными газами и ароматом какао из уличных кафе. Она помнила этот запах. Здесь она училась, здесь впервые поняла, что такое свобода, здесь впервые почувствовала себя взрослой.       Теперь она возвращалась сюда совсем другим человеком.       Квартира в старом районе, которую она сняла за неделю до приезда, была маленькой, но уютной. Окна выходили во внутренний двор, где вечно сушилось бельё и кричали дети. Она жила здесь несколько лет назад, пока училась. Соседка этажом ниже осталась прежней — всё такая же маленькая, суетливая, с вечно мокрыми руками и горячими пирожками.       — Minu armas lapselaps! — воскликнула Нонна, обнимая её. — Как ты похудела! Ты не ешь совсем?       — Ем, — соврала Даниэла, смущённо хихикая на щипок куда-то в бок.       — Врёшь, — Нонна покачала головой, цокая себе под нос. — Я тебе пирожков принесу. С мясом. Будешь есть, а то исчезнешь совсем, — ворчит она, распахивая дверь в свою квартиру. Оттуда уже доносился запах свежеприготовленной говядины для её фирменных пирожков.       Даниэла улыбнулась, поглаживая тётушку по спине. Поблагодарив её, она пошла на свой этаж, утягивая за собой сумку с вещами и ноутбуком. Только здесь, в этой маленькой квартирке с вечно мокрыми окнами и скрипучим полом, можно было не притворяться.       Но через три дня пришло время встречи.       Она проснулась в пять утра — перебирала документы, проверяла цифры, перечитывала отчёты. Не могла уснуть. Кофе остыл уже три раза, она выливала его в раковину, заваривала новый. А затем ещё несколько раз повторяла эту процедуру. Руки дрожали. Она не знала, отчего — от недосыпа или от страха.       К восьми она была готова, поправляя уложенные ранее локоны, девушка осмотрела себя в зеркало, поправляя чёрный костюм тройку. Никаких украшений, только отцовские часы. Старые, с потёртым ремешком, который она так и не заменила, и тонкий красный браслет из нити с кулоном уточки.       Внизу уже ждала машина. Чёрный «мерседес» с тонированными стёклами. Водитель в костюме открыл дверь, кивком головы приветствуя девушку. Она села внутрь, чувствуя, как мягкая кожа обволакивает её. В салоне пахло дорогим одеколоном и новым, скорее даже чистым салоном. Она чуть приоткрыла окно, впуская прохладный воздух.       Кафе «Флориан» стояло на набережной, в двух шагах от озера. Она знала это место — здесь они с однокурсниками отмечали сдачу экзаменов. Здесь она пила шампанское и смеялась, не зная, что через несколько лет будет сидеть напротив человека, от которого зависит вся её дальнейшая жизнь, и жизнь компании.       Тодт уже ждал. Она узнала его сразу, замечая напряжённую спину, толпу охранников и дорогие сигары в золотом футляре — седые волосы, тяжёлый взгляд из-под очков, сигара в руке с большим кольцом на мизинце. Он сидел за столиком у окна, с видом на озеро, и смотрел, как она идёт по набережной.       — Садись, — кивнул он на стул напротив, закидывая ногу на ногу. — Пей, пока горячий.       На столе стояла чашка кофе, возле которой стоял десерт в виде черничного пирога. Она села, расстегивая пальто. Кофе пах так, как она любила — терпко, с нотками шоколада. Девушка окинула пирог взглядом, слегка отодвигая блюдце в сторону.       — Женева тебя больше не балует, — сказал Тодт, разглядывая её. — Мешки под глазами, впалые щёки. На кого же ты стала похожа?       — И как давно вы знаете, что я здесь? — спросила она. Сделала глоток кофе, поставила чашку на блюдце, поправила край скатерти, провела пальцем по золотому ободку. Руки не слушались, и она заставила себя замереть.       — Я всё про тебя знаю, Даниэла. С того момента, как ты набрала мой номер, — он растянул губы в мягкой улыбке, отпивая свой кофе. Он снял очки, оставляя те в стороне на толстой папке с документами. — Это моя работа, милая, знать. Твой отец выглядел так же в девяносто восьмом, когда «Икарус» чуть не обанкротился.       — Я не мой отец, месье Тодт. Начнём с этого, — она сказала это и почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются на коленях. Слишком поздно — слова уже прозвучали. Тодт не торопился отвечать. Он отпил кофе, поставил чашку, взял со стола сигару, покрутил в пальцах, не зажигая.       Мужчина повёл бровью, всё также сияя улыбкой. Он кивнул, поднося ко рту чашку, делая несколько небольших глотков.       — Твой отец был дураком, милая, — засмеялся он, поставив чашку обратно, кивая в её сторону. — Самым красивым дураком, которого я знал.       — Это комплимент? — спрашивает Брайгель, только сейчас обращая внимание на необычную пустоту в заведении.       — Это констатация. В девяносто восьмом я предложил ему сделку, которая спасла бы «Икарус». Плюс-минус за несколько лет, если бы очень захотел.       Он наколол шпажкой кубик сыра с голубой плесенью и посмотрел на неё в упор.       — Пятьдесят миллионов сразу. Двадцать ежегодно в течение пяти лет. Долги — под ноль.       