Что-то произойдёт

Андрей с самого утра чувствовал что что-то пойдёт не так. Всё нормально вроде, птички щебечут, московские дворы шумят мотоциклами по едва оттаившим дорогам, а арена, рассчитаная на десяток тысяч слушателей, вычищена до блеска. Нервов нет, разве что немного, обычный концерт. Как и остальные. За исключением спец гостя Серафима, по которому можно было успеть так сильно соскучиться в туре. И Федорович действительно соскучился по любимому. Общее выступление могло бы разорвать этот зал, но у судьбы другие планы. До выхода три минуты. Андрея непривычно трясёт. — Ты чего? Всё норм, Андрюш? — наклоняется пред дрожащим Сидорин, ласково поглаживая ручки. — Не знаю. Мне не очень хорошо. — В каком плане? — Серафиму, чтоб встрепенуться и мгновенно отрезветь (независимо от пустой бутылки коньяка на столе гримерки) хватает одной фразы «не хорошо». — Предчувствие хуевое. Что-то произойдёт, Сим. Тот конечно успокаивающе хлопает по плечу, обнимает, заверяя, что это лишь игра встревоженного воображения и Андрей и сам было начинает ему верить. Что-то произойдёт…

***

Федорович расслабляется. Действительно, надумка. За спиной почти десяток песни, а сейчас дуэт закончил легендарную «Днями-ночами». Девчонки с фан-зоны пищат наперебой, прожекторы лирично следуют за тенью исполнителя, а Серафим сидит на ступеньке в глуби сцены, в сотый раз переслушивая историю о том, почему реперы присвоили себе знак козы, которую тот в микрофон ведает маленьким фанаткам. Доли секунды, чтоб успеть всему случится хватило. Расслабившийся Андрей зря подошел близко к краю сцены, огорождение с людьми от силы в метре. А на концерты не только одержимые кумиром приходят, а ещё и хейтеры. Неизвестная фигура в капюшоне с явной дерзостью проталкивается в первый ряд, выслушивая про себя сотню матов. Вытаскивает из-за пазухи бутылочку и выплескивает неизвестным веществом в лицо Андрея, также секундно испарившись с места преступления. Какая же началась суматоха. Не все сразу понимают, что произошло. Андрей болезненно кричит, хватаясь за глаз ладонью и опускается на колени, пока организаторы успокаивают встревоженный зал, блокируя выходы, чтоб преступник не сбежал. Но кажется уже поздно — парня не видно, не слышно. Серафим подбегает мгновенно, садясь на пол сцены и приобнимая его спину. — Что? Что? Что? — почти истерично переспрашивает он. Но Андрею больно, он не может сообразить ответ. Одна часть команды бежит за медиками — благо к такому большому мероприятию снаружи на «всякий случай» стоят аж две машины скорой помощи, вторая — пытается увести артиста со сцены. Мало того, что это страшно, больно, так ещё и кричащая вокруг толпа и суетливые товарищи мешают вздохнуть, и левый глаз ничерта не видит, правый благо остался наполовину цел. Паника, всё теряется. Несколько человек под локти ведут Федоровича по леснице за кулисы — Серафим тоже. Блондин мычит, пищит от боли, и мелко-мелко дрожит, чувствуя, ещё хоть один вздох — его настигнет или паническая атака, или бессознательное. — Ещё ступенька, вот так молодец. Не трогай лицо! Только не трогай, пальцы обожжешь! — боязливо юлит рядом кудрявый. Страшно донельзя, обычно Сидорин самый похуистический человек на планете, способный рассудительно и внятно разрешить любую ситуацию, но стоит навредить его Андрею, превращается в рассвирипевшую медведицу, на чьих детёнышей посягнулись охотники. Федорович теряет пространство окончательно, когда его наконец волочат на небольшой диванчик. Глаз опух, покраснел и слезится не переставая до сих пор, редкие капли серной кислоты попавшие на грудь ещё более болезненно разъедают кожу, пострадавшая правая щека стремительно окрашивается в черно-серый оттенок. — Андрюш, давай снимем футболку, нельзя медлить. — напуганный Серафим на корточках сидит перед ним, пытаясь стянуть мерчовую футболку от которой вместо приятного белого