Под кумкватово-огненным небом

Бездна видит все. Каждая песчинка, каждый лепесток, каждый волосок — это Бездна. Бездна — это кровь, разлитая по кумкватово-огненному небу; это лопающиеся пузырьки пара над озерами кислотного кипятка; это узоры шипастых лиан по отвесным скалам. Бездна внутри себя бесконечна, бездонна, жива — в пульсации стебля, в шипении лавы, в трепете пластинчатого крыла. В том, как редкий ветер волнует воздух, как переминается на ветке щебечущая птица, как перекатываются под кожей упругие мышцы хищника, идущего на водопой. Бездна существует везде. Бездна видит, слышит, чувствует, знает все. Она знает, как ломается хрящ между зубов и в рот прыскает горячая, горько-соленая кровь, каково это, когда вырывают из бока кусок сочного мяса, как обрывается и рождается жизнь. Бездне скучно. Все предсказуемо, одинаково, уже было. Бездна видела, слышала, чувствовала все — и самую страшную боль, и самый вкусный глоток родниковой воды. И Бездна разрывает свой округлый бок в центре оранжевого неба и видит другое, новое, синее, черное, голубое — оно проткнуто звездами, оно неизведанно и ново, оно прекрасно. Бездна хочет проглотить его, сделать звезды, и луну, и солнце, и небо своей частью, хочет почувствовать их в своем желудке, стать ими — такими красивыми, необычайно красивыми, не похожими на нее. Потом Бездна видит зеленый. Много зеленого — изумрудного, малахитового, нефритового, хвойного, оливкового, горчичного, лаймового, салатового, фисташкового, спаржевого. Он сочный, спелый, съедобный, живой — да, в нем светится жизнь, лопаясь почками и кожицей переспелых фруктов, облитых собственным соком. Мир зеленого и синего холодный, пробирает до костей, и воздуха слишком много, когда в Бездне нечем вдохнуть. Он шумный: в нем слишком много зверей и птиц, воды и ветра — они не говорят на одном языке, и перебивают друг друга, и кричат, и спорят. Дети Бездны никогда не спорят. Она никогда не спорит. Она вежлива. Она уделяет внимание каждому крику, дает ему отзвучать, прежде чем раздастся новый рев. Бездне интересно. Сине-зеленый мир совсем другой. Он не приветствует ее, но и не выгоняет, и Бездна лежит, распластавшись по зеленой траве под синим небом, и слушает его непрерывный, безумный крик. Мир рассказывает ей об изумрудах и малахитах, о хвое и фисташке, горчице и лайме, и Бездна дает названия всем зеленым цветам в ее памяти, в ее истории — потому что для Бездны нет времени. Бездна и есть время, свое прошлое, настоящее и будущее, Бездна есть все, что в ней происходят. Бездна рвет свое небо из куркумы снова и снова, дырявит его когтистыми лапами и видит больше, слышит больше, чувствует больше сине-зеленого мира. Мира на самом деле два — два близнеца, сшитых воедино от пятки до подмышки — мир демонов и мир людей. Они не целиком сине-зеленые. Они белые, они коричневые и желтые, они даже бывают оранжево-красные и сухие, как Бездна. Они такие разные. Такие огромные. Такие красивые. Бездна исследует. Как дрожит холодный, свежий воздух от ее рева, как на зубах остается бесцветная, безвкусная жидкость вместо крови, как пушистая пыльца оседает на органах, взрываясь невыносимым жаром. В мирах-близнецах столько много нового. Бездне нравится. Бездна любит — поэтому, как бы ей ни хотелось, не поглощает их, чтобы они могли подольше побыть новыми, интересными, красивыми. Но Бездна не может сдержаться и заполняет их собой, своими детьми. Дает им вылезти, вытечь из разорванного бока на пропитанную кровью землю. Взамен дети приносят в своих клешнях местные цветы и животных, в своих глазах — великолепные виды. Однажды они приносят падшего небожителя. Бездна даже не сразу замечает, когда поглощает его. Это такое маленькое, неприметное существо — но как оно оказалось опасно. О, это существо умело мыслить. И Бездна научается мыслить, как он, тоже. Это красиво, интересно и ужасно, невыносимо больно. Бездна прячется, Бездна загоняет всех детей домой, Бездна в примитивном страхе бежит в раскаленные недра, стирая в кровь копыта, и закрывает двери. Она не поглощает того падшего небожителя, выплевывет его тело на мокрый песок, но уже не может забыть, каково это, не может разучиться, не может перестать думать. Бездна не может стереть это из своего прошлого, потому что она умеет только дописывать. Ее новое сердце из тьмы и дыма бьется в глубине, и у сердца есть имя, у Бездны есть первое имя, о котором никто не знает, по которому никто не зовет — Синьмо. Синьмо шепчет голосами тысяч демонов, десяти тысяч людей и одного падшего небожителя, он говорит за Бездну, он — голос Бездны. Он говорит, повторяет, ужасные вещи, которые никогда бы не родились в Бездне, которые породили миры-близнецы с их бестолковым громким криком. Он зовет ее на поверхность, манит, просит, умоляет — и Бездне нечем ответить, потому