Даниэла слушала и не верила. Это были не просто деньги. Это был шанс. Спасение.       — Доступ к двигателям Peugeot, лучшие инженеры, аэродинамическая труба. Защита в FIA — никаких внезапных проверок, никаких дисквалификаций.       Она почувствовала, как под рёбрами начинает пульсировать — то ли сердце, то ли что-то другое, то ли просто злость, что отец всё это отдал, не взял, не спас себя, не спас их.       — Взамен — контрольный пакет. Пятьдесят один процент. Формально — через подставную компанию. Фактически — он перестаёт быть хозяином «Икаруса».       — И он отказался, — она сказала это ровно, без вопроса. Потому что уже знала ответ. Только сейчас, в этом кафе, с этой чашкой кофе, которую она не могла допить, до неё дошло, что именно он отдал.       — Сказал, что не торгует совестью. — Тодт покачал головой, сдерживая смешок. — Сидел в этом занюханном гараже под Таллином, с долгами по самые уши, с болидом, который разваливался на трассе, — и говорил мне про совесть. Глупец.       Даниэла почувствовала, как внутри закипает что-то горячее. Она хотела съязвить, но вовремя заткнула рот чашкой кофе.       — Что было потом, думаю, ты знаешь. Через пятнадцать лет твой Март Сеттер продал технологии, над которыми Адам работал всю свою жизнь. За сорок два миллиона. В десять раз меньше, чем я предлагал. И кому? Тем же людям, что сидели со мной в кабинете.       — Вы знали, что это они?       Тодт посмотрел на неё так, будто пытался увидеть что-то внутри. Даниэла выдержала взгляд, хотя пальцы под столом сжались в кулаки.       — Догадывался. — Он произнёс это медленно, словно примеряя слово. — Доказательств не было.       — И что же изменилось с тех пор? — огрызнулась Даниэла, сцепляя пальцы в замок. — Теперь у вас есть доказательства?       Тишина повисла между ними. За окном проплывал большой белый теплоход, полный туристов. Они смеялись, фотографировались, махали рукой. Она смотрела на них и чувствовала себя чужой.       — Вы знаете, о какой технологии речь? — спросил он, наклоняя голову вбок, продолжая разглядывать девушку напротив. Чертовски похожую на отца, с таким же острым носом и проникающим в душу взглядом.       — Да, знаю. «Феникс». Полное название — «Phoenix Energy Recovery System – Hybrid Capacitor Gen.4». Суперконденсаторы на углерод-карбоне, вплетённые прямо в монокок болида. Пилоты называли это «режимом Феникса».       — Это был прорыв, — продолжил Тодт, согласно кивая. — Если бы он довёл систему до ума, запатентовал как надо, «Икарус» стал бы лидером на десятилетия. Патенты стоили миллиарды. Твой отец сидел на золотой жиле и не знал, что с ней делать.       — Знал, — тихо ответила она. — Просто не успел.       — А Март Сеттер успел. Продал всё за сорок два миллиона. Покупатель — подставная компания в Сингапуре, за которой стоит Жан-Люк Моро и его люди. Через год после продажи в «Макларене» появилась подозрительно похожая система. Потом в «Ред Булле». Потом — везде.       Даниэла смотрела на него, и внутри неё росла холодная, выверенная ярость. Не та, что заставляет кричать и рвать на себе волосы. Та, что заставляет действовать тихо и монотонно.       — Я верну это, — сказала она, вскидывая брови вверх. — Всё, что он создал. Всё, что они украли. Я верну.       Тодт долго смотрел на неё, дожёвывая сыр. Сделав глоток кофе, он кивнул, указывая на папку возле себя.       — Для этого ты здесь, — Тодт положил перед ней выпуклый конверт.       Она открыла его, чувствуя, как бумага шуршит под пальцами. Внутри — французский паспорт, диплом юридического факультета, контракт с маленькой фирмой в Лионе, которого никогда не существовало.       — Здесь французский паспорт, — отвечает мужчина на её немой вопрос на лице. — Юридическое образование в США, работа в маленькой фирме. Никаких Брайгелей. Будешь работать под именем Кейтлин Мерсье как внешний консультант по правовым вопросам. Взамен ты будешь делать только то, что я скажу. Иногда это будут простые вещи — справка, документы. Иногда — сложные. Тебе придётся выбирать между тем, что правильно, и тем, что нужно мне.       — Вы покупаете меня? — спрашивает девушка, бросая быстрый взгляд на мужчину напротив.       — Я предлагаю тебе шанс. Твой отец отказался. Посмотри, где он теперь.       Она смотрела на паспорт. На своё новое лицо, на новое имя. Кейтлин Мерсье. Женщина без прошлого, без имени, без права на ошибку.       — Я согласна.       Тодт усмехнулся, не ожидая другого ответа.       — Тогда добро пожаловать в игру, Даниэла Брайгель. Или как ты там себя теперь называешь?       Она открыла паспорт, прочитала вслух:       — Мерсье. Кейтлин Мерсье.       — Хорошо, Кейтлин. Завтра, в девять утра. Спросишь Марка Вейля. Он знает, кто ты. И помни: у FIA везде свои глаза и уши, — поднимаясь из-за стола, мужчина кивнул, прощаясь с девушкой.