оттенка с золотистыми нашивками остались кроваво-обугленные пятнышки, проженные насквозь на груди. Андрей не реагирует, адреналин почти не притупляет боль, наоборот, он шипит, стонет и вертиться, пытаясь избавится от чувства, кусает губы, пытается дышать через рот, но больно даже это. — Не паникуйте. Мы всё уладим. Полиция уже едет. — слышится откуда-то вдали голос не менее шокированного организатора. Потому что такого никто ожидать не мог. — Сука! — страшно не видеть, страшно чувствовать только боль, и слышать лишь дыхание Серафима, теряться в пространстве в такой ситуации особенно страшно. Но тот хотя бы успокоить пытается, стараясь заговаривать до прихода врачей. — Умница, — с трудом аккуратно снимая с сопротивляющегося и стонущего Андрея верх, Сидорин оглядывает ожоги. На груди не глубокие, хоть и болючие, успели въестся с тканью, на лице хуже, больше всего пострадал левый глаз, немного правый. Принесшая воду помощница, отдала кувшин Серафиму, тот на удивление с медицинской точностью начинает лить жидкость в раны. — Терпи, Родной, терпи, Солнце. — шепчет успокаивающе, хотя самому становится больно от его бесконечных завываний. В комнату врывается фельдшер, просит отойти скопившийся вокруг народ и похвально отчеканивает «Молодцы», обоим, одному — за терпение, второму — за правильное оказание первой помощи. У Андрея обуглена грудь, из щеки даже кровь не течёт, только странная жидкость сукровицы, отчётливый ожог до мяса виден, пока врач проверяет базовые параметры состояния, вторая медсестра заполняет медицинскую карточку. Серафим не мешает, только рядом, всё также на корточках за руку держит, отвечает на вопросы медиков, и постоянно шепчет что-то заботливое. — Сим, я не вижу. Я ничего не вижу. Мне дышать нечем! — паника не сошла, она только набирает обороты. Пот капельками собирается на лбу и вытянутой шее, слезоточивый глаз капает по всему лицу растекаясь едкими струйками. — Дыши, Андрюш, все уже здесь, всё хорошо. — он бесцеремонно целует руку, прижимая к себе, сильнее сжимает двумя руками. Плевать, что вся команда и врачи посчитают педиком, главное любимого успокоить. — Сколько лет, фио полное. — озираясь на всю организацию ждёт ответ вторая медсестра. Первая сосредоточенно не перестаёт промывать глаза, просит ещё воды. — Андрей Фе… — он не успевает сказать, растекаясь по дивану в очередном приступе невыносимой боли. За него отвечает Серафим. — Химический ожог второй или третьей степени серной кислотой. — произносит наконец врач. — Носилки готовь и промедол. Мы его забираем. — Он хоть видеть будет? — встревоженно вскакивает Сидорин хвостиком за ними. — Скорее всего. Не сразу, но будет. Она выглядит уверенной, даже улыбается, так что Серафиму становится немного спокойнее. О внезапном окончании концерта уже предупредили копошащихся зрителей, но выводили постепенно. Арена итак под десять тысяч человек, солдаут, всех не проверишь, но хотя бы большинство. Паблики, новости, кружочки, крики, всё как всегда если происходит подобное. Не хватает сотрудников, чтоб успокоить балаган. Зато есть плюс — свидетелей более чем достаточно. Всех, кто видел и снимал произошедшее, в основном с первых рядов, оставляли для дела. Кусок сцены, на котором прожжены хоть и не насквозь, но внушительные дырки опечатали лентой. Всё, как в детективных романах. Обколеный со всех сторон обезболом Андрей уже едет спокойнее, практически засыпая под громкие мигалки. Сидящий рядом Серафим испуганно гладит его, лежащего на боку, по лопатке и плечу. Его как раз таки сейчас и накрывает осознание, что аж в слезы готов кидаться. — Как же так, Андрюш? — Да всё норм, Сим. И не такое переживали. — уже теперь Федорович успокаивает Сидорина, а не наоборот. Его светлая улыбка даже в такой ситуации остаётся невероятно тёплой и любимой. — А ведь ты знал, что сегодня что-то произойдёт. — Чувствовал.

После выписки.

