Синтез

Впервые эти невероятные глаза он увидел в одном из клубов криминального района Альт-Сити. Очередной вызов из поселения закончился откровенным дерьмом. Репродуктивная программа — так они это называли. Ебанные лжецы. На деле, насильно подписанный контракт и партнёр-сожитель, с которым вы и не виделись толком — вот и всё, что они могли предложить. Хотелось отказать, хотелось ткнуть бесстрастную бету, протягивающую ему договор, лицом в стол, но его ответом было лишь — служу Империи. Всегда «служу Империи». При любом ненастье и недовольстве, на церемониях повышения и на внеплановых проверках — «служу Империи». На отгрузках и в увольнительных, в поселении и командировках — «служу Империи». Этому их учили с детства. Алгоритмы ради общего блага, правила ради общественного порядка, теперь — партнёры ради улучшенного генома. Вся его гребаная жизнь была ради Империи. Отплатила ли она ему хоть чем-то? Да с чёрта с два. И к чему в итоге привела его жизнь? Вот он — альфа с «удивительно уникальным геномом», сидит за стойкой и пялится на выпивку, как в первый раз. Сколько он уже вообще выпил? В духоте помещения мешаются чужие запахи, отдавая неприязнью в голове, басы громкой музыки бьют по ушам, разноцветные блики сценического света пляшут в стекле его бокала, иногда неприятно попадая в глаза, слепя на мгновения. На танцполе люди трутся под очередной трек, имперские костюмы, на некоторых, расстегнуты едва-ли не полностью, и этот факт до безумия смешит его пьяный мозг. У него самого, руки — ледяные, а форма застегнута наглухо. Если он ещё и оголиться — точно застынет. Он залпом допивает оставшийся алкоголь. Лёд, скатившийся со дна, обжигает губы, едва-ли не сильнее самого напитка. Он не любит холод, слишком часто он присутствует в его жизни. В горле в очередной раз разливается жар, но он снова слишком слаб, чтобы заглушить его мысли. Уже давно слишком слаб. Вставая из-за стойки, слегка пошатываясь, он не с первого раза находит взглядом туалет в темноте клуба. Мимо проносятся люди, кто-то из омег даже пытается с ним заигрывать, но в голове лишь одна мысль — хочется согреться. Общий туалет встречает характерным запахом и ужасным синим освещением. Мало ему было светомузыки в основном зале. Он, не обращая внимания на фигуру, трущуюся у кабинок, сразу подходит к раковине, выкручивая воду на полную. Горячий поток обжигает руки, мочит манжеты его формы, но сейчас ему абсолютно всё равно. Сейчас ему всё ещё холодно. Льётся вода. Со странным звуком щёлкает что-то у него за спиной. Шелестит пластиковая упаковка. Чёрт знает, что заставило его обернуться, но стоит сфокусировать взгляд на чужой фигуре, как на мгновение, землю словно выбивает из-под ног. Явно ниже него самого, явно альфа. Горечь чужого запаха едва долетает до него сквозь едкую завесу хлора. Мужчина стоит в другом конце помещения. Светлые волосы, такая же светлая щетина на подбородке. Чужая куртка, отливающая голубым, висит на одном худом плече, противоположным рукавом валяясь на мокром полу, обтягивающая майка чертит рельеф чересчур сухого тела, ярко-оранжевые ремни едва-ли не светятся в этом идиотском освещении. Свободная от одежды рука стянута тонким ремнём, судя по огибающим её в круг синякам, не впервые. В пальцах зажат шприц с непонятной мутью внутри. Перед глазами плывёт, он хватается за раковину, в попытках не свалиться на пол. В голове щёлкает — Наблюдатель. Сразу после — наркоман. Такой же, как и тысячи других в этом грёбаном городе. Приговор вынесен, ярлык навешан. Что ж, его даже освещение не останавливает. Снова становиться смешно, от чего ж Наблюдателю таким заниматься? Явно не от бедной жизни. Тот замечает внимание к себе, чужой смешок отскакивает от плитки, на лице расплывается игривая ухмылка. Ярко-красные глаза впиваются взглядом в его собственные. Неестественно расширенные зрачки затягивают в свою бездну. По губам Лололошка читает — Ску-ка.