***

ЖЕНЕВА, ШТАБ-КВАРТИРА FIA, 2018

      Офис встретил её гулом кондиционеров, запахом свежего кофе и дорогих костюмов. Стеклянные стены наполняли этот офис ещё большим светом, бежевые ковры, сотрудники, которые смотрели сквозь неё, потому что для них она была никем. Внешний консультант. Временный сотрудник в подмастерье у Вейля.       — Мадемуазель Мерсье? — секретарша улыбнулась профессиональной улыбкой, приветствуя девушку с нескольких метрах от своего стола. — Месье Вейль ждёт вас.       Марк Вейль оказался сухопарым мужчиной лет пятидесяти с лёгкой рыжей щетиной и седыми волосами в укладке. Он сидел в кресле, листая какие-то бумаги, откидывая те в сторонку на стол, и не поднял головы, когда Брайгель вошла. Только когда дверь за ней закрылась, он отложил папку и посмотрел на неё.       — Тодт сообщил мне, кто вы. Мне этого не надо было знать, но теперь поздно. — Он тяжело опустился в кресло. — Правила простые: вы работаете с архивами, готовите справки, не высовываетесь. Если кто-то спросит — вы здесь по временному контракту.       Он поднялся из-за стола, закрывая последние просмотренные папки. Распахнув перед девушкой дверь, провёл её по длинному коридору, мимо кабинетов с закрытыми дверями, мимо охранников, которые проверяли пропуска. В самом конце, за тяжёлой металлической дверью, была комната без окон, с дополнительным пропускным контролем слева на стене. Приложив её пропуск, он пропустил ту вперёд, подключая в помещении освещение.              Стеллажи с папками, старый компьютер, стул, который скрипел при каждом движении. Брайгель осмотрелась вокруг, вскидывая в удивлении брови.       — Архивы за две тысячи седьмой, две тысячи восьмой и две тысячи девятый — первостепенная задача. Разберите, систематизируйте. Это займёт месяц, может, два. Никто сюда не суётся.       — Поняла вас, — согласилась она, оставляя сумку на столе.       Вейль задержался в дверях, разглядывая фигуру перед собой. Он кивнул сам себе, пальцем в воздухе очерчивая кабинет.       — Я не знаю, что ты ищешь. И не хочу знать. Но если найдёшь — будь осторожна.       Первые недели тянулись бесконечно долго. Даниэла приходила в начале восьмого утра, отмечалась у охраны на входе и этаже, забегала в кабинет оставляя сумку и пиджак, поднимаясь на кухню за кофе и тостом с овощами перед началом работы. Уходила поздно, когда здание уже пустовало, после девяти вечера, когда уборщицы заканчивали мыть полы. Она перебирала папку за папкой, страницу за страницей, вглядываясь в даты, имена, подписи.       2007 год. Технические отчёты, протоколы заседаний, письма. Она листала их машинально, пока вдруг не наткнулась на знакомую фамилию. «McLaren». Решение Всемирного совета FIA: штраф 100 миллионов долларов, исключение McLaren из Кубка конструкторов.       Она перечитала абзац несколько раз. Крупнейший штраф в истории спорта. Она помнила тот сезон. Тогда она «тусила» у бабушки и смотрела гонки по маленькому телевизору. Алонсо в тот уик-энд боролся с Хэмилтоном и проиграл. Райкконен выскочил из ниоткуда и выиграл чемпионат с разницей в одно очко.       2008 год. Заявки на патенты, жалобы команд, служебные записки.       К декабрю отчёты стали сливаться в один. Поясница жутко болела из-за неудобного стула. Шея затекала, жутко гудела голова. Глаза краснели от постоянного напряжения. Она почти не выходила на улицу, забывала есть, пила только кофе, который остывал раньше, чем она успевала сделать глоток. Практически жила в офисе, забывая, с какой целью вообще появилась тут однажды.       Вейль часто ловил её в коридоре рано утром, подмечая, как она похудела, как побледнела, беспокойно оглядывая лицо девушки.       — Ты ела? — спросил он однажды, хватая ту за руку на этаже в коридоре.       — Да, — соврала она, удерживая в руках папку с документами.       — Врёшь, — он покачал головой, но ничего более не сказал. Через час он ей принёс сэндвич и стакан кофе. Поставил на стол, ткнув пальцем и вышел, не дожидаясь благодарности.       