Заклееный белой повязкой глаз уже не болит, в отличие от остальных мест, куда попала кислота. Зато видит, пока что, обоими довольно мутно. Как под эффектом размытия. Серафим осторожно ведёт под локти, как маленького ребёнка, которого только учат ходить, по ровной плитке из больницы. До машины метра три — уже испытание. Даже через повязку яркое солнце ранней весны раздражает светочувствительный глазик. — Отлично, ходить не разучился. — раздаётся голос позади. Серафим ласково и крепко держит его ладони, терпеливо помогает идти самостоятельно. Чувствуется напряжение, но Андрей ведёт себя, как всегда. Может стресс повлиял, всякое бывает. Сидорин верит, что накручивает сам себя без повода, закидывает сумку с вещами на задние сидения, помогает сесть Федоровичу вперёд, пристегивает, заводится. — Заедем в аптеку. — куда-то в сторону смотрит Андрей, вытаскивая из кармана два рецепта — обезболивающие ему принимать ещё очень долго. Даже после заживания большинство ран чешутся и щиплят. — Да конечно. — Серафим видит его пустой взгляд, но старается подбодрить. — Ты пока совсем ничего не видишь, да? — Только размытые пятна. — закрывается в себе, ненастроенный на разговор. Серафим искренне хотел бы сберечь Андрея от последствий произошедшего случая, чтоб ни один ролик, ни один человек не напоминал лишний раз, но сделать это было сложновато: столь выпиющий случай мигом разлетелся по новостям, добравшись даже до телеэкранов. Ажиотаж не стих через неделю, не стих и до сегодняшнего дня. Блондин казался ему опечаленным, хоть и продолжал улыбаться, «Всё нормально». Всё нормально… Он не врал, он в это верил и сам. А ещё через пару недель должен был вернуться на сцену. А пока Серафим любезно увёз его за город, на даче восстанавливаться лучше. Природный воздух, постепенно тающая рядом речка, тихая безлюдная местность — лучше санатория и не придумаешь. Андрей изменился. Сейчас вот с утра закутанный в плюшевый пледик на ощупь выполз из деревянного домика на веранду. Небольшой навес, перильца, прохладный от минусовой мартовской температуры деревянный пол. В пять утра морозного рассвета Чапман Ред особенно вкусный. Он затягивается, кладя локти на резные перила. Федорович безусловно благодарен Серафиму за всецело объемлющую заботу, но честно говоря устал от постоянного его присутствия. И сам то ничего делать не может — тоже бесит. Только недавно научился ориентироваться в доме, яркое почти ослепляющее пятно — это лампа на кухне, белые пестрящие — плитка в ванной. И так далее. Да и зрение не на вечно исчезло, с каждым днём всё чётче и чётче, но ещё не до самостоятельности. Нет, он врал. И себе, и Серафиму, и команде, и матери родной. Легче не становилось, и проблема не в зрении или боли вовсе. Вроде и говоришь, что всё нормально, но от мыслей о следующем концерте трясёт, как от ебаной панички, потому что страшно. Андрей с выписки не контактировал ни с кем, кроме Серафима, потому что страшно блять. Даже курьеру дверь открыть было страшно, почему-то мозг тут же извращенно рисовал картинки того, как из-под куртки вытаскивается бутылëчек и летит ему в лицо. Говоришь, что всё нормально, но когда Серафим ставит обезбаливающие уколы, почему-то на глазах слезы. А ещё, Андрей благодарил Бога, за то, что пока что не видел себя в зеркало. Осторожно трогая шрамы и медленно зарастающие ожоги на лице, он дрожал от мысли о собственном уродстве. А если Серафим из жалости рядом, стоит ему излечиться полностью и его бросят? А если и поклонники отвернуться, потому что у «красивого Андрея» (То есть прежнего) песни тоже красивее? Вроде не девочка, чтоб о внешности переживать. А вроде и артист, сфера, где лицо играет не последнюю роль. Одна сигарета кончается за потоком мыслей. Андрею, где лежит пепельница не вспомнить, не найти, так что лишь, тяжело вздохнув, кидает сигарету в лужу растаявшего снега, стряхивая пепел на ветер. Тянется в карман за второй, достаёт не с первого раза. Новый поток мыслей прерывает шарканье шагов Серафима. Слух стал острее. Вскоре и силуэт появляется перед глазами. — Утречка. Ты как сам спустился? — спальня на втором этаже, Сидорин даже выходить на улицу одному запрещал. — Потихоньку. Я не слепой, Сим. — разочарованно протянул Андрей. — Не ходи один хотя бы по лестнице, ладно? — приближается кудрявый, обнимает, кладя руки на талии. Он кажется расслабленым, точно только-только проснулся. Затягивается сигаретой тоже почти сразу. Улыбается любимому пейзажу перед собой. Ну какова красота, жаль Андрей не видит. — Выступление близко. Уверен, что готов? Андрей не готов. Но предавать фанатов не хотелось, да и команду, которой итак пришлось разбираться с переносами концертов, подводить нельзя. Серафим тут же осёкся, совсем забыл, не напоминать! Они на природе, в отпуске, в дали от проблем и суеты и эти две недели жизненно необходимы обоим. Уж не о предстоящих концертах сейчас надо думать. — Забудь. Хочешь шашлыки сделаем? Такое солнце! Андрей морозится. Ищет оправдание. Потому что не хочется ничего. — Из-за светочувствительности глаз болеть на солнце будет. Извини. — Тогда баньку затоплю, отдохнём. Не переживай. — воодушевлением типичного бати, смеётся Серафим, вдыхая сигаретный вкус вместе с весенним утром. Предвкушение от предстоящего отдыха видно по улыбке. Целует в более целую щёчку его и прижимает к себе сильнее. Но Андрей не рад. Андрею хочется плакать. И улыбки Сидорина как и не бывало. Правда льётся наружу. — Андрюш, ты слишком тихий, с больницы ещё. Я понимаю, это не быстро, я стараюсь понимать! Но вечно быть клоуном, чтоб ты совсем не раскис, мне тоже сложно. — Прости! — слезы позорно выкатываются, все-таки «нормально» треснуло, раскрывая истинную внутреннюю гниль. — Я не знаю, что на меня нашло. Это правда тяжело. Андрей хочет наклониться, чтоб не показывать слезы обнимающему, но по итогу лишь звонко ударяется башкой о перило. Серафим испуганно гладит место с будущей шишкой и почти бархатно вытирает его слезы. — Осторожно, родной. — Да нахуй мне твоё осторожно! Я не вижу ничерта, прикинь! Сука, осторожно, мать вашу! Сидорин видит — истерика растёт. А ещё сейчас как раз подоспело время для утренних обезболивающих уколов. А ещё у Андрея ноги голые на деревяшках уже синие от холода. — Андрюш, пойдём внутрь. Пойдем, Солнце, Промедол сам себя не уколет. — он аккуратно разворачивает его за плечи, уводя в помещение. Какой бы приторно-сахарной речь не подбирал, Федорович уже зол. Зол то на себя, а срывает наружу, оба это знают. Андрей всхлипывает носом, как ребёнок, сильнее зарываясь в тонкий плед, идёт по гладкому полу в гостинную под чётким руководством рук Серафима. Итак ничего не видит, а из-за слез ещё хуже. Чтоб ожоги не болели, надо колоть в вену анальгетик с почти наркотическим действием. Хотя это явно приятнее, чем навязчиво чешущаяся боль от ожогов. Сидорин и уколы толком делать не умел, пришлось научиться. Не будешь ведь давать колоться самому, полуслепому человеку с невыносимыми болями. — Ложись, Солнце, давай. Андрей конечно поддаётся, со слезами ложится на диван, ровно как по линейке вытягивая руку в нужном положении. Синяк на вене даёт понять, что не каждый раз удачен и не мало их было. Серафим наклоняется, молча натягивает жгут. — Я урод, да? — нарушает тишину Андрей. — Инвалид, ведь? — Не говори такое. — протирает кожу спиртовой салфеткой Сидорин. — Ты сам сказал, что тяжело со мной справляться. — Сказал. — вздыхает Серафим, под мычание парня резко вводит иглу. Андрей вздрагивает каждый раз, хоть и не в первой. — Но это ничего не значит. Да мне тяжело, но я знаю, что тебе сейчас ещё хуже. Понимаешь? Андрей молчит и тянет руки — обняться, когда препарат наконец введён. Серафим стаскивает жгут, прикладывает ватку, сгибает руку и уже затем обнимает зареванного. — Мне страшно, Серафим. Я… Я страшный и мне кажется, что всё вокруг против меня… — Могу понять. Но я рядом. И не только я. Мы все рядом. Помни об этом пожалуйста. И твой ожоги не делают тебя хуже, как человека. — правда в том, что… Я боюсь выходить на сцену. Я не могу. Я… Я не знаю, мне просто так страшно… Как представлю, что я на концерте, земля уходит из-под ног и тошнота подступает к горлу. — Это нормально, Андрюш. Тебе необязательно делать это сейчас. Деньги есть, на издержки найдётся, команда всё поймёт, я уверен. Силком тебя никто на сцену не выгонит, если попросишь лишнюю неделю на восстановление. Можем хоть на пол года концерты отменить, о твоей ситуации все в курсе, удивлением не станет. Слышишь? — Серафим смотрит прямиком в заплаканные глаза. Андрей не видит его ласковой улыбки, но чувствует её. Чувствует как его тепло нежно растекается через скрещённые руки. Андрей улыбается. Впервые это не кажется фальшивым и неправильным. — А пойдём делать шашлыки! — смеётся блондин, наконец позволяя себе освободиться от оков страха и «необходимости».