***

Его знакомят с Тори — миловидной омегой с ненавязчивым запахом. Он улавливает что-то лёгкое, цветочное, но до конца разобрать не может. Ему хватает одного взгляда, чтобы понять — не та. Не то, чтобы он искал призрачную «ту», в конце концов, у него остаётся алгоритм. Но сидящая напротив девушка не выглядит расстроенной или недовольной, наоборот, кажется, она даже рада участию в программе. Она как натуральный шифон, лёгкая и полупрозрачная. Кажется, что искусственная Империя совсем ей не подходит. И ему до безумия жаль, нет, не её. Жаль, что у них нет и шанса, жаль, что после выполнения договора они не останутся парой. Жаль, что он не мог дать ей того, чего она, по всей видимости, хотела. В их копиях было чётко прописано — одна мужская особь. Имперские тексты лишены человечности. Видимо, и он сам тоже. Это выводит из себя, собственное отторжение хочется вырвать из груди. Он жив, он человечен. Он смотрит в её сторону, но видит совсем другую картинку. Её светлые волосы, практически золотистые, раз за разом возвращают его в тот самый вечер. Вместо цветов в носу стоят горькие цитрусы, мозг бесконечно крутит чужую ухмылку, по сантиметрам вспоминает ту встречу. Это раздражает, мешает до жути, отвлекает от поселения даже больше навязанных отношений. Он концентрируется на отросших корнях её волос и зелёных радужках. Гонит дальше картинки того злополучного вечера, ставит очередную роспись в бумагах. Он жмёт чужую аккуратную руку, а перед глазами только острые иглы и шальные глаза. Выходя на людные улицы города, голову прошивает мысль — а сможет ли он так согреться?

***

Он ждёт ночи с чёткой целью. Комендантский час накрывает Альт-сити, просыпаются районы, которые лучше обходить стороной. Точного места у него нет, есть лишь ориентир и неизвестное любопытство уставшего человека. Бары сменяют друг друга, в нос снова забились чужие запахи, перед глазами снова электрические блики стратоскопов редких патрульных машин. Он полностью трезв, оттого страшнее вдвойне, оттого и любопытней. Как далеко он может зайти сегодня? Свою цель находит в туалете очередного клуба. Он не удивлен, возможно разочарован однообразием, но не удивлен. В этот раз заведение приличней, в этот раз он чувствует чужой запах в полной мере. Едким цитрусом заполнена вся комната, им же полна его собственная голова. Хочет принюхаться, хочется разобрать аромат на молекулы. Его воротит собственная реакция, бесит это желание быть ближе. Наблюдатель локтями упирается в подоконник, на нём та же одежда, голова запрокинута. Если их глаза снова встретиться, Лололошка уверен, что снова утонет в этих огромных зрачках. Он едва делает пару шагов от входа, не успевает даже слова кинуть, как