что именно Синьмо научил ее говорить и научил лишь тому, о чем просит. И спустя сотни, тысячи лет — Бездна открывается снова. Один маленький порез. Один маленький овражек. Совсем чуть-чуть, совсем ненадолго — она выглядывает на разноцветный мир. Он такой же яркий, шумный и невоспитанный, каким был. Может быть, это потому, что он совсем юн. Небожитель научил Бездну быть сострадательней, прощать. Маленький мальчик мочит ноги в прогретой на солнце речке. Он жует лепешку и крошки падают ему на колени, прячась в складках. Бездна слизывает крошку, упавшую на землю. Соленая, говорит небожитель в ее брюхе. Мальчик красивый — в этом соглашаются и небожитель, и Бездна. У него такие большие, ясные глаза, замечает небожитель. Посмотри, какие у него пухлые щечки! От него знакомо пахнет — сладкой, невозможно вкусной черной-черной силой, замечает Бездна. Я хочу его съесть. Но она не ест. Людям не нравится быть съеденными. Она следует за ним по пятам, в его крохотной тени. Мальчик смеется, когда ее теплое дыхание щекочет его ступни. Он бегает по кругу, пытаясь оторваться от собственной тени, от Бездны, и ему никогда не удается, но ему все равно почему-то весело. Бездна приносит ему цветы в хитиновых челюстях. Мальчик сплетает из них венок и отдает другому человеку — его матери. Дети этого мира отчего-то считают матерью других детей, своих собратьев из той же плоти и крови сине-зеленого мира. Это потому, что мир за ними не следит. Он слишком юн, слишком невоспитан, думает Бездна. Мальчик ест клейкий рис и становится больше. Его руки становятся слишком длинными слишком быстро, и он путается в ногах и от этого пытается бежать только быстрее, хохоча, когда Бездна ловит его шерстяными лапами. Он никогда не оборачивается, чтобы посмотреть на того, кто поймал его. Он хороший мальчик. С ним весело играть. Больше всего мальчик любит самые ядовитые цветы, которые есть у Бездны. Они, яркие, пышные, тяжелыми гроздями свисают с темных стеблей, украшают россыпью гибкие, упругие лианы. Еще мальчик любит тварей с густым подшерстком. Бездна приносит ему их туши с белых земель мира демонов, и он долго возит по их подпаленным бокам рукой. Это странно приятно. Щекотно. Мальчик растет, его мать уменьшается. Она ложится на землю, и мальчик долго плачет. Но воды все равно не достаточно, чтобы под ней выросла мягкая трава, да и трава соль не любит. Бездна забирает его мать себе. Она не хочет больше есть разумных существ. Это больно и необратимо. Но мальчику слишком грустно. Бездна обнимает его теплотой оголенного нутра, накидывает на плечи шкуру одного из детей, оставшуюся после обеда другого ребенка. Она испачкана в крови, люди не любят кровь, но она с мягким подшерстком — мальчику нравится. Может быть, мальчик не человек. «Люди» — маленькие существа, умеющие до боли сложно мыслить — из мира людей и из мира демонов называют себя по-разному. Может быть, мальчик из мира демонов. Тогда он демон, а не человек. Демонам нравится кровь. А может, он полукровка. Одновременно и человек, и демон, подсказывает падший небожитель в брюхе. Или он просто не понимает, возражает маленькая матушка. Он умный мальчик, но совсем еще ребенок. Руками, клешнями, лапами Бездны она гладит мальчика — Бинхэ, зовет она — по кудрявым волосам, черным как смоль, и нежно улыбается окровавленными клыками. Потом мальчик долго, далеко идет. Останавливается, ложится с закрытыми глазами без движения, когда небо становится черным, и идет дальше, когда оно белеет. Может, он боится, что из дырочек-звезд кто-то увидит, что он жив, когда его маленькая матушка — уже нет. Но Бездна не позволит причинить ему вред. Он не один. Она провожает его до бесконечной лестницы в небо — дальше ей нельзя, слишком много людей, умеющих мыслить, слишком много света, жизни, перебивающих друг друга голосов. Бездна остается неподалеку, ждет. Проходит всего пару лет, прежде чем они встречаются снова. Бездна никогда не пропустила бы спуск Бинхэ с огромной горы, она ждала в каждом цуне вокруг, у каждой лесенки, у каждой полузаросшей тропинки, везде и всегда одновременно. Мальчик одет в белое, и он светится зелено-голубым так, что совсем не видно вкусной черной силы, и вокруг много других таких же зелено-голубых людей. Бездна смотрит издалека. Бездна ждет. Но Бинхэ не отходит от остальных, чтобы поговорить с ней; он слишком занят. Может быть, он не помнит. Для людей несколько лет — это много. Но не для Бездны. Ничего. Она подождет еще, подгадает момент получше. Месяц, год, три — ничтожны для нее, существующей вечно, везде и всегда, единой в прошлом, настоящем и будущем. Она заберет его себе у миров-близнецов, проглотить целиком в свои тёплые, мягкие недра, согреет, погладит, обнимет, вернет черный блеск, который затмили зелено-белым, и мальчику снова будет хорошо.