Папка «Конфиденциально» попалась ей случайно. Лежала в самом низу стопки, которую Вейль принёс в понедельник утром, придавленная сверху отчётами за сезон, техническими регламентами, протоколами заседаний, которые она уже просмотрела, но не нашла ничего. Даниэла вытянула её, даже не надеясь. Просто потому, что надо было перебрать всё.       Открыла. Первый лист — логотип. Она узнала его раньше, чем прочитала название. Раньше, чем поняла, что это. Руки замерли.       «Temasek Advanced Technologies — запрос на регистрацию патента CH-4421»       Пальцы не слушались. Она потянула клапан файла — он поддался не сразу, бумага заскрипела. Даниэла замерла, чувствуя, как это «скрип» режет внутри, как будто что-то открывается не в папке, а в ней самой.       Листы были хрупкими. Она вытаскивала их по одному, стараясь не порвать. Чёрно-белые схемы, расчёты, описания. Система рекуперации энергии на основе углерод-карбоновых суперконденсаторов.       Она узнавала эти чертежи. Не умом — телом. Каждая линия отзывалась где-то под рёбрами, потому что она видела их раньше. Не на этой бумаге, не в этом конверте, а на кухонном столе в Таллине, когда отец не спал ночами, перебирая узлы, сминая листы, начиная заново.       Вот этот узел — она помнила, как он ругался на него, как стирал ластиком резину, пока бумага не начинала рваться. Семь раз переделывал. Семь.       Вот эта кривая. Он рисовал её на салфетке в кафе, в тот самый раз, когда она приехала к нему на летние каникулы. «Смотри, — говорил он, — если сделать так, то энергии хватит на целый круг». Салфетка тогда промокла от кофе, и он перерисовал её на клочок бумаги, который нашёл в кармане.       А вот это — на полях. Она узнала его почерк раньше, чем поняла, что там написано. Мелкий, нервный, буквы заваливаются влево. И подпись. «А.Б.». Выведено дрожащей рукой — той самой, которая когда-то показывала ей на салфетке, как работает идеальная кривая.       Дата регистрации: 15 марта 2013 года.       За две недели до того, как отца выписали после третьего инсульта.       Она смотрела на эти схемы и слышала его голос. Не такой, каким он был в больнице — сбивчивый, слабый, с провалами между словами. А тот, прежний. «Смотри, Дани, это — наше всё. Понимаешь? Наше». Он сидел тогда в инвалидном кресле, и она притворялась, что понимает. Кричала на него, что он должен отдыхать, а не думать о патентах. А он злился, когда она отмахивалась, — злился, потому что слова не слушались, и она делала вид, что не понимает, о чём он говорит. А он плакал. Она видела, как он плакал, когда до него дошло, что патенты проданы. Но тогда она подумала — от усталости, от отчаяния. Не от того, что потерял.       Теперь она знала: он плакал от того, что знал. Знал, кто их взял. Знал, что не сможет вернуть.       Даниэла отодвинулась от стола так резко, что стул скрипнул по полу. Прижала ладони к лицу — и почувствовала, что пальцы мокрые. Она не плакала. Пот выступил на лбу, на висках, скатился по щеке. Тошнота подкатила к горлу, и она задержала дыхание, считая про себя: раз, два, три. Пульсировало в висках. Глухо, тяжело, в такт сердцу, которое стучало где-то в горле.       Она закрыла ладонями рот, подняла голову к потолку. Смотреть на схемы больше не могла. Схватила со стола холодный кофе, сделала глоток — горький, противный, — но это помогло, она встряхнула головой, сглатывая вязкую слюну.       Она искала эти документы вместе с ним, решив, что отец просто забыл их в офисе или совсем потерял, разъезжая с ними по встречам с акционерами. Он жутко нервничал в тот день, сокрушаясь всеми возможными ругательствами на себя и свою никчёмность.       Аккуратно свернув документ, она убрала его в сумку. Она знала: это только начало. Сейчас ей было достаточно того, что она держит в руках.       Она посмотрела на пустую комнату, закусывая нижнюю губу. Теперь она знала.