оказывается прижат к ближайшей стене. Чужая голова опущена в пол, но тело движется столь стремительно, что становиться страшно на мгновение. Плечи упираются в кафель, на лопатках явно останутся синяки, но сейчас его волнуют только чужие руки. Горячие, горячее всего, что он пробовал до этого. Сейчас они греют его плечи. Греют так, что только ради этого он готов остановить время. Ему тепло. Чужая голова стремительно поднимается, их глаза встречаются. Он снова тонет. Тонет так стремительно и неподвластно, что пропускает момент, когда чужие губы впиваются в его собственные. Он не успевает увернуться, не успевает воспротивиться. Наблюдатель, пусть он и чуть-ли не на голову ниже, держит удивительно крепко. Чужие руки сильнее сжимают его плечи, иногда поцелуи спускаются ему на подбородок, но раз за разом возвращаются к губам. Чужая слюна жжёт слизистую, остаётся в уголках губ, и в какой-то момент, бесконечно долгий момент, становиться абсолютно всё равно. В голове провисают все мысли. Вселенная сужается до чужого лица. Ему всё равно на грязь помещения, всё равно на Империю, сейчас — чужие красные радужки — границы его мира. Он припадает к губам Наблюдателя, сминает их как в последний раз. Они словно единое целое, чужое тело жмётся всё ближе, а ему самому блаженно поебать. Голова кружится от недостатка кислорода, перед глазами плывёт, а в голове только губы напротив. И нет сил сопротивляться, нет сил отказывать и уходить. Прямо сейчас ему до безумия тепло. Он берет чужое лицо в свои руки, пальцы автоматически оглаживают щетину на подбородке. Едва найдя в себе силы, он тянет Наблюдателя назад, их губы разрываются, слюна тянется где-то между. Красные радужки впиваются в него, смотрят насквозь, изучают. А он и рад тонуть в этой бездне. Покрасневшие губы растягиваются в ухмылке, что мучила его последние дни, а после с этого прекрасного рта срывается лишь одно слово — Потрахаемся? И вот тут он приходит в себя. Отталкивает чужое тело. Стряхивает с плеч чуждое ему тепло. В глазах мелькает понимание, за ним приходит отторжение. Чем он вообще занимается? Он всё ещё пытается отдышаться, сердце захлебывается в бешенном ритме, в голове один за другим, мелькают кадры этого вечера. Между ними надувается напряжение. Светлая бровь поднята в немом вопросе, в глазах плещется осуждение наравне с вызовом. Всё заканчивается, когда в туалет вваливается компания пьяных омег. Пузырь с треском лопается, в нос снова лезут незнакомые запахи. В глубине души он всеми силами цепляется за знакомые цитрусы. Он боится пошевелиться под этим пристальным взглядом, но Наблюдатель отступает первым. На коммуникатор падает новое письмо, а он снова читает по губам — На-пи-ши.

***

Уже тогда он понял что пропал. Он не вспомнил на утро сколько конкретно алкоголя влил в себя тем вечером, но это явно было лишним. Всё, до последней капли. В мозг удивительно ярко вбились чужие губы и руки, чужой запах и чужое тепло. У нет сил встать с кровати. Его натурально кроет, тело не слушается. Одеяло тяжелее в сотни раз, в голове не осталось связных мыслей, лишь неоновые образы. В горле пересохло, слюны не хватает. В тот вечер её было в избытке. Нет сил встать, нет сил сесть, нет сил на алгоритм. Нет сил жить. Почему он вообще повёлся на это? Он не состоял в меньшинствах, его не интересовали альфы. Его вообще никто не интересовал. До той ночи. Теперь повсюду за ним тянутся лимоны и расширенные зрачки. Теперь он панически смотрит в зеркало, боясь найти такие же у себя в глазах. Чужая линия коммуникатора практически физически жжёт имплант. Он смотрит на цифры, они уже давно отпечатались на обратной стороне сетчатки. Его телу жарко. Ему внутри холодно. И сейчас в голове бьётся лишь одно желание — чтобы снова стало теплее. Посреди ночи на выделенную линию срываются лишь два слова

Я согласен

***

Они встречаются раз. Потом второй. Потом ни одна неделя не обходится без Кавински. Без его сообщений, без его голоса, без его квартиры. Без терпкого цитруса и внимательных глаз, которые особенно красивы, когда зрачки в норме. Без дорогого алкоголя и долгих разговорах об искусстве. Оказывается, Тори пишет стихи, только узнаёт он об этом не от неё, а от альфы, с которым предпочитает целоваться до онемевших губ. Ни одна неделя не обходиться без грубой хватки на бёдрах, без сильных фрикций и сдерживаемых стонов. В темноте комнаты ему всё равно, что спит он с другим альфой, пожалеет в тысячный раз он когда снова накроет, а сейчас, ему всё равно, что смазки не хватает, всё равно, что мышцы забились от неудобной позы. Сейчас ему не холодно. Чужие губы оставляют следы по всему телу, метят, приносят желанный жар. Руки ползут по его рёбрам, за ногтями тянутся полосы-царапины, через секунду по ним же проходится влажный язык. Властные руки сильнее перехватывают его ногу у себя на плече. Кавински не щадит его. Он и не просит. Вторая рука шерстит по кровати сзади, пальцы цепляются за упаковку. Две идеально белые таблетки летят в рот. Лололошка практически слышит, как те шипят в чужой слюне. Он видит как дёргается кадык на шее. Светлая голова запрокидывается к потолку, его прекрасные красные глаза закатываются. Бёдра не прекращают движений ни на секунду. Анус простреливает болью когда в него упирается узел. Он тянется к Наблюдателю, хочет отодвинуть, но чужой рот накрывает его практически сразу. Поцелуй почти животный. Язык раздвигает его губы в мгновение, слюна смешивается, остатки препарата выжигают ему слизистую уже в сотый раз. Безумие накрывает и его тоже. Зубы сталкиваются, его руки хватаются за чужую шею, тянут ближе. Уже похуй на боль, она уйдёт сразу, стоит таблеткам зашипеть внутри него. Сейчас будет только чистый кайф. Чужие движения ещё размашистей, узел входит не с первой попытки, но входит. Он натурально скулит от интенсивности ощущений. Сверху слышится тихое рычание. Чужие зубы смыкаются у него на ноге. Позже он стянет простыни, позже пятна будут противно пузыриться в перекиси. Сейчас ему до безумия ахуенно. Он жалеет утром. Голова раскалывается, в глотке словно песка насыпали. Жалеет каждый раз. Каждый раз обещает уйти. Но каждый раз Винс заботливо приносит ему воду с обезболивающим. Каждый раз он поит его вручную, чтобы не захлебнулся. Каждый раз смотрит так, что дух захватывает. Столько нежности видно в этих глазах, в которых он утонул ещё в самый первый раз. Он не видит своей жизни без этих прелестных волос и тонких рук, несущих боль для всех, всех кроме него. Он расцеловывает каждый сустав на этих кистях, проходиться по каждому шраму, игнорирует жжение под языком. Что угодно стоит того, чтобы оставаться в тепле. В такие утра, ему посрать на отвращение к самому себе, накрывающему в периоды особенно долгих разлук. Посрать на весь мир. Пусть горит Империя, если это поможет ему быть навсегда в этих руках. В конце концов, она оба слишком синтетические.

***

Они несутся по трассе превышая все из возможных лимитов. Окна машины опущены полностью, ветер бьёт по лицу, треплет волосы и воет в ушах. Мурашки бегут по оголенной груди, ворот костюма давно болтается расстёгнутым. Он смотрит на Кавински за рулем, тот красив до безумия. Одной рукой тот держит руль, другая ловит ветер из окна, его глаза скрыты за очками, а душа как нараспашку. Плановая командировка в Омен-Сити затянулась на недели, был ли он расстроен? Ни капли. Лишние пару недель никто не отвлекал его от Винса, это ли не рай? Ло смотрит на него, и аж взгляд отвести боится. Шальная улыбка не сползает у него с лица уже как несколько месяцев. Он чувствует себя счастливей некуда. Из бардачка достаёт маленький пакетик. Знакомый порошок блестит внутри. Он тянется к Винсу, дергает ближайшую руку. На секунду машину ведёт в бок, адреналин разливается по венам, но его так чертовски мало. Но это поправимо. Винс смотрит на него с недовольством, пока перехватывает руль другой рукой, ему всё равно, ему весело, ему хочется смеяться. И он смеётся. Громко и открыто, так, что смех тонет в порывах встречного ветра. Чужое предплечье напрягается под его пальцами, он вскрывает пакетик. Юлозит на кресле, наклоняется ближе к центру, ближе к Винсу. Дорожка на чужой руке выходит неаккуратной, но ровнять её он и не собирался. Ему слишком лень искать что-нибудь ещё в темноте машины, поэтому он просто тянет чужую руку ещё на себя. Рука всё ещё подрагивает, но ему поебать, это в любом случае удобней, чем нюхать с панели. Он не признается, но принимать именно так, ему нравиться больше всего. Зажимая ноздрю, он снюхивает. Секунда, и мерцающий порошок в нём. Химия моментально бьёт по слизистой, знакомое, с самого начала жжение, растекается по внутренностям. Он чуть отстраняется, поплывшим взглядом втыкается в чужую кожу. Влажным прикосновением Ло слизывает остатки порошка с руки. Его ведёт практически моментально. Голова падает на чужое плечо, он чувствует, как пальцы вплетаются в его волосы и начинают неспеша их перебирать. В нос с новой силой бьёт чужой запах, и от него кроет едва-ли не больше, чем от наркоты. Лимон, гранат и мускус — как опасность, как намёк, как свобода. Как то, что он не позволит себе сказать вслух. За волосы его голову наклоняют ниже, он знает, что так накроет быстрее, но отдаляться от кожи с запахом цитруса не хочется совсем. — Взял бы меньше — Ему ничего не нужно пояснять, они уже давно чувствуют друг друга так, как никто бы больше не смог. — Не хочу — Язык заплетается, но донести мысль кажется чем-то жизненно важным. Он не хочет брать меньше, когда для него открыт весь мир. Он жить не хочет без него. Медленно он выкладывает второю дорожку на тыльной стороне своей руки. Порошок щекотит кожу, снова хочется смеяться. На удивление, эта выходит куда лучше. Всё так же замедленно он протягивает руку выше, практически наугад. Чужая горячая кисть перехватывает её на полпути, подтягивает в нужном направлении. Чужое дыхание скользит на коже, потом знакомая щетина проходится по руке, а пальцы в волосах ненадолго останавливаются. Ло чувствует нежное прикосновение губ на запястье, и после такого ему хочется остановить время. Освободившейся рукой он обнимает Винса поперек ног, как может. Ему хочется быть ближе, настолько близко, насколько это вообще возможно. Сейчас он был бы не против слиться с ним воедино. Силы приходят резко. Просто в голове щёлкает, и ему снова хочется смеяться, снова хочется двигаться. Ло сползает чуть ниже, рукой накрывает чужой член через ткань штанов. Несколько движений, и Винс твердеет под его прикосновениями. Сверху слышится знакомый смешок, в ответ на него он просто показывает средний палец свободной рукой, пока расстегивает чужие штаны. Делать это одной рукой неудобно, молнию он подхватывает зубами и тянет вниз. Чужие пальцы всё ещё в его волосах, только теперь они требовательно жмут его голову ниже. А Ло и не против, он освобождает член, проходится по длине, наслаждается его весом в собственной руке. Губы смыкаются на головке, глухой стон долетает до него сверху. Он тянет ещё пару секунд, поудобней усаживается, а потом падает ртом вниз, вбирает член до основания. Язык плотно прижимается к стволу, он чувствует, как головка упирается ему в горло, горячая плоть пульсирует у него во рту. Голову тянет вверх, и он расслабляется окончательно. Он чувствует, как меняется хватка в волосах, зная, что скоро звёзды посыпятся из глаз, набирает побольше воздуха. Винс поднимает его с члена только для того, чтобы опустить с новой силой. Он трахает его рот как дешёвую секс игрушку, член входит до упора, настолько глубоко, насколько вообще позволяет его положение. От количества ощущений плывёт в голове. Или это недостаток кислорода. Ему блаженно поебать. Всё что он может чувствовать — долгожданное тепло, с новой силой разливающееся в груди. Он не помнит сколько Винс использует его, ощущение времени теряется в океане кайфа, глаза уже давно закатываются под сомкнутыми веками. Он чувствует, как на особо глубоких толчках машина виляет на трассе, кроет не только его. В какой-то момент Винс поднимает его, головка с характерным звуком выскальзывает изо рта, естественная смазка блестящими полосами остаётся на щеках и подбородке. А следом — толчок в грудь, визг шин и темнота.

***

Ло приходит в себя лежа на траве. На языке тают тонкие пластинки из аптечки первой помощи. Голова начинает кружиться, стоит ему открыть глаза. Звёзды на небе плывут и двоятся. Руки кажутся ледяными. Рядом стоит Винс, курит, заботливо пуская дым в сторону бесконечных пустырей. На губах расцветает улыбка, ставшая привычной за эти месяцы, ему снова весело, ему тепло. Когда мир перед глазами перестаёт вращаться, он подтягивает колено к себе и садится. Судя по ощущениям, пару рёбер сломаны, но это пустяки. Храни Империя прогресс в медицине. Винс подает руку, помогает встать. Его хватка крепкая, как всегда. Сердце заходится в бешенном ритме, адреналин гуляет в крови. Ему физически тяжело устоять на месте. Кавински не отпускает, лишь крепче сжимает его ладонь, а потом ведёт к покореженной машине на обочине. Они останавливаются в нескольких метрах, но даже так Ло понимает, машине в любом случае конец. Винс достает из кобуры пистолет, на чётких металлических гранях играет свет уличных фонарей, пока он буднично передергивает затвор. Ло не может взгляда оторвать от этих пальцев, так умело обращающихся с оружием. На его памяти, Наблюдатель вообще впервые держит в руках что-то что может навредить кому-то, кроме него самого. Из-за поясницы тот достает магазин, беглым взглядом пересчитывает патроны. С гладким щелчком тот встаёт на место. Ло смотрит, как Винс берёт его пистолет за ствол и протягивает ему. Холодным металлом тот ложится ему в руку, ощутимо загружая запястье. Он ещё какое-то время крутит его в руках, а потом с интересом смотрит в его любимые красные глаза. Кавински укладывает пистолет ему в правую руку, буквально лепит из его пальцев правильных хват, сгибает локти, выпрямляет плечи, наклоняет корпус. А потом встаёт слева и подхватывает оружие своей рукой, заканчивает хват. Ло остаётся только прицелиться. Чужая рука идеально подстраивается под его движения, берёт на себя практически весь вес. Его голос раздаётся совсем близко, но даже так, он звучит словно из толщи воды. — Выдыхай. И Лололошка выдыхает. Выдыхает и жмёт на спуск. Выстрел оглушает, слышится противный скрежет когда пуля входит в металл, отдача бьёт в плечи, но это ощущается так легко и правильно. Он хочет больше. Винс в ответ на его горящий взгляд лишь хмыкает и направляет улетевший от отдачи пистолет обратно в безопасную цель. Он стреляет раз за разом, сначала с помощью, потом сам. И он впервые чувствует себя свободным в Империи. С трассы их забирают только на рассвете. Ло отказывается от больницы, предпочитая отоспаться в чужой квартире.

***

Теперь они всё чаще проводят время на стрельбище, выстреливая один магазин за другим. Именно там Ло однажды впервые заикается о смене алгоритма. И с этого момента их синтетическая идиллия рушится. Кавински слишком против. Потому что он лучше остальных знает, как чужая жизнь перед глазами выжигает мозг. Похлеще химической дряни, к которой этот алгоритм его и свёл. Поэтому, когда они стоят посреди заброшенного завода, на отшибе одного из секторов, в полной тишине, Ло знает — сейчас всё и решится. Сегодня он впервые трезв, сегодня всё как раньше. Он снова тонет в бездне чужих зрачков напротив, он снова не жалеет о своих решения. Он снова мерзнет. В этих огромных зрачках он вновь видит хорошо знакомый вызов. Тот вызов, который и довёл его до этого момента. Когда темная сталь упирается ему в живот он не боится. Больше он ничего не боится. Потому что интересно, как разгоряченный металл войдёт в его нежное тело. Он сам подаётся вперёд, сам налетает на чужие губы, вдавливая ствол в плоть ещё сильнее. Сам жмёт на спуск поверх чужого пальца. Звук выстрела глушиться о его тело. Пуля выжигает ткани изнутри. Пахнет паленым мясом. Боль застилает глаза, не дает и вдоха сделать. Когда от неё начинают закатываться глаза, у него на лице появляется довольная улыбка. Потому что не страшно. Потому что знает, что очнется. Потому что жизни своей не видит без Наблюдателя с запахом горьких цитрусов. Потому что, кажется, любит.

***

Заявка в наблюдатели отправится этим утром. Потому что у него есть рекомендация. Потому что не хочется расставаться. Потому что они как синтезированные наркотики — раз и навсегда.