Зеркало

В такие ночи, как сегодня, Маэдросу казалось, что стены и потолок его покоев имеют чудовищное свойство сжиматься, уменьшаться и превращаться в ту самую проклятую комнатушку в домике на берегу Митрим. Ее было принято именовать Палатами Исцеления, но Маэдрос всегда мысленно звал ее темницей. За то, что маялся он в ней слишком долго. И каждый раз, когда с севера начинал дуть этот пронзительный холодный ветер, он как будто снова оказывался в той комнате – искалеченный, опустошенный, не способный ни на что больше. Проигравший… Он метался от стены до стены, а перед глазами снова и снова вставала отвратительная морда того орка, которого захватил сегодня дозор Бельги. Разведчик Врага не сказал ничего внятного, но выбило из колеи не это. В конце концов, в окрестностях Химринга регулярно вылавливали мелкие отряды. Более крупными сюда не совались, чтобы не спровоцировать ответный большой рейд. Все-таки по ту сторону Ард-Гален не без оснований опасались старшего Феанариона и его вездесущих дозоров. У орка были серые глаза. Точь-в-точь такие, какие могли бы принадлежать эльда. И в этих глазах искрилась самая настоящая насмешка, когда Маэдрос, отчаявшись добиться ответа, какого рауга троица орков тут забыла на этот раз, сжал железную длань на судорожно дернувшемся горле. −Правильно делаешь. – неожиданно прохрипела тварь на своем наречии. – Ты все делаешь правильно… И следом из перекошенного безгубого рта вырвалось и вовсе непонятное: −Брат… Когда мир вокруг Маэдроса перестал полыхать белым, тело орка валялось на земле, а обе руки – живая и неживая – были залиты кровью. Лорд Химринга не без труда разжал пальцы левой руки и мгновение смотрел пустыми глазами на их содержимое, пытаясь уразуметь, что это за кусок мяса. Наконец, сообразил и брезгливо отбросил черный, весь в каких-то мерзких наростах орочий язык. От стоявшего за плечом Менельтора отчетливо потянуло холодной волной страха. Бельга молча подала лорду смоченную водой тряпицу. Лицо у Верной было бледным, но очень спокойным. На труп орка она даже не посмотрела. Воспоминание крючьями вонзилось в виски, и Маэдрос сжал голову руками, с трудом удерживая стон. Думать о том, кем были когда-то орки, было невыносимо. Воображать, что такое могли сделать в Ангбанде с ним самим… −Нет. – сами собой прошептали пересохшие губы. – Нет… Небольшое зеркало – работа Курво – в покоях висело, но было предусмотрительно снабжено деревянными створками. Смотреть в него лишний раз, даже мельком, Маэдрос не любил. Сейчас все же распахнул створки, жадно уставился в зеркальную гладь и отшатнулся, нашаривая живой рукой спинку стула. У того, кто взглянул на него из зеркала, были такие же, как у того орка, дикие серые глаза и острые хищные черты лица. Словно оскалившаяся морда варга. Маэдрос стиснул живую руку в кулак, заставил себя выпрямиться и взглянуть на свое отражение снова. И снова проклятое зеркало с безжалостной точностью отразило то, что уже никак не могло быть ликом эльда. И дело было даже не в белых росчерках шрамов, которые так никогда и не сгладятся совсем. С самого детства Майтимо слышал, что обликом пошел в мать, и ужасно этим гордился. От отца ему достался разве что решительный разлет бровей и манера упрямо сжимать губы. Теперь все это как будто подернулось туманом, отошло куда-то в небытие. Туда, где постепенно, с каждым кругом Ариэн, терялись воспоминания о безмятежности Амана. Здесь, в Белерианде, не было ничего, кроме войны и смерти. И он сам – Маэдрос – кажется, все быстрее и быстрее терял последние крохи того, что связывало его с Нельяфинвэ Майтимо, сыном Феанора и Нерданэль. Самого себя терял. На смену ему приходил кто-то иной. Кто-то жуткий. Ветер за окном взвыл особенно отчаянно, как стая голодных варгов. Пламя свеч колыхнулось, рождая чудовищные извивающиеся тени. Одна такая пробежала по лицу Маэдроса в отражении, и оно стало еще сильнее похожим на орочью морду. −Нет! Осознать свое движение Маэдрос не успел. Зеркало зазвенело и брызнуло осколками вперемежку с каплями крови. Сжатая в кулак левая рука вспыхнула далеким отголоском боли. По-настоящему, сильно и полно, Маэдрос ее уже давно почти не чувствовал. Похоже, всю меру отпущенной его хроа боли он избыл не в Ангбанде и не на Тангородриме даже, а в той хижине на берегу Митрим. В те страшные бесконечные ночи, когда утомленный Финьо засыпал прямо на полу, а он – Маэдрос – лежал без сна, вперив пустые глаза в бревенчатый потолок, и до крови грыз губы, чтобы не завыть. Темнота смыкалась над его головой и поглощала без остатка. Как черная полынья, у которой нет дна. От дна хотя бы можно оттолкнуться, чтобы вырваться… −Мой лорд! – забарабанил в дверь привлеченный звоном Менельтор. – Мой лорд, у тебя все в порядке? −Да, Менельтор. – чуть повысив голос, отозвался Маэдрос, глядя пустыми глазами в пустую деревянную раму. – Иди, не беспокойся. Беспокойством от оруженосца как раз тянуло так, что, наверно, даже Бельга расслышала бы. Бельга… Мысль о ней вцепилась в воспаленный разум когтями и не пожелала уходить. −Менельтор. – позвал Маэдрос, прекрасно зная, что никуда его оруженосец не ушел. – Позови каниэ Бельгу. −Слушаюсь, мой лорд. – донеслось из-за дверей. Вытаскивать железной рукой глубоко вонзившиеся под кожу осколки было трудно, и Маэдрос не был уверен, что достал их все. Залитая кровью кисть все еще ощущалась чем-то отдаленным, будто и не его вовсе. Подметать то, что просыпалось на пол, и вовсе не хотелось. Маэдрос ограничился тем, что закрыл пустую раму створками, небрежно, но туго обмотал левую руку куском приготовленного для умывания полотна и набросил на плечи халат, скрывая повязку. Только после этого сдвинул засов и опустился в кресло у окна. В темноте по-прежнему мерещился вой варгов и чужой тяжелый взгляд. −Мой государь. – Бельга, привычно собранная и аккуратно причесанная, несмотря на поздний час, дождалась позволения войти и решительно перешагнула порог. Менельтор за ее спиной окинул беглым взглядом покои лорда, разумеется, тут же углядел разбитое зеркало, округлил глаза, но ничего не сказал. Повинуясь не жесту даже, а взгляду, послушно закрыл дверь и остался в коридоре. −Сядь, Бельга. – Маэдрос кивнул каниэ на стул, за который недавно хватался, как утопающий за последнюю соломинку. Бельга послушно опустилась на стул, аккуратно расправила полы теплой алой туники, поправила небольшую сумочку на поясе и перевела на своего лорда вопросительный взгляд. Маэдрос медлил. Спрашивать о том, ради чего он ее позвал, уже не хотелось. Отсылать каниэ обратно – тем более. −Скажи, − медленно начал он, разглядывая то сомкнутые пальцы железной руки, то саму Бельгу. – тебе никогда не хотелось жить где-то еще? Там, где безопаснее, чем в Химринге. В Нарготронде или, быть может, в Дориате? По тонким губам Бельги скользнула быстрая улыбка, но тут же погасла, будто ее и не было. Маэдрос вопросительно поднял бровь, и каниэ ответила: −Прошу прощения, государь. Просто вообразила, что сказал бы король Дориата, попросись я под его руку. −Полагаю, много таких слов, которые королю знать не пристало. – с готовностью подхватил шутку Маэдрос. Бельга кивнула и продолжила. Улыбка вернулась на ее лицо, но теперь осторожно притаилась в уголках рта. −Я не знаю, какого ответа ты ждешь от меня, государь. Но скажу так. По моему разумению, в Белерианде нет места безопаснее Химринга. Потому что он всегда настороже. И еще потому, что им правишь ты. А стража бдительнее и надежнее тебя нет ни среди эльдар, ни среди атани. Каниэ замолчала и бестрепетно встретилась взглядом с Маэдросом. Глаза у Бельги были темными, в черноту, но почему-то сейчас показались прозрачными до самого дна. И там, на этом дне, не было страха. Было что-то иное, то, к чему ужасно хотелось прикоснуться осанвэ. Если бы только это было возможно… Если бы Бельга была одной из эльдар. −У тебя кровь, мой лорд. – тихо заметила Бельга. – Позволь, я перевяжу, как надо. Маэдрос молча повел плечом, сбрасывая халат, и покорно вытянул перед собой руку. Бельга бесшумно поднялась со стула, осторожно размотала пропитавшуюся кровью ткань, покачала головой и принесла с умывального столика полный остывшей воды таз. Из поясной сумки аданет возникли бутылочка с раствором для обеззараживания ран и небольшой пинцет, явно из запасов Миримэ. Бельга не спрашивала ни о чем. Только быстро и сноровисто промыла порезы, вытащила из них мелкие осколки и туго забинтовала снова. Потом открыла дверь, высунулась в коридор и окликнула оруженосца: −Менельтор, подай сюда метлу, будь любезен. Маэдрос отрешенно наблюдал, как каниэ сметает осколки зеркала. Перевязанная рука не болела, только туго и часто пульсировала рана под чистой тканью. −Бельга. – спросил он у спины занятой работой каниэ. – Что я должен сделать, чтобы ты отвернулась от меня? Бельга замерла. Плечи у нее сперва дрогнули, а потом как будто окаменели. Молчание повисло такое, что его можно было смело резать ножом. −Я не знаю, государь. – не оборачиваясь, прошептала Бельга. – И не хочу знать. −И все же. Чего бы ты никогда не смогла мне простить? −Я бы не смогла… − еле слышно начала каниэ, откашлялась и продолжила уже громче и увереннее. – Я бы не смогла простить тебе, мой лорд, если бы ты перестал быть собой. −Вот как? – Бельга все еще не поворачивалась, и Маэдрос позволил себе горько скривить губы. – А кто я, по-твоему? −Государь, для которого мы – народ, а не средство для достижения цели. Негромкий голос Бельги оказался не слабее удара под дых. Маэдрос с силой прижал живую руку к виску. В глазах белым пламенем вспыхнули Сильмариллы, заточенные в черной короне Моргота. Камни, которые они с отцом и братьями поклялись вернуть любыми средствами. −Ступай, Бельга. – с трудом проговорил Маэдрос. – Спасибо тебе за честность. −Служу государю. – отозвалась Бельга и удалилась вместе с метлой и осколками. На Маэдроса она снова не взглянула, и за это он был ей благодарен, как никогда. Когда за каниэ закрылась дверь, Маэдрос прижал к голове еще и железную руку, вслушиваясь в далекие шаги Бельги. Дождался, когда стихнут сперва они, а потом и еще более легкая поступь беспокоящегося Менельтора. И только после этого позволил себе тихо обреченно застонать. Кажется, железное сочленение указательного пальца вспороло кожу на виске, но Маэдросу не было никакого дела до еще одной отметины на лице. Пока еще лице. Зеркала в покоях больше не было, но собственная память оказалась куда более цепкой и